— А у тебя откуда деньги?
— У меня те же, магазинные. Помнишь, вместе трудились?
— Ещё бы не помнил, — сказал я.
Официант принес мне заказанное, и мы с Мясорубом молча занялись делами. Он полностью отрешился от мира, махом опустошив половину графина, я же культурно налил себе в стакан и оглядел зал. Какой-то тип, сидящий недалеко от эстрады, во все глаза смотрел на смелую парочку и спешно доставал фотоаппарат. Парочка на эстраде шалила вовсю. Турист, презрительно подумал я о нем, залпом выпивая целительную жидкость. Странствует откуда-нибудь из пустынь… Бармен Иосиф раздобыл журнал для детей и забавлялся тем, что пририсовывал на веселых картинках похабщину. Из-под стола Тихони доносились вопли. Жизнь «Бутсы» вошла в ночную колею. Демократия и патриотизм слились в экстазе.
Я глотнул раз, другой, но лучше от этого не стало.
— Еще! — коротко вскрикнул Мясоруб. Официант засуетился.
Лошак снова издал малоприличный звук и упал со стула, цепляясь пальцами за грязную посуду. К счастью, обошлось без жертв. Черт с ним, решил я. Нализался, псина, вот пусть и валяется на законном собачьем месте — под ногами полутрезвых хозяев… Потом посмотрел на него внимательно и понял, что хватит. Мне — хватит. Достаточно на сегодня выпивки. Не хочу, чтобы меня вышвырнули завтра утром на улицу, как это сделают с Лошаком — мордой о грязный наждак асфальта. Ясно теперь, почему у него лошадиная физиономия.
Я взял графин и вылил содержимое на пол. Дама, вольно раскинувшаяся на подоконнике, удивленно воззрилась на меня.
— Ты псих? — бросила она реплику с места.
— Буйный, — предупредил я ее. Она хохотнула.
— Отдал бы лучше мне, я нормальная.
— Ну-ка, Алекс, кто тут буйный? — внезапно ожил Мясоруб, одежда его страшно взбугрилась. — Я! Я вместо санитаров!
— Успокойся, Ханс, — сказал я ему. — Мы шутим.
И он успокоился: его ждал очередной графин. Правда, он был слегка разочарован. Дама продолжила беседу:
— Хочешь развлечься, — сказала она, ничуть не сомневаясь. Я ее понял: оставшись на ночь без работы, вцепишься в любой шансик. Вздохнул:
— Очень хочу, — и пожаловался, брезгливо оглядев ее сверху донизу. — Но ты же видишь, здесь не с кем.
Она скушала, не поморщившись.
— Алекс, — подал голос Мясоруб. — Милый… — и я отодвинулся, чтобы он не полез целоваться. — Ты мой самый лучший друг. Я тебя очень люблю.
— Знаю, — сказал я ему.
— А ты меня? — подозрительно спросил он и рыгнул.
— Что за вопрос! — воскликнул я, еще отодвигаясь.
— Ты отличный парень, — с трудом проговорил Мясоруб. — Мой лучший друг… — он погрустнел. — Я хочу открыть тебе свою тайну. Ты ведь не разболтаешь?
— Мог бы и не спрашивать! — оскорбился я. Судя по всему, начинался сеанс очередного признания. Он зыркнул стеклянными глазками по сторонам и проплевал мне в ухо:
— Слушай. Как ты думаешь, кто я такой?
— Как кто? — я удивился. — Работаешь на мясокомбинате. Это официально. А в свободное время становишься специалистом по вскрыванию замкóв. Ты ведь хороший слесарь, Мясоруб, это твоя основная профессия.
— Да, я взломщик, — горько подтвердил он. — Но ты ошибаешься, Алекс. Моя основная профессия не просто взломщик, а взломщик в группе Балабола. Усек?
Я ничего не сказал ему на это. Я сидел и молча переваривал информацию. Группа Балабола… Не зря витают слухи, ой, не зря, и я уцепил верную нить, я просто молодец. Вот тебе и второсортный хозяйчик, вот тебе и мелкая сволочь!
— Ты ведь, кажется, с ним в дружбе? — продолжил Мясоруб. — Наверное, сам все знаешь. Сам, наверное, ему служишь… А? Небось и любишь его, толстозадого кобеля…
Я выразился аккуратно:
— Каждый кому-нибудь служит, никуда не денешься. Только мы с Балаболом не друзья, тут тебе натрепали.
Он обрадовался.
— Не друзья! Значит, ты его не любишь? Слушай, и я тоже. Он меня за дешевку держит, падаль, — в глазах у немца полыхнуло. — Поймал меня на крючок, взломщики-то нынче бросовый товар… Как я веселился, когда у него с банком сорвалось! Ты меня понимаешь, Алекс. Про банк-то Балабол тебе рассказывал, конечно?
Я тактично промолчал. Впрочем, Мясоруба не нужно было подстегивать, его и так несло.
— Да, отлично он погорел. Знаешь, как получилось? Вышел на него один шайскерл из банка, какой-то тамошний начальничек, предложил совместную операцию. Короче, почистить компьютеры предложил. Шайскерлу самому было не справиться, там ведь сложно, запутано, номера счетов нужно разнюхать, коды доступа… Еще подготовить, куда бежать, а значит — билеты, документы… В общем, сговорились они, Балабол все сделал, кучу денег вбил, а этот начальник взял и исчез. Видать, сам грабанул банк, а потом сбежал. Ну я хохотал, ты не представляешь!
Я молчал прямо-таки самоотверженно. Не спугнуть бы. Не спугнуть бы дурака. Пьянь, трепло…
— Видишь бармена? Как его там?.. Ну, вон тот еврейчик, юд недобитый… Ты, Алекс, и с ним дружишь, я знаю, ты со всем здешним дерьмом дружишь. Это он вывел Балабола на того парня из банка. Или наоборот, парня на Балабола… Они вроде приятели, бармен и банковский начальник. Оба словоблуды, любят поумничать, паразиты. Бармен твой поганый… он на крючке у Балабола… — Мясоруб вдруг вскочил, завопил. — Сволочь! — и упал обратно, обессиленный. Он замолчал — почти как я. Подпер голову руками, выкатил глаза на стол и посидел так, раскачиваясь. Затем всхлипнул басом:
— Работать на такую тварь! Это же надо докатиться! Все мы докатились. Ты, небось, тоже на него ломаешься, признавайся…
Я протянул ему полный стакан. Он чуть хлебнул, и на него напала икота. Минуты три он тщетно пытался что-то выговорить, судорожно дергался, испуганно вцепившись в стол, одним словом, мучался. В результате — протрезвел. И понял, что наболтал кучу лишнего. Мгновенно краски любви в его лице поблекли: немец с ненавистью покатал по столу ребристую стеклотару и стал убийственно мрачным.
— Забудь, что тебе говорили, ясно? — сказал он напрямик.
Ручищи его сжались в шары, и я почувствовал, что мне нехорошо. Сработала защитная реакция — я привычно притворился пьяным.
— Все! — сказал я. — Забыл. Раз тебе надо, значит, все. Ты мой лучший друг! — перегнулся через стол и поцеловал его в губы. Получилось неожиданно, поэтому Мясоруб не успел отшатнуться. Он удовлетворенно облизнулся, отвернулся и выдал вопль:
— Юнг! Сюда, сволочь! Жидкий воздух со льдом!
Поверил, значит. Хотя, кто его знает. Во всяком случае, разрешается передохнуть, пока обошлось. Вообще, он мальчик что надо: сильный, смелый, чистокровный… Но есть у него одна беда — природа обделила его мозгами. Когда он заливает в себя больше, чем можно, это становится особенно заметно. Что-то там у него в голове барахлит, будто выключатель срабатывает. Недавно, к примеру, вылакав пяток-другой графинов, Мясоруб полез ко мне с нескромными предложениями вечной мужской любви. Влажно глядя мне в глаза, звал в гости, но я благополучно удрал тогда. А сейчас его откровенность перешла границы допустимого идиотизма. Да…
— Ловкач, — тихо сказал я подошедшему официанту. — Счет.
— Что? — встрепенулся Мясоруб. — Ты уходишь?
— Да, — неохотно признал я, — проветрюсь, пожалуй.
— Погоди, пойдем вместе. Сейчас допью…
Я отсчитал, сколько требовалось, швырнул хрустящие на стол, направился к выходу. Сзади громыхнул сиплый бас: «С меня возьми», — и я ускорил шаг, панически придумывая, что же делать.
Он догнал меня у дверей, на улицу мы вышли вместе. Было жутко темно. Свет, льющийся из витрин «Бутсы», освещал лишь крохотное пространство улицы, и этот освещенный участок торопливо пересекал насреддин. Ага!
— Эй, стой! — крикнул я. — Стой, тебе говорят!
Сухомордый моментально остановился.
— Вы мне, товарищ?
— Какой я тебе товарищ? Забыл, где находишься?
Он испугался. Взялся руками за голову — подержал и отпустил, бормоча:
— Илелло акши ходо… Простите, сударь-бай, я болен. Недавно переехал…
— Почему ты шляешься в такое время? — начал я. — Лояльный насреддин должен лежать в постельке. Поощряется даже видеть сны.
— Я иду к больному брату, — промямлил он.
— Пожалуйста, — фыркнул я. — Хоть к жене брата. Но почему именно по этой улице и именно тогда, когда мы вышли?
— Не знаю, сударь-бай. Я пойду по другой улице, можно?
— Там ты снова встретишь кого-нибудь из приличных людей, и им тоже будет крайне неприятна эта встреча.
— Не пойду к брату! — поспешно выкрикнул он. — Можно?
Я размышлял вслух:
— Но тебе обязательно придется возвращаться домой, и все равно тебя кто-нибудь увидит. Что же нам делать?
— Илелло… — сказал несчастный человек.
Он был обречен.
— Есть один выход. Ты пойдешь с нами вон туда, в ту уютную подворотню. И тебя больше никто никогда не увидит, кроме служащих морга, конечно… Как ты считаешь, Ханс?
Мясоруб ничего не ответил. Он кусал жирную губу и тускло смотрел на сухомордого. А тот затрясся, в воздухе отчетливо завоняло. Перетрусил, скот! Мясоруб повел носом и часто задышал, зверея стремительно, неудержимо. Было совершенно очевидно: скоро последует взрыв. Мясоруб обладал психикой, послушной, как у ребенка, — лепи любую гадость. Полезное свойство для мерзавцев вроде меня.
— Ладно! — захохотал я. — Гуляй, азиатская вонючка!.. Хотя погоди, у меня к тебе последний вопрос. Скажи-ка, почему говорят: бестолково, как у насреддина в мозгах? У вас там действительно бестолково?
Насреддин хихикнул, его приободрила моя шутка. Впрочем, только на миг.
— Проверим? — толкнул я Мясоруба. — Где наши инструменты?
Тот снова ничего не ответил. А узкоглазый вытаращился:
— Товарищи! — чирикнул он в полной панике. — Смилна рахмам рагым! Что вы, товарищи, не надо!
И тут наконец Мясоруб не выдержал.
— Поганка! — взревел он. — Ублюдок южный! Нарожали вас!
Размахнулся и вмазал. Это был настоящий удар. От такого удара у быков на бойне подгибались ноги, и они бессильно валились на доски. Кулак попал именно туда, куда метил его хозяин — в ненавистную скуластую рожу. Вошел вязко, легко смяв кость, спокойно вернулся обратно, весь липкий — мгновение, и было кончено. Насреддин, страшно хрюкнув, рухнул на асфальт, подергался и не издал больше ни звука, а глаза его так и остались вытаращенными, хотя, наверное, ничего уже не видели.
Вместо лица у него была рыхлая мякоть.
— Узкоглазые обезьяны! — прохрипел Мясоруб, обернувшись. — Алекс, что же они не передохнут никак? Понаехали из своих средних азий, развозят заразу!.. — и, захлебываясь арийским гневом, принялся остервенело вбивать каблуки в дохлое тело.
— Ур-рюк! — глухо урчал он. — Жр-ри, жр-ри!
Он настолько увлекся, что не заметил, как я осторожно шагнул с тротуара, пересек пустой проспект и скрылся в родной гостиничной подворотне. Нет, он в самом деле парень хороший. Но дурак! У каждого насреддина есть уйма дружков, которые обожают мстить за сородичей и за веру. Поверженный Ислам пока жив, еще как жив! И с информацией у них в порядке, так что лучше от греха подальше… Жаль, конечно, вонючку. Но другого выхода не было. Мясоруб увязался за мной явно не случайно: он действительно выболтал сегодня патологически много. Неизвестно, что мог задумать этот мясник. И я не видел лучше способа избавить себя от почетного сопровождения, чем натравить дурака на кого-нибудь другого.
Хорошее оправдание. К сожалению, я не успел изложить его насреддину.
Мясорубу вскоре надоело разминать мышцы ног, он оставил в покое скорченный труп, недоуменно огляделся.
— Алекс! — громко позвал. Прислушался. — Сбежал, сволочь.
Сплюнул и побрел прочь, пошатываясь. Я для верности проторчал под аркой минут пятнадцать, наблюдая за обстановкой на улице, только после этого вошел во двор гостиницы. Скользнул сквозь мертвый бесформенный скверик и оказался возле дверей. Тут я заметил, что, оказывается, стало совсем холодно, что время невероятно позднее и что мое многострадальное настроение немного улучшилось. Никто за мной больше не смотрит, никакие голубые глаза — или кто там еще; я сам за собой смотрю — изнутри; и глаза тоже внутри — чудесное ощущение; полный порядок в мыслях: хватит, хватит с меня суеты, надо идти без колебаний, смело вперед, потому что пришла пора, потому что меня ждут…
Кто меня ждет?! — одернул я себя. Опять бред?
Мерзкий холод, между тем, едва я о нем вспомнил, вероломно проник под свитер, заставил кожу покрыться препротивными пупырышками. И я выбросил хлам из башки. Одуревший от этого нескончаемого вечера, я ворвался в тепло.
3. ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР
«Голубой шар, прошу связь. Голубой, шар, прошу связь».
«На связи дежурная».
«Это вы, сестра?»
«Да, милый, это я. Укрепится ваш разум, брат».
«Привет, привет. Я рассчитывал застать вас и не ошибся».
«Ваша искренняя радость вынуждает меня краснеть».
«Вы ощущаете мою радость?»
«Конечно, милый. Радость и усталость. Никто не ощущает вас лучше меня. Вы сам себя не ощущаете так, как я».
«Еще миг — и краснеть придется мне».
«Теперь канал заполнен нежностью».
«Вас это сердит?»
«Милый, вам нельзя тратить энергию на эмоции. Нужно беречь потенциал для главного».
«Будь оно проклято. Мы так давно с вами не соприкасались, что я примитивно соскучился».
Поделиться книгой: