- Что значит "бессильны"? - сердито спросил Лапшин.

- Не значится княжество Шемаханское. Мы подняли все документы, всё, что только было мыслимо. Обозначен аул Шемаха, имеется Шемаханский уезд, но княжества по департаменту герольдии не числится и, смею вас уверить, никогда не числилось.

Лапшин усмехнулся.

- Ну нет, так нет, не велика пропажа. Пишите справку.

- Какую изволите справочку?

- Напишите то, что вы мне сейчас сказали, что, мол, нет и не было никакого княжества, а был только уезд. И подпишитесь оба.

Чиновники написали на плотной, уже пожелтевшей от времени бумаге требуемую справку, подписались с витиеватыми росчерками. Лапшин сунул бумагу в полевую сумку, встал.

- А мы? . . - неуверенно спросил один из чиновников. - Нам как, следовать за вами? Или пришлете конвой?

- Успокойтесь, граждане, и считайте себя в полной мере свободными. Можете следовать к себе на квартиры. Советская власть к вам претензий не имеет. Сами к себе претензии имейте, что всю жизнь занимались чепухой.

Он козырнул и вышел. До вечернего парохода оставалось порядочно времени. Шкиперы буксиров старались придерживаться расписания, но односторонне. Буксир никогда не уходил раньше положенного, но отвалить от стенки мог и на час, и на два позже, чем полагалось, - словом, лишь тогда, когда команда закончит все свои личные дела на берегу и пассажиров набьется столько, что хоть лезь на голову друг другу.

Лапшин направился на Гороховую, 2 - в Чека. Зашел в столовую и неожиданно встретил сотрудника кронштадской Чека - Цыганова. Белобрысый, курносый, абсолютно не соответствующий своей фамилии, Цыганов сидел за столом с видом человека, которому некуда спешить.

- Прохлаждаешься? - удивился Лапшин. - За каким лешим тебя прислали?

- Приказано доставить к товарищу Вышеславцеву секретного заключенного, - с удовольствием доложил Цыганов.

- Секретного? Это что за персона? Где он?

- Вот этого пока установить не удалось. Дожидаюсь. Тут я привез бумажонку одну, расписку на принятие заключенного, препровожденного из Кронштадта в Питер. А кем выдана расписка, какая фамилия у арестованного, этого мы не знаем. Расписку отдали пока в лабораторию, пущай там проанализируют по-научному.

- Один приехал? - спросил Лапшин.

- С Сенькой Мухиным. Этот не меньше, как на неделю. У него задание: собрать весь материал по контрабандистам, которые шляются через финскую границу, - охотно сообщил Цыганов.

- Ишь как! Выходит, вся кронштадтская Чека в бегах, - поддел Лапшин.

_ Ага! - кивнул Цыганов. - Еще двоих отправили на форт номер четыре. Переобмундировали, как рядовых военморов, и послали вроде как пополнение, взамен убывших по болезни...

Буксир тащился до Кронштадта мучительно медленно. Ночи уже давно стали темные, на берегах редко-редко где блеснет огонек. Всюду комендантский час, всюду жители норовят пораньше залечь спать. Время тревожное, военное. Даже бакены на фарватере и те погашены. Только из трубы летят искры из-за сырых дров, которыми топят буксир. Искры падают на одежду, прожигают дыры. Пассажиры то и дело, ругаясь, гасят их друг на друге. Да еще высоко в небе кувыркается среди туч чахлая половинка луны. Совсем осень, мозгло, холодно, ветер прохватывает, несмотря на плотную куртку. Вот разве что стоишь в толпе, от этого тепло. Военморы, возвращавшиеся из увольнения, сердитыми, хриплыми голосами тянули песню. На носу пели одно, на корме другое. Поэтому середина молчала.

Рядом с Лапшиным разговаривали два военспеца.

- Представляете удивление людей на фортах? - рассказывал один, помоложе. - Светает, только что поднялся туман, и вдруг видят: по мелководью прет на них большой корабль с орудийными башнями, с солидной артиллерией. На гафеле у этого чудовища болтается Юнион-Джек.

Лапшин знал, что Юнион-Джек - фамильярное прозвище английского флага, на котором соединен прямой крест святого Георгия, небесного покровителя Англии, и косой крест святого Андрея, заступника Шотландии. Знал он и то, о чем сейчас толкуют эти военспецы.

Еще до его командировки в Питер перед кронштадтскими фортами появился английский монитор "Эребес", вооруженный пятнадцатидюймовыми пушками. Англичане пригнали этот приспособленный для плавания по мелководью корабль от самых берегов Африки, хотя дальний поход монитора через Атлантику в неблагоприятное осеннее время представлял для корабля большую опасность, он легко мог перевернуться.

Монитор неожиданно открыл огонь. Пятнадцатидюймовые снаряды полетели в сторону Кронштадта, но, к счастью, легли не в город, а в воду и в пустынную, болотистую часть острова. И тогда ответила артиллерия фортов. Монитор получил несколько пробоин и, густо дымя, с трудом убрался в Финляндию на капитальный ремонт. Это была попытка отомстить за провал налета катеров. Месть не удалась.

- Старик-то Ведерников свое дело знает, - ухмыльнулся пожилой военный. - А ведь сколько было споров! Зачем сохранять на батареях устарелую артиллерию времен наших дедушек?! Надо модернизировать, надо обновлять. Вы, кстати, сами видали эти пушки образца 1871 года на лафетах Дурлахера? Презабавная штука. Орудия огромные, лафет стоит еще на этакой косой станине. При каждом выстреле пушка катится назад по станине, вроде как взбирается по наклонной горке, пока не упрется в амортизаторы. Ну, конечно, от того, что этакая тысячепудовая малютка катается взад-вперед, сила отдачи гасится. Но скорострельность!.. Однако у этих старинных пушек есть одно преимущество, его-то Ведерников и имел в виду.

- Какое же преимущество? - поинтересовался молодой.

- Ничтожный по сравнению с более современными орудиями эллипс рассеивания. Один снаряд ложится возле другого. Понимаете, как это важно? Потому монитор накрыли буквально с первого залпа.

- Извините, - вмешался в разговор Лапшин. - Ведерников... Знакомая что-то фамилия. Напомните, кто это? Я в Кронштадте недавно.

- О-о, это примечательная личность. Бывший генерал-лейтенант, инспектор крепостной артиллерии, величайший знаток своего дела. Неподкупной честности человек. Патриот. Он на самого адмирала Вирена однажды в сердцах замахнулся костылем. Характерец! . . Ему сейчас уже, кажется, под восемьдесят. Давным-давно в отставке, но продолжает консультировать. Ежедневно является в артиллерийское управление. Уверяю вас, что сейчас, когда наступал Юденич, Ведерников свое дело сделал, чем-нибудь да помог. И племянник у него очень достойный молодой человек. Насколько я знаю, командует сторожевым кораблем.

... Несмотря на позднее время, Аапшин застал Вышеславцева на работе. Узнав, что никакого княжества Шемаханского в делах герольдии не обнаружилось, Вышеславцев не огорчился.

- Я так и думал, товарищ Лапшин. Это упрощает дело. Значит, князь Шемаханский самозванец. И то, что вы мне рассказали про Ведерникова, тоже очень интересно. Я, например, не знал, что на фортах специально оставили часть устарелой артиллерии. Весьма, весьма любопытно. И старик - колоритная фигура. Впрочем, о нем мы знали. А про Ведерникова-младшего еще рановато делать окончательные выводы. С ним еще не все ясно...

Цыганов с "секретным заключенным" прибыл на следующее утро. Вызванный в кабинет Вышеславцева Лапшин, давно привыкший ничему не удивляться, ахнул, увидев сидящего в кресле Ведерникова, Николая Николаевича, командира "Гориславы".

Таким его, вероятно, никто никогда не видел. Куда девалась щеголеватая аккуратность моряка! Человек, сидевший в кресле, оброс щетиной, китель был смят, брюки гармошкой. Он похудел до неузнаваемости, запавшие глаза смотрели хмуро, сверкали лихорадочным блеском. Лапшин машинально провел рукой по собственной щеке - сейчас, с утра, он был гладко выбрит.

- Нам лишь случайно удалось узнать, куда вас законопатили, - объяснял Вышеславцев. - Ведь надо же! Посадить военного моряка в какой-то бывший полицейский участок, где содержатся хулиганы и уличные грабители, да и то только до начала следствия.

Ведерников судорожно вздохнул.

- Когда разрешите вручить вам рапорт об отставке? - сказал он своим высоким, теперь немного хрипловатым голосом. Вышеславцев покачал головой.

- Комиссар "Гориславы" утверждает, что лучше вас командира у них не было. Он один не верил в то, что вы дезертировали, и требовал детального расследования.

- Федяшин?! - Ведерников был поражен. - Но ведь мы же с ним чуть не на ножах! Он хватался за кобуру!

- Он бы вас и пристрелил, если б счел изменником, - улыбнулся Вышеславцев. - Но вы все же сумели завоевать его доверие. Так что вам придется еще поработать вместе. На "Гориславе" вас ждут. А теперь рассказывайте: что, собственно, произошло?

- Меньше всего я сам понимаю... Здесь, в Кронштадте, служит мой давнишний знакомый, бывший капитан второго ранга, Альфонс де Кутансе. Впрочем, это неполная фамилия. Род его происходит не то из Испании, не то из Португалии. Там принято давать сложные имена и фамилии. Мы никогда не" были особенно близки, во-первых, потому, что Кутансе на двенадцать лет старше меня, а во-вторых, потому, что он большую часть жизни провел за границей в качестве нашего морского агента.

- Агента? - насторожился Лапшин.

- Так прежде называли морского атташе. Насколько я знаю, во время войны он служил в Скандинавии и был посредником между Россией и ее союзниками, Англией и Францией. После революции Кутансе вернулся в Россию, так как его отозвали еще при Керенском. Что он делает в Кронштадте, я как-то не удосужился узнать, но встречались мы два раза. Он заходил ко мне на "Гориславу". И вот тут мы повздорили. Нет, не повздорили, это был глубоко принципиальный разговор. Кутансе в восхищении от английских порядков, от английских нравов. А я знаю и знал всегда, что русские моряки ни в чем не уступают англичанам. Вот один пример: английские минные заграждения ни к черту не годились. Англичане пригласили русских офицеров и унтер-офицеров на помощь, закупили русские мины, и только после этого их заграждения стали опасны для немцев. И еще я твердо верю в то, что наши корабли лучше английских, и наши знания... Вышеславцев кивнул.

- Да... Россия извлекла уроки из неудач японской войны. А англичан, насколько я знаю, их неудачи мало чему научили. Впрочем, продолжайте.

- Так вот, мы разошлись с Кутансе, и я попросил его больше не приходить.

- А больше вы ни о чем не говорили? - спросил Вышеславцев.

Ведерников напряженно сдвинул брови, потер лоб.

- Видите ли, - продолжал он, - на основании этого разговора я, собственно, не мог бы его ни в чем уличить, кроме как в симпатиях к иностранному флоту. Но оттенки... все дело в оттенках. Для меня англичане враги, с которыми мы сейчас воюем. Так же как враги все белые, хотя среди белых есть мои однокашники и бывшие друзья по корпусу. А для Кутансе...

- Для Кутанова, - поправил Вышеславцев. - Теперь он выбрал себе эту фамилию. И он уже не Альфонс, а Александр. Ведерников удивленно посмотрел на Вышеславцева.

- Ну, пусть Кутанов... Так вот, я почувствовал, я как-то это понял, что мои враги - его друзья.

- Правильно, - кивнул Вышеславцев. - Бывший капитан первого ранга Гриневич тоже прекратил знакомство с Кутановым из-за его непатриотических высказываний. Но Кутанов понял это просто как проявление излишней осторожности, так как они беседовали при свидетелях. И Кутанов сделал вторичную попытку еще раз увидеться с Гриневичем и даже попросил устроить ему перевод по службе в отдел штаба, возглавляемый Гриневичем.

Вышеславцев помедлил и добавил: - В отдел, ведающий минными заграждениями... Да, если б Кутанов попал в этот отдел, к нам бы, наверное, пожаловали не катера, а корабли покрупнее. Туманных дней на Балтике много. Хорошо зная проходы, можно рискнуть незаметно пробраться между фортами. Ну, это неосуществленные планы. Но мы уклонились в сторону. Слушаю вас.

- И вот на следующий день, - продолжал Ведерников, - после налета катеров приводят с берега ревизора, молодого человека, не очень умного. Я приглашаю его в каюту, по лиду у него течет кровь, и представьте, этот самый Глинский что-то бормочет про какого-то князя Шемаханского: дескать, это он распорядился увести боны заграждения. Я спросил, кто такой князь Шемаханский, и оказалось, что Глинский так титулует Кутанова. И тут я поступил так, как, по моим понятиям, должен был поступить командир корабля. Арестовал ревизора и отправился в штаб.

- А дальше...

- Дальше произошло невероятное. Человек, непосредственно отвечающий за оборону Кронштадта, выслушав меня, сразу же вызывает каких-то матросов охраны, меня, как напроказившего кадета, запирают в подвал, а к вечеру катером везут в Петроград и запихивают в эту каталажку!

- Замком по морде! - усмехнулся Вышеславцев. - Так это называется?

Но Ведерникову было не до шуток.

- Да, совершенно верно! Как вы угадали? Арестовал меня заместитель командира по морским делам, Венкстрем. А в Петрограде принял под расписку какой-то пьяный тип, по манере разговаривать подражающий гвардейскому грассированию, этакому, знаете, неинтеллигентному растягиванию слов с проглатыванием согласных.

- Авдеев! - выкрикнул Цыганов, сидевший возле двери. - Бывший жандармский ротмистр. Это уже выяснено.

- Видите, какая прелестная компания, - серьезно сказал Вышеславцев. - А догадаться было нетрудно. Кто, кроме человека, люто ненавидящего новые порядки, придумает для себя такое шутовское название своей должности? Для этого надо презирать всех окружающих, надо ни во что не ставить советских работников, надо считать всех профанами. Мы на этого "по морде", ставленника Зиновьева, обратили внимание сразу, как только он прибыл и наклеил на двери своего кабинета собственноручно начертанное название своей должности.

Ведерников выглядел очень утомленным, больным, и Вышеславцеву хотелось поскорее отпустить его. Но предстояло выяснить еще один вопрос.

- Скажите, вы когда-нибудь слышали о таком человеке? Зовут его Яков Захарович, фамилия Лямин, работал он мастером на судостроительном заводе.

Ведерников вдруг начал краснеть. Краснел он мучительно и при этом смущенно улыбался.

- Якова Захаровича я знаю отлично. Только он не просто заводской мастер, он обер-мастер. Он лучший из всех мастеров. Но мне с ним не повезло. Знаете, в классах Морского училища "хорошим тоном" среди мальчишек считалось пренебрежение техникой. Мы, мол, будущие офицеры, наше дело командовать с мостика, а в машине пусть возятся "духи" - машинисты и инженерия офицеры-техники. Механики - это черная кость, до каких бы чинов они ни дослужились, им не дано командовать кораблем. Я по молодости тоже так считал. Но корпусное начальство уже начало смотреть на дело иначе. После русско-японской войны корабли стали сложными инженерными сооружениями, морские офицеры обязаны были приобрести хотя бы самые элементарные технические сведения. Поэтому выпускные экзамены по корабельной архитектуре мы сдавали не в классе, а на заводе, непосредственно на достраивающихся кораблях. Я учился хорошо, умел читать чертежи и рассказывал о "наборе" корабля довольно толково. А потом мы пришли на этот корабль, спустились вниз, и преподаватель попросил сличить чертеж с тем, что мы видим. Я уж не помню почему, от волнения или по какой-нибудь другой причине, но отвечал я, стоя под лампочкой и разглядывая чертеж. И преподаватель, тоже, видимо, уставший, стоял рядом и одобрительно кивал. Вдруг кто-то осторожно взял меня за рукав, повернул и направил вперед луч электрического фонаря. И тут оказалось, что набор корпуса строящегося эскадренного миноносца имеет значительные расхождения с типовыми чертежами. Головной корабль серии во время испытаний показал недостаточную прочность, и остальные корабли этой серии стали строить с дополнительными креплениями носовой части. Но я этого не знал. А язычок у мастера был острый, как бритва, и разрешалось ему много. Словом, один из гардемаринов стал в этот день мишенью для общих шуток. Встречались мы и потом, и каждый раз ехидный старик не упускал случая меня поддеть, хотя, в общем, отношения у нас были хорошие.

- Когда вы его видели в последний раз? - задал вопрос Лапшин.

- Я его видел здесь, в Кронштадте, у нас в дивизионе. Он зачем-то приходил к комиссару дивизиона Янису. Видимо, они кончили беседовать и поднялись наверх. А я и командир дивизиона Аненков в это время были в рубке. Я пришел с какими-то деловыми бумагами. И, знаете, мне не захотелось попадаться на глаза Якову Захаровичу. Узнав, что я командую кораблем, он бы, наверное, извел меня своими не особенно остроумными шуточками.

...Как только за командиром "Гориславы" затворилась дверь и смолкли его шаги в глубине коридора, Лапшин взорвался.

- Вот субчик! Так я ему и поверил, что он, взрослый человек, командир корабля, испугался насмешечек! Ведь это липа! Неприкрытая липа! Просто им надо было убрать Якова Захаровича, и все. А ты еще вежливо просишь его побыть несколько деньков у нас или лечь в госпиталь на усиленные харчи.

Вышеславцев постучал тупым концом карандаша по столу.

- Спокойно, товарищ Лапшин, спокойно. Мы подходим к одному и тому же делу с разных концов. Ты - с позиций классового чутья, а я - логически. Но в нашем деле нужно и то, и другое: и логика, и классовое чутье. И талант, если хочешь знать. Особенный талант в разгадывании людей. Вот садись-ка, и потолкуем. Ты видел, как убили Якова Захаровича, ты это переживал, и ты более непримирим, чем я. А теперь давай логически. Чем мог напугать этот бедный старичок заговорщиков?

- Ну это же яснее ясного! Он их разоблачил, разоблачил происки мировой Антанты и международной буржуазии, выразившиеся в потоплении советского крейсера.

Вышеславцев опять постучал по столу карандашом.

- Стоп! Здесь не митинг, агитировать никого не надо. Вернемся к Якову Захаровичу. Ты говоришь, боялись разоблачения? Так ведь они уже были разоблачены. Янис, по нашему заданию, побывал у всех членов аварийной комиссии, беседовал с каждым с глазу на глаз. И выяснилось, что двое написали свое особое мнение и приложили его к акту, то есть написали, что корабль торпедирован. И остальные члены комиссии в общем не возражали. Но председатель поосторожничал, и в акте сказано глухо: "в результате произошедшего взрыва". Мы установили, что эти "особые мнения", которым положено было находиться в делах штаба, там не находятся; то ли изъяты позже, то ли вообще не были положены. Но на оборотной стороне папки с подшивкой есть какая-то переправленная надпись. Вот над этой надписью сейчас колдуют специалисты. Прочтут, может быть, и нам станет многое ясно. Видишь, вопрос со смертью Якова Захаровича не так прост. Может быть, действительно боялись лишнего шума, может быть, просто решили мстить. Страсти в классовой борьбе играют далеко не последнюю роль. Теперь с Ведерниковым. Они с Федяшиным цапались не раз, и цапались потому, что Ведерников крайне самолюбив. Да и молод он еще очень. Вот и в случае с Яковом Захаровичем ведерниковское самолюбие взыграло, побоялся насмешек. Лапшин устало махнул рукой.

- Ладно, убедил. Хватит о Ведерникове. Вот, понимаешь, не дает мне покоя эта история с бонами заграждения. Почему срочный ремонт понадобился именно в ту ночь, когда произошел налет катеров? Кто отдал распоряжение увести боны?

Вышеславцев вздохнул.

- Да, таинственное дело. В конторе военного порта мне показали телефонограмму. Телефонограмма была передана от имени командира. А командир-то, оказывается, уже вторую неделю как слег в тифу. В тот день, когда передавали телефонограмму, этот командир метался в бреду и, конечно, никаких служебных приказов отдавать не мог.

- Но, может быть, он подписал эту бумажку заранее? - высказал предположение Лапшин. - Подлинник телефонограммы нашли?

- Нет, не нашли. В книге регистрации телефонограмм никаких следов не нашлось, а дежурные телефонисты клялись, что они такого текста не передавали. Чувствую я, что след ведет в штаб.

- Конечно, в штаб! - Лапшин вскочил и забегал по комнате. - Надо их всех там проверять-перепроверять! Там главные контрики засели!

Вышеславцев тоже поднялся.

- Знаешь что, друг, пора нам идти отдыхать. Завтра с утра начнем разбираться в этом деле. Все равно еще несколько дней у нас руки будут связаны. Без разрешения Военного совета до такой персоны, как "замком по морде", не доберешься.

Хилый паровозик с большой трубой в форме воронки тащил поездной состав не больно резво. Уж слишком часты были остановки. После каждой остановки паровозик отфыркивался паром, пронзительно свистел, ухал и, попыхтев, как бы набирая силы, медленно трогался дальше.

Сеня Мухин и его молчаливый спутник неотрывно глядели в узкое окошко. Железная дорога была проложена почти по самому берегу, лишь изредка лесок или разбежавшийся поселок закрывали залив. На серой глади залива ленивыми тушами разлеглись кронштадтские форты. Сам Кронштадт ближе всего к Лисьему Носу, но Мухин знал - шлюпка с форта № 4 ходит в сторону Сестро-рецка, пристает в пустынном месте за Дубками. С чего бы это? Ежели подходить к задаче экономически, то решение что-то не получается. Менять на картошку штаны, форменки и бельишко выгоднее как раз возле Лисьего Носа. У питерских франтов, проще говоря, у уличной шпаны, матросские клеши и тельняшки в моде. Это ценный товар. В Сестрорецке, положим, есть рынок, и в Сестро-рецке тоже можно достать картошку, хозяйки держат коровенок... Но в Сестрорецке сейчас живут одни заводские, народ суровый, строгий. Там издавна рабочие династии, отцы следят, чтобы молодежь не больно избаловалась. Ладно, сегодня многое выяснится. Мухин уже ездил сюда, кое с кем договорился, чтобы помогли.

Поезд наконец подошел к Сестрорецку. Мухин и сотрудник Петроградской Чека, Айно Вироллайнен, приданный ему в помощь, вышли на перрон. Моросил мелкий, как водяная пыль, дождичек, темные тучи висели чуть не над самыми соснами. Только успели пройти первый переулок, как из калитки вышел немолодой, солидного вида рабочий.

- Зайдешь, товарищ Мухин, или побеседуем на ходу?

- А на ходу можно?

Рабочий ускорил шаг и пошел рядом с Мухиным.

- В общем то, что от нас требовалось, мы вроде выполнили. Ребята установили дежурство. Как заметят в заливе шлюпку, так на берегу полным-полно рыболовов. А возле старших детвора.

Мухин усмехнулся.

- Ну и как? Рыбка ловится? Рабочий засмеялся.

- В общем, конечно, какая там ловля. Уж если ловить рыбу, так на озере. Ну да ладно, рыбка - вопрос посторонний. Выяснили мы, что матросам одна забота - попасть на гулянку к нашим девчатам. У нас ведь клуб. Вот они все туда и дуют. Ссорятся, кому возле шлюпки дежурить.

Мухин выжидательно молчал. Помолчал и рабочий.

- Но клуб для молодежи, а вот старшой у них, тот времени не теряет. Прямым ходом дует через поселок, мимо кладбища - и к финнам.

- Как так к финнам? - спросил молчавший до сих пор Ви-роллайнен. - Где есть финны?

- *- А вон с той стороны, ближе к Дубкам. Там целый поселок. И все родственники между собой.

- К Кесконнену? - спросил Мухин недоверчиво. - Да что у него, на ногах крылья? Туда ж переть и переть. По карте, так километров пять, а то и все семь. Столько времени шлюпка ждать не будет.

Рабочий махнул рукой.

- Нет, это дело проще. В Ермоловке, у вдовы Анциферовой, берет одноколку, и Анцифериха его и везет к своему отцу. Лошадки у них резвые.

- А как установлено, что именно к Кесконнену? - настаивал Мухин. Только на том основании, что Анциферова дочь какого-то Кесконнена?

Рабочий кивнул.