- Друг мой, примерно столько же воинов было в древней Персии у царя Дария, даже больше. Об этом сообщает Геродот. А Дарий воевал со скифами, но не смог их покорить. Не смог - с семисоттысячным войском, превосходящим всю мощь Асгарда! Зато позднее скифы овладели именно землей древней Персии и построили Асгард.

- Это интересно: даже численность войска осталась у исландцев той же, что в древней Персии, эта почти сказочная цифра понравилась скифам. И дошла до Исландии.

Было два часа ночи, когда я проводил профессора до стоянки такси. Зачастил мелкий дождь. Он молодцевато вспрыгнул на сиденье машины. Я возвращался домой. Пахло сырой землей. Плечи мои стали мокрыми. Дома я сжал голову ладонями и вспоминал все, что я мог бы рассказать Шумскому в ответ на вопрос о магии,- но так и не сказал ни слова. Проявил осторожность? Нет, не так. Пусть это останется пока со мной. Я еще не во всем разобрался. Такой был настрой.

Ключ к нерассказанному - кельтский крест. Просто так я не повесил бы его у самого окна. Повинуясь неожиданному импульсу, я снял телефонную трубку. Набрал номер. Он был уже дома. Во мне что-то изменилось.

- Я позвонил вам не только для того, чтобы узнать, как вы добрались.

- Спасибо. Спать не хочется. Расскажите что-нибудь такое, о чем я даже догадаться не смогу.

- Одну минуту. Мне не хотелось... об этом, но так и быть, пусть это вам будет сниться в ваших магических снах.

Я раскрыл большую тетрадь с моими записями и вырезками из газет. Дождь освежил меня. Так я объяснил возникший импульс. Я прочитал ему для начала кое-что из дорожной хроники. Вот это:

"Наша патрульная машина возвращалась после рабочего дня. Вдруг откуда ни возьмись выскочил "опель" и через сплошную осевую пошел на обгон. Его скорость ошеломила нас. Подрезая путь другим машинам, он едва не столкнул в кювет встречный "Москвич".

- Да что тут происходит! - вырвалось у моего напарника, и он тут же прибавил газ, включил маячок и сирену.- Это или опасный преступник, или пьяный.

Мы оба понимали это.

Мотор нашей патрульной "канарейки" надсадно завыл, но "опель" как хищная птица несся, казалось, не касаясь колесами шоссе. Он с каждым мгновением уходил все дальше. Разрыв между машинами так увеличился, что и номер рассмотреть не удалось. Я связался по рации с ближайшим постом. Треск, шипение, отдельные слова. В общем, сплошной шум. Нас не поняли. Настойчивый мой напарник продолжал преследование, хотя машина уже скрылась из виду. Наш расчет строился на новом сеансе связи - с любым из окрестных постов. Вот наконец это удалось. Волнуясь, сообщаю о своих впечатлениях, довольно незаурядных способностях нарушителя, высказываю догадку, что это очень опасный рецидивист. Чуть ли не приписываю ему способность заглушать радиопередачу в нашем канале с помощью контрабандной аппаратуры. Напарник разворачивает машину, останавливает меня: "Хватит, мы сделали свое дело! Я выключаю рацию".

- Интересно,- слышу я в трубке голос Шумского.- Что же дальше?

- Почему вы не спросите, когда это произошло?

- В год открытия Асгарда, разумеется.

- Не совсем так. В год смерти.

-...несостоявшейся, к счастью.

- Нет, состоявшейся. В том году, то есть в семьдесят третьем, погиб один человек. И случилось это в тот же день и в тот же почти час, когда я увидел небесный город. И у него, представьте, рулевое колесо машины было в виде кельтского креста. Он сам сделал его, точнее, оно было изготовлено по его чертежам. Вы, профессор, со свойственной вам проницательностью можете тут же предположить, что он верил древним предсказаниям, гороскопу друидов, которые были хранителями кельтской мудрости и вообще магии. И будете правы. Помимо этого, он верил также в Атлантиду, в то, что она погибла в срок, названный египетскими жрецами и с их слов Платоном, а также в то, что двенадцать тысяч лет, прошедшие с тех пор, это магический срок, когда события могут повторяться. Какие события - могу пояснить. Они связаны с поверьями древних этрусков. Действительно они утверждали, что все возвращается как бы к истоку, и мера этого цикла - именно двенадцать тысяч лет. Ну вот, человек этот знал, что столица атлантов планом своим сходна с магической фигурой кельтов. Жрецы египетского города Саиса рассказали когда-то, что главный город Атлантиды был уничтожен небесным огнем. Это, конечно, астероид или очень крупный метеорит. Тут и разгадка. Двенадцать тысяч лет назад небесный огонь поразил город. А в семьдесят третьем пуля попала почти в самый центр рулевого колеса, выполненного в виде той же магической фигуры. Но вот тот человек, зная в общем-то законы повторения событий, не мог, разумеется, допустить и мысли, что этот повтор будет буквальным, по всей форме, и произойдет это с его машиной и с ним самим. Ведь он во время перестрелки прижался лицом именно к рулевому колесу, словно ища защиты. И был убит.

- Это трагедия. Я верю. И причина мне ясна. Пуля была лишь уменьшенной копией метеорита, угодившего тогда в творение рук атлантов. События повторились. Но почему он?

- Он единственный, кто верил. И доказал эту веру. Колесо и крест. Но если бы даже ему кто-нибудь предсказал бы такой конец, он, вероятнее всего, улыбнулся бы в ответ. Так ведь не бывает. Но в тот раз это было. Было!

- И вы, разумеется, не зря прочитали мне отчет о дорожном происшествии...

- Не зря. Машина преступников ушла от первой погони, но не ушла от второй. На шоссе завязалась перестрелка. Этот человек попал, образно говоря, между двух огней. Пуля рецидивистов оказалась смертельной. Произошло это ближе к вечеру, в тот осенний день, когда далеко-далеко море не пускало меня к берегу. Но потом все же само вынесло на гальку, перебросив через камень. Что это? Подумайте. Жду вашего анализа случившегося. Не спешите. Это магия, о которой вы спрашивали. Если, конечно, вы не считаете сам Асгард имеющим отношение к той же магии. А может быть, на ваш взгляд, и он тоже имеет к ней отношение?

- Теперь моя очередь, друг мой, сообщить нечто подобное. Молодой Шаляпин жил на чердаке в каморке. Ни он сам, ни его знакомые не смогли бы даже предположить, что он будет великим певцом. Это и присниться не могло. Тогда будущий король оперной сцены еще не спел ни одной арии даже во сне. Более того, он вообще не пробовал еще петь. На хлеб он зарабатывал рассказами и сказками в трактирах. Да читал по памяти сказки. Все. Однажды шел мимо магазина, в витрине которого красовалось позолоченное кресло. И вот, неожиданно для себя, на немногие свои рубли Шаляпин покупает это кресло, пристраивает его на своем чердаке. И по ночам - по ночам! - пробуждаясь ото сна, садится в кресло, и ему кажется, что он в театре, ему рукоплещут и звучит музыка. Магия. Конкретно: симпатическая магия, подобное вызывает свое подобие к жизни. А вот трагедия, о деталях которой мало кто знает. Молодой писатель Вампилов на лодочной прогулке у истока Ангары, берущей начало, как известно, в Байкале. В лодке с ним приятель. Приятель снимает сибирского писателя кинокамерой. Но только переворачивает камеру так, что на будущих кадрах и лодка, и Вампилов тоже переворачиваются. Молодому сибирскому писателю эта шутка приятеля правится. Он улыбается. Несчастье происходит в следующий раз. Камеры уже нет. Но есть лодка и Байкал. Лодка переворачивается - теперь уже без камеры. Саша Вампилов тонет. Магия. Конечно, это моя точка зрения, друг мой. Была и реальная причина - бревно, оставшееся после сплава, топляк. Но это лишь видимое, поверхностное... На самом деле и топляк, на который наткнулась лодка, и камера - только звенья одной цепи. Главный закон магии сформулировал я. Он звучит так: чудес не бывает, по крайней мере, с точки зрения объективного наблюдателя.

ШАМАНИЙ КАМЕНЬ

К истории с Вампиловым я добавил бы мои личные впечатления. В восемьдесят четвертом я летел в Иркутск с Владимиром Тендряковым. Мы сидели рядом, в салоне, даже хлебнули по двести пятьдесят граммов водки. Я рассказывал ему об этрусках, об их трояно-фракийской первой родине, о том, как они и венеды пришли в Италию, но не все, а только их часть, а другая часть дала начало русам и славянам.

В Иркутске бродили вечерами по берегу Ангары. Тендряков рассказывал о войне, о замысле фантастической повести: на Венере люди и роботы строили линии связи, в конце концов доходя до противостояния. Это была последняя в его жизни весна.

В погожий день нас повезли, как гостей, в ресторан на сопке, над Байкалом. Там недалеко исток Ангары, огромная полынья не замерзает, потому что река тянет воду и из глубин озера подходят вместо нее довольно теплые струи. Тут зимуют десять тысяч уток.

- Что это? - спросил я, увидев черную глыбу посреди полыньи.

- Шаманий камень, - был ответ сопровождавшего нас сотрудника этнографического музея.

Владимир Тендряков подарил, помнится, ему свою книгу.

Я же невольно оглядывался на эту глыбу, с которой связаны поверья, и невольно потом, особенно после разговора с профессором, задавал себе вопрос: уж не магия ли в самом деле повинна в гибели писателя Вампилова, не Шаманий ли камень превратил поворот кинокамеры в трагедию?

Не знаю, не знаю... Зато остались воспоминания о том, что произошло в семьдесят третьем. Именно в разговорах с Шумским складывалась цельная картина. Даже для меня самого интересно понять все снова, в целом.

И как всегда в таких случаях - сон не приходил сразу. Я лежал с открытыми глазами. Боялся бодрых громких голосов на заре, шума машин. Снова, как некогда, я видел золотой свет над рощей Гласир. Она занимала все пространство моего воображения, и в фокусе его, кроме пурпура крон, я видел малиновые, уходившие в неизвестность волшебные стены сказочного мира. Я нередко думал: это все равно легенда. Точно такое на земле не создать. Хотя можно, конечно, построить дворцы и чертоги, поставить статуи богов, даже вырастить золотые деревья.

Валгалла - палаты Одина. Валькирии переносили туда души павших воинов. Но не только. Почему-то там оказываются и другие мертвые. Такие, как я... Значит, Асгард - город для всех.

Голову сжало невидимым обручем. Меня обожгло тогда, как будто горячий луч пересек мой правый висок. И тут же - левый. Сначала - образ.

Женщина. Но тогда я еще не был знаком с ней и вообще видел впервые: я шел, спешил к тому берегу, и она шла навстречу. Запомнилась она в тот день сразу: ее светлый жакет был расстегнут, и ветер, поднимавший волны на море, срывал с ее плеч жакет в ту минуту, когда я увидел ее. За ее плечами как будто бились два светлых крыла. Я оглянулся ей вслед. Кажется, она остановилась. А я пошел туда, откуда отправился в мой заоблачный город и чуть было не остался в нем. Что еще там было? А, хижина по дороге на дикий пляж... Низкая, как помыслы подлецов, если говорить языком персидских поэтов, и узкая, как глаза тюрков, лачуга эта была сплетена из лозняка и обмазана глиной, дверь ее была открыта, словно взор прямодушного человека, а единственное окно было чистым, как помыслы праведных мужей. Но это слова, которые мне пришли в голову позднее. Сначала там, рядом с лачугой, я подумал: уж не из нее ли вышла эта женщина?

Или, скорее всего, вылетела на светлых своих крыльях цвета зеленоватого серебра.

Так вот, это все очень важно для меня сейчас, спустя годы. Пусть она просто красивая женщина. Но я встретил ее одну, незадолго до того моего купания! И она поэтому - крылатая валькирия. Непонятно, что мешало мне раньше, до рассказов Шумского, узнать истину. Узнать валькирию, посланную за мной. Эти вдохновенные прекрасные девы переносили умерших к Одину. Для пира, для молодецких забав и турниров с оружием в руках. Закономерно: там продолжалась та жизнь, которая считалась достойной и на земле. Вот только я был там безоружен, и могу поклясться, что там не было ни одного викинга с копьем, мечом или хотя бы кинжалом. Ничего не было, кроме удивительного пейзажа с червонными кронами и слабо прочерченных стен и кровель. Это для меня! Другие, быть может, встречали там и храбрых воинов, и оруженосцев, и даже виночерпиев. Каждый видит там свое. Даже валькирии разные. Моя была такой: темная волна волос, темные тонкие брови, прозрачные, как черный хрусталь, глаза, два бьющихся крыла серебристого жакета.

Я вспоминал до утра.

Что там было на берегу тогда? Лачуга. А ведь ее потом не стало. Через год, два, три и позднее я наведывался в эти края, но хитрой этой хибарки не встречал. Выходит, и берег тот был для меня одного в тот день? Может, снова попади в ту осень на тот же дикий пляж, я увидел бы хижину, но только желания купаться там у меня так и не появилось до конца отпуска - я уходил совсем в другую сторону. С валькирией вместе. Но это уже другая история. Да, я и не знал тогда, кто она.

И когда я свыкся с мыслью, что женщина эта - валькирия, несмотря на вполне земное имя, когда успел привыкнуть к утреннему шуму за окном и снова прилег с тайной надеждой уснуть, раздался телефонный звонок. Шумский Михаил Иванович изволил или рано проснуться, или совсем не почивать, как и я нынешней ночью. Уточнять я не стал. Он потребовал объяснений по поводу убийства человека в автомобиле с рулевым колесом в виде кельтского креста. А начал разговор с разоблачения. Разоблачал меня, называл дилетантом. Это относилось к моим якобы неправильным представлениям о столице Атлантиды.

- Вы хоть читали, друг мой, книгу Зайдлера в переводе с польского? стараясь быть корректным, спрашивал меня Шумский.- И если читали, почему не обратили внимания на рисунок, выполненный по описанию Платона? Там изображена эта самая столица атлантов, которая не давала мне спать в последнюю ночь. Но это не кельтский крест, как вы изволили выразиться. И даже не простой крест. Ничего общего, вы правильно меня поняли? Ничего общего с крестами всех видов и эпох нет у столицы атлантов!

- Профессор,- обратился я к нему с подчеркнутой учтивостью, - вы разговариваете с человеком, у которого нет докторской степени, но позвольте заметить, что в отличие от докторов и магистров истории, отечественных и зарубежных, я не только прочитал все книги Страбона, но еще и девять книг Геродота, чего не сделал ни один из тридцати опрошенных мной историков, считающих, отмечу во имя справедливости, Геродота отцом их науки. Но если я прочитал эти начальные двадцать шесть книг и даже понял их, в отличие от тех же наших коллег, то неужели вы думаете, что я не разобрался всего лишь в двух диалогах Платона, где описана Атлантида?

- Ну, я не совсем так выразился,- смягчился Шумский.- Но все же, в чем дело? Я вдруг обнаружил на своей полке книжку Зайдлера. И там - схема. Что это?..

- Отвечу вам по памяти, коллега. В популярной книге Зайдлера, польского атлантолога, действительно изображена схема столицы атлантов. И автор ссылается на Платона. На самом деле ничего общего между описанием Платона и схемой Зайдлера нет, если не считать кольцевых каналов, окружающих царский дворец атлантов и центр города. А Платон писал, между прочим, о мостах, переброшенных через эти кольца каналов. Их нет у Зайдлера. И старый грек не забыл о радиальных каналах, которые, по его словам, то ли примыкали к этим мостам, то ли шли под ними. Скорее всего, верно второе, потому что он сообщает, как земляные валы между кольцевыми каналами прорезали именно для того, чтобы провести водные радиусы. Вы понимаете меня? Ничего этого у Зайдлера нет, он даже не вспоминает о радиусах, кроме одного, который описан Платоном особо. Ну а теперь нужно разобраться, что имел в виду Платон. Уж если он пишет о нескольких радиусах, то будьте уверены: их четыре. Четыре луча у схемы этрусских городов, они образуют направления юг - север, запад - восток. Так же обстояло дело у инков по ту сторону океана. А это возможные преемники культуры атлантов. Так что "С добрым утром!" и забудем о бессонной ночи. Идет?

- Идет. Второе... помните? О человеке?

- Помню. Об этом человеке в автомобиле я узнал после событий, узнал случайно. Рассказал вам все. Вы же хотели магии?

- Благодарю.

ЛЮБОВЬ К ВАЛЬКИРИИ

У валькирии был довольно растерянный вид, когда я встретил ее во второй раз. Это было тоже на берегу. Я спросил ее имя. Она не назвала его. И улыбнулась. Улыбка была тоже растерянная какая-то и потому неожиданная. Что-то во мне озадачило ее. Валькирия не могла иначе. Нами руководила внешняя сила. Все изучают знаки Зодиака и верят. Но есть еще знак встречи с неизвестностью. Именно так. Я не знал, что она валькирия. Если бы я жил три тысячелетия назад, может быть, я стал бы первым, кто на основе древнейших преданий возродил к жизни этот мифологический образ. Я опоздал. Но у меня есть все основания завершить параллель между Лидией и валькирией. Особенно сейчас, когда калачакра - волшебное колесо древних - повернулась на некоторый угол.

Лицом к лицу лица не увидать. Поэт прав, В этом одна из главных тайн калачакры. Я шел за ней следом. Догнал. Куда-то приглашал - сразу в четыре места, наверное. Это-то уж объясняется не калачакрой, а смущением. Простительно. Меня бы поняли, если бы ее увидели тогда, семнадцать лет назад. Не уверен, правда, относительно литературных критиков. Нашли бы изъяны. Более уверен в критиках от искусства: у них шире диапазон восприятия. Прошло восемь дней со дня моего возвращения из Асгарда. Конечно, я еще не знал этого. Галлюцинации - и все, ничего другого для меня тогда не существовало.

Только теперь вот я обобщаю: уж не та ли самая воля в образе валькирии перенесла меня туда с берега, а потом раздумала и вернула?

Какая разница в уровнях восприятия сейчас и тогда!..

Когда мы оказались на пляже рядом, валькирия спросила:

- Откуда эти шрамы и ссадины?

Я ответил. Купался, мол, не совсем осторожно. Сейчас остался всего один заметный шрам и два поменьше. Это когда меня перебросило через камень. Я видел кровь на гальке, мои ноги кровоточили. Думаю, на камне были прикрепившиеся мидии. Их раковины очень острые. Судя по всему, на этих раковинах были какие-то полипы, я их видел много раз: белые маленькие ракушки поверх черной мантии мидий. Может быть, они помогли мне - шрамы были не такими глубокими.

Откуда она? Только читая "Старшую Эдду", я нашел похожее. Прорицательница вёльва рассказывает:

"Видела дом, далекий от солнца, на Берегу Мертвых, дверью на север; падали капли яда сквозь дымник, из змей живых сплетен этот дом".

Дверь той хижины действительно выходила на север. Что касается змей, то на них вполне похожи хворостины плетня, желтые и коричневые, иногда с крапинами и полосками. И потом, если бы дом не был сплетен из змей, которые расползлись, то как объяснить его исчезновение? Конечно, остается лазейка для острословов: это не дом, а хибарка, и ее снесли. Да будет им известно, что па Черноморском побережье тогда лачуг не сносили. Остается все же неясность, которая на удивление точно повторяет неясность с текстом "Старшей Эдды", ибо никому достоверно не известно, что за дом имела в виду вёльва и почему он исчезает в других текстах и песнях о богах и героях.

Раньше я этого не знал. Не обратил внимания и, на поразительное совпадение. В моем столе с тех давних пор хранится большой нож, который я купил в ларьке, справа по дороге на городской пляж. Дело в том, что в "Песне о Хельги, сыне Хьёрварда" мимо кургана скакали девять валькирий, и одна из них, самая статная, обратилась к Хельги: "Поздно ты, Хельги, воин могучий, казной завладеешь и Редульсвеллиром,- орел кричит рано,- коль будешь молчать; пусть даже мужество, Хельги, проявишь!"

В этих строках не все гладко с точки зрения стиля, но таковы особенности поэтических текстов того времени.

...И тут же красавица валькирия сообщает Хельги:

"Мечи лежат на Сигарсхольме, четырьмя там меньше пяти десятков, и есть один, лучший из лучших, золотом убран, - гибель для вражеских копий. С кольцом рукоять, храбрость в клинке, страх в острие помогут тому, чьим он станет. На лезвие змей окровавленный лег, другой же обвил хвостом рукоять".

Меч для Хельги, возлюбленного валькирии.

Нож для меня. Тоже подарок валькирии. Это ведь Лидия подвела меня к ларьку, который мне тогда не напомнил ни о местечке Сигарсхольм, ни о необходимости завладеть казной и Редульсвеллиром, то есть прекрасной землей. Два змея на мече - рисунки, украшающие его лезвие и рукоять. На моем ноже именно два завитка. И я не без изумления обнаружил позднее, что их надо понимать как стилизованные изображения змей. Мечей было сорок шесть. И в коробке было примерно столько же ножей. Сейчас я бы пересчитал их, это очень важно. А осталось только воспоминание: груда ножей в коробке. Один из них стал моим.

Помог ли мне подарок валькирии?

Конечно, нож пригодился. Но разве сам по себе факт совпадения с мотивом героической песни не дает оснований считать, что это и есть лучшая помощь, о какой только можно мечтать и наших условиях, когда казной владеют в силу родственных связей, да и Редульсвеллиром тоже. У меня же с этим очень, очень плохо.

Мы плескались в море под крутым берегом на всех диких пляжах даже после заката. И когда возвращались, то был уже голубой час, и нас ждали кофе и ужин (тогда в кафе еще кормили). Удивительное явление с точки зрения благосостояния: даже вечером можно было купить вино, сухой херес, мадеру, не говоря уже о хороших конфетах или мускатном винограде.

Валькирии не только в жизни, но и в древних сказаниях могут прекрасно совмещать свои небесные заботы с любовью. Совмещают же в самом справедливом обществе женщины свои земные дела и любовь, умудряясь иногда еще и рожать детей. А ведь это общество - тоже копия небесного, что подтверждается вековой мудростью, поскольку все началось с "Города солнца" Кампанеллы и "Утопии" Томаса Мора.

Итак, в древнем сказании о Хельги можно найти валькирию, открыто покровительствующую герою. Она же его возлюбленная.

Подчиняются валькирии Одину, участвуют в присуждении побед и распределении смертей в битвах. И не только переносят воинов в Валгаллу, но еще и подносят им питье, следят за пиршественным столом. Одну из валькирий верховный ас примерно наказал за то, что она отдала победу не тому, кому следовало. Это страшное наказание для валькирии: она больше не могла участвовать в битвах и обязательно должна была выйти замуж.

Их имена: Хильд - "битва", Херфьётур - "путы войска", Хлёкк - "шум битвы", Христ - "потрясающая", Мист - "туманная", Труд - "сила". Несколько имен скандинавистам понять и перевести не удалось до сих пор: Скёгуль, Гёль, Скеггьёльд, Гейрелуль (Гейрахёд), Радгрид и Рангрид, Регинлейв.

Лидии соответствуют имена: Христ, Труд, Мист. Больше всего идет ей первое имя. Я назвал ей эти имя в переводе на русский. Думаю, серебряная фигурка валькирии с острова Эланд в Швеции, хранящаяся в музее Стокгольма, дает представление о цвете того жакета, который напомнил мне о всех двенадцати или тринадцати девах (с Лидией - четырнадцати).

Но в музейных запасниках Ашхабада и Москвы я нашел крылатых дев, изображенных на монетах и печатях Парфии. Они женственнее, красивее, их крылья похожи на крылья ангелов.

...В ней самой были странности. Моей проницательности не хватало, чтобы понять ее сразу. Даже если бы я тогда же, в первые дни знакомства на юге, разгадал её, то не смог бы освободиться от чар. Она себе самой казалась живой статуей из мрамора. Но ни капли кокетства. Отстраненно наблюдая за мной в первый день нашего знакомства, она вовсе не думала отстраняться от известных всем нам знаков внимания к чарующе красивым женщинам. Казалось, что этих знаков мало и мне и ей. Мы оказались на дальней галечной полосе, где иногда появлялись первые робкие нудисты. Как только она узнала об этом - от меня же,то немедленно предложила последовать их примеру. Помню мою нерешительность, которую я скрывал от нее. Она была первой нудисткой, которую я видел рядом. Ее бюст, вся она казалась вдвое больше, чем в платье. Широкие плечи, широкие бедра, округлые глыбы голубоватого мрамора, чуть выше середины - треугольный кусок сверкающей смальты. Это тоже взгляд со стороны, не более того. Но что случилось потом! Поздним вечером я не мог отделаться от воспоминаний!..

Ее бюст занимал половину ширины гостиничного номера: и когда я понял, что это почти так без всяких прикрас, то последовала пауза, я замер на целую минуту, а спокойное выражение ее лица не изменилось, она даже подняла грудь, как бы не понимая меня. Ну и оказалось, что она готова к покровительству, откровенности, пониманию того, что моя застенчивость закономерна. Не вообще, а тогда, когда ее антрацитово-блестящий бюстгальтер упал мне на плечи, съехал на руки, и я почему-то неумело, машинально складывал его, а она с легкой улыбкой заметила:

- Только мнешь, уже поздно проявлять заботу по этой части. И это не складывается.

- Бывают исключения.

* * *

Движение калачакры передавалось нам. В один прекрасный день нас - меня и валькирию - можно было увидеть в парке Покровское-Стрешнево на лугу с белыми цветами, что в лощине за сосновой рощей. Тонкие стрекозы-стрелки садились на ее раскинутые руки, на темные волосы с сапфировым отливом. Справа от нас склон плотины, у водохранилища, казался голубым и далеким. Сочившаяся оттуда вода собиралась в ручей, над которым порхали белянки, а внизу, на зеркалах-плесах, метались их отражения.

Начиналась жизнь или уже близилась к завершению?

В тот день я не мог ответить на этот вопрос даже с ее помощью, потому что ответа быть не могло. Я лишь высказал свою гипотезу: в каждом дне повторяется прошлое, несколько других дней из десяти- или двадцатилетней давности, из детства, из юности, даже из предыдущей жизни души. К ним добавляется новое, немного из вчерашнего и сегодняшнего дня. Все это смешивается, окрашивая настроение. И так проходит загадочная, непонятная и непонятая жизнь. Но она подчиняется звездам. Из прошлого приходят тени, призраки, мысли, настроение так, как записано в звездной книге. Если человек очень сильный, он ломает этот порядок, он не отдается течению, ему кажется, что он победил, что он сам делает свою жизнь. Это потому, что тонкий мир звездных теней и полутеней гибок, иногда призрачен, невесом и почти всегда незаметен для тех, кто не хочет его замечать. Человек заслоняется от него, отвергает его, и это напоминает перегораживание реки плотиной, той, которая все равно сочится струями и родниками. А паводок сносит ее бесследно. На Земле как на небе.

Вечером мы гуляли в роще. Легкий запах нагретой смолы, желто-голубое облако, похожее на камень халцедон, застывшие под ним вершины сосен, косые лучи солнца... Облако стало таять на наших глазах, обещая новый солнечный день - для тех, кто сменит нас завтра.

СМЕРТЬ И ПЛАМЯ

Позвонила женщина и спросила Александра Николаевича. Я сказал: таких нет.

- Как нет? - удивилась она. - Александра Николаевича Брусникина нет? Тогда кто же есть?

Я назвал свое имя. Она повторила вопрос с настойчивостью женщин, заслуживающих эмансипации со всеми ее последствиями:

- Где же Брусникин?

- Таких вообще нет.

- Что вы мне говорите чепуху! Как это вообще нет?

- Так.

- Нет, вы подумайте, Брусникина нет! И этот человек говорит, что Брусникина нет! Да вы отдаете себе отчет в том, что говорите?

- Отдаю,- сказал я и положил трубку. Тщетны были мои надежды на то, что слова несут хоть какую-то смысловую нагрузку и потому могут быть поняты. Это не так. Повторный звонок. Я вскочил с тахты, рванул трубку, внутри аппарата запищала невидимая электронная мышь.

- Можно Брусникина?

- Нет, нельзя.

- Это опять вы?

- Да. Все, что угодно, кроме Брусникина. Таких нет.

Сцена начала повторяться. С вариациями, конечно. И вот, когда я стукнул трубкой по аппарату и та же электронная мышь запищала уже не своим голосом, до меня дошло: это запомнится, я не забуду. Но что бы это значило? Роковой этот вопрос прозвучал в моей голове уже тогда, в минуту завершения содержательной беседы с дамочкой, как я съязвил (она тут же назвала меня крокодилом, думая меня обидеть, но я подтвердил правильность ее догадки и только тогда шмякнул трубкой по аппарату).

- Кажется, я знаю, кто эта настойчивая женщина! - воскликнула Вера, когда я позвонил ей, надеясь на ее божественные разъяснения.

- Сверхнастойчивая,- поправил я.- Дважды звонила. Еще одно доказательство, что меня связывала с Брусникиным какая-то нить, или, если угодно, цепочка. То есть, скорее всего, если бы я остался в море или в Асгарде, то он был бы жив. Это не служит доказательством моей вины. Просто это судьба или зодиак. Чем он занимался?