— Ничего страшного, просто бронхит становится хроническим. Антибиотики не пью.

— Бедненький мой, несчастненький. Что мне с тобой делать?

— Собрать и выбросить.

С другой стороны, женщина пришла домой, уставшая до предела (тоже ведь ночь не спала), а тут муж — нате, в разобранном состоянии, к тому же опять скулит. Не мужчина. Позор…

— Лежи, не вставай. Температура есть?

— Не знаю. Сразу, как ты уехала, по новой пошло.

— Не вставай, говорю. Я схожу за Алисой.

— Алису мать приведет, примерно в пять часов.

— Понятно.

У нее несколько испортилось настроение — от предстоящей встречи со свекровью, которой не избежать. Встала, отошла к шкафу, начала раздеваться. Старый растянутый свитер ручной вязки, давно и прочно пропахший какой-то химией (скипидаром? лаком? жженым пенопластом?) и еще, разумеется, табачным дымом. Все в этом мире пропахло табачным дымом: тела и одежда, слова и мысли. Ты смотрел. Следом за свитером тертые дорожные джинсы упали на пол вместе с колготками. Далее — рубашка. Твоя жена любила носить мужские рубашки…

— Как Псков, как спектакль?

— Нормально.

— Когда репетиции начнутся? Я бы съездил посмотрел, с тещей заодно повидался бы.

— Алису с кем оставим, опять со Светланой Антоновной?

— С собой возьмем, ей же интересно.

— Ладно, это нескоро, потом подумаем.

Она врала. Очень натурально, черт знает что. И все-таки удивительное ощущение, когда жена врет и не подозревает, что тебе все известно.

Итак, рубашка: пуговички расстегнуты. Прочь с гладких розовых плеч. Контуры женского тела грациозно изогнулись — быстрее, еще быстрее, потому что холодно в квартире — лифчик, трусики, все прочь. Ты закрыл глаза.

— Подвинься.

У вас широкая кровать, двуспальная. Лучше бы вы раскладной диван купили, а то слишком уж много места занимает.

— Ой, как хорошо быть голой. Как я соскучилась по одеялу — день и ночь в одежде, ненавижу.

Ха, проговорилась и не заметила. Усталость, бессонная ночь, все понятно. Теперь она пахла собой, разогнав прочие инородные запахи, только собой, однако ты не позволил своим рукам двинуться с места.

— Зоя, где ткань?

— Что?

— Ну, ткань где брошена? Жалко, если пропадет.

Твой неожиданный вопрос, вероятно, подействовал на нее сильно, как ты и хотел. Впрочем, реакция жены в полном объеме была не видна, слишком близко вы лежали.

— Какая ткань?

Глухой придавленный голос. Темное лицо — совсем рядом.

— Ладно придуриваться. Махровая ткань, полтора метра в ширину, которую вы из Вильянди привезли.

— У Лены, в подвале.

Ага! Вот и уложилась в схему подруга-керамистка. Мастерская, значит, вместо склада приспособлена, понятно. «Торговка», ха-ха, «угробила великую художницу» — смешно. Нет, не смешно, а символично. «Керамистка и кукольница торгуют мануфактурой» — отличное название для скульптуры какого-нибудь концептуалиста.

— Значит, товар достаешь ты, а Лена занимается реализацией? (Ох, как смешно…) Лена у тебя начальница отдела сбыта? Сколько процентов ты ей оставляешь?

Жена заплакала. Еще и заплакала! Чего ревешь? Я бы что, ругал тебя? Стыдил? Почему ничего не рассказала, зачем было нужно это вранье?! Или у тебя кто-то есть?

— Дурак!

Взвизгнула.

— Не трогай меня!

Оказывается, ты тряс ее за плечи.

— Да, есть у меня кое-кто, есть!

И все рухнуло… Из обломков сложилась неуклюжая, угловатая фраза:

— Кто же он?

— Ты у меня есть! Со своей грустной зарплатой! А вокруг — магазины со смешными ценами! А у тебя есть я — безработная старая баба! Мы нищие, можешь ты это понять?

Она закуталась в одеяло, словно надеялась защититься этим проверенным детским способом. Розовая куколка в коконе.

— Почему не рассказала, я спрашиваю?

Ты все мог понять, честное слово. Но понять — не простить. Трудно найти что-нибудь более хрупкое, чем доверие, жаль, что женщинам этого никто не объяснил. Собственный мелкий стыд для них почему-то важнее. Страх показаться хуже, чем есть — до чего же он усложняет жизнь тонко организованных существ! К счастью, это обстоятельство ты также понимал, и навязшее в зубах «почему» представляло собой всего лишь пустую, наивную обиду.

Жена рассказывала, исправляя допущенную ошибку, а твоя обида медленно превращалась в чувство вины. Ты слушал. Сначала сосредоточенно и цепко. Потом не очень, оставив в поле своего внимания лишь отдельные значащие слова. «Повезло, что познакомилась с Верой… Девушка твоего друга Саши, помнишь, они в гости приходили… Удивительно вовремя!.. Заинтересовалась Мати… Муж моей тети, господин Мати Греппа, мы с тобой к ним в Вильянди ездили, когда Эстония еще не была заграницей… Он, оказывается, теперь кладовщиком на мануфактуре работает… Русских всех повыжимали, только мотальщиц да чесальщиц оставили… Верка — просто ужас, какая деловая, сплошные идеи, комбинации… Именно что „компания“, правильно ты сказал… Ты бы со мной развелся, если бы с ними познакомился!.. Решил бы, что я такая же, как я могла тебе признаться?.. Два раза уже ездили, очень удачно… Если честно, я в их механике ничего не смыслю… Бумажки всякие, таможня, автофургон… Без меня им все равно не обойтись, это же у меня родственник в Эстонии, к тому же Мати только ради меня старался, не стал бы он для них ничего делать… Может, конечно, и отодвинут, если какой-нибудь новой комбинацией увлекутся… В Пскове у нас промежуточный склад, ну, еще привал там устраиваем… Мать нашла местную тетку, которая взялась часть ткани распространять… Вот увидишь, Андрюша, мы скоро будем жить, как люди… Не могла я тебе рассказать, ты же мне такие гадости про Верку говорил, помнишь?..»

— Сколько нам ткани дали? — спросил ты жену, стараясь бодрыми модуляциями своего голоса заглушить нелепое, неуместное чувство вины. — Какая наша доля?

Словечки «нам», «наша» вырвались непроизвольно, но твоя жена будто ждала их. Вдруг осмелев, она выбралась из кокона, размякшая и теплая, обняла тебя — рукой и ногой — ты ответил ей, и наконец вы стали вместе.

— Моя доля — два куска. Кусок — это целый рулон, со штампом на обрезе.

— Что за штамп?

— Если стоит штамп, значит, край не срезан, иначе паспорт к рулону недействителен. Знаешь, сколько рулон на фабрике стоит? А мы с Ленкой продаем по три с половиной бакса за метр. Прибыль — в два с половиной раза.

— А что вы ночью у Верки делили?

— Три куска отличались от остальных, двусторонняя махра. Решили резать на всех, чтобы никому не обидно.

Она начала объяснять, как резали спорные куски, как ссорились из-за мест пороков — текстильного брака или непрокраса — но тебя эта тема совершенно не интересовала. Другие темы ворвались в твою душу, заполняя освободившееся место. Те, которые еще предстояло обсудить с женой, и те, которые ты не хотел обсуждать даже сам с собой. Впрочем, в определенный момент коротенького рассказа ты включился, прислушался, потому что…

Потому что речь шла о Саше. Твой друг действительно навещал ночью свою «девушку» Веру. Мало того, попытался помочь в дележке ткани, но спьяну порезал руку ножницами. Ножницы были большие, портновские. Пошел в ванную мазать рану зеленкой, и хорошо, что над раковиной, иначе весь пол испортил бы. Короче, флакон разбил, а обе руки облил так, что Веркины девчонки чуть не родили со смеху. Спьяну — все это спьяну. Наверное, что-то у него стряслось, потому что портвейн он пил, как воду. А зеленка — такая штука, которую просто так не отмоешь. Жди теперь, пока сама сойдет. Да еще пачкается вдобавок, ни до чего дотронуться нельзя. Как он с зелеными руками ходить будет?

— В перчатках, — сказал ты. — В коричневых, шерстяных. Находчивый он парень, Саша.

Очередная тайна — прочь из мозгов! День загадок и разгадок, поскорее бы уж закончился. Мирно заснуть, а потом проснуться — окончательно…

— Теперь насчет Шлемы.

Она среагировала не сразу, сонная была, размякшая.

— Что насчет Шлемы?

— Кроме меня с моей зарплатой и Верки с ее бандой, у тебя есть Шлема. Про него тоже не смогла рассказать?

Впервые она испугалась. Наконец-то. До сих пор — только стыдилась, девочка строгих правил, существо с тонкой нервной организацией. Что ж, добро пожаловать в бред. Места хватит всем.

— Чего глаза выкатила? — нагрубил ты. Она смолчала. Настала твоя очередь вести повествование: она слушала, бросив дышать. Про то, что Шлема, оказывается, нумизмат. Про кражу его коллекции, про переговоры с частным детективом и самим Шлемой, про визит оперуполномоченного Ленского… тьфу, Ларина. Про истинную ценность пропавшей монеты. Про то, что твоего отца (дедушку Славу) подозревают сильно, а вас с женой — умеренно, но тоже подозревают. Хотя чего отца подозревать, если он не знал, кто изъял фамильную монету из бабулиной квартиры?

— Вячеслав Васильевич знал.

Твоя женщина села, обхватив колени руками. Она так разволновалась, что упустила из виду одно обстоятельство: прежде чем обсуждать последствия своего преступления, хорошо бы, если уж не покаяться, то для начала признаться в содеянном. Впрочем, такие психологические частности тебя не интересовали. Ты тоже сел.

— Как это — знал?

Да, он знал. Однажды, когда возил Зою с Алисой в поликлинику на Комендантский, вдруг вытащил детский рисунок и предъявил оторопевшей матери. Рисунок Алисы. Ничего особенного, у девочки полное отсутствие каких— либо способностей к рисованию, но солнышко на этой картинке было непростое. Большое, круглое, ровное (очевидно, она обвела карандашом шаблон), а в середине — крест. Плюс нечто из линий, напоминающее человеческий глаз. И еще палочки по ободу, как бы буковки. Только голубя не хватало, чтобы это «солнышко» идентифицировалось с другим круглым предметом совсем уж точно. Где Алиса могла видеть монету? Нигде. Ей не показывали семейную реликвию, дедушка Слава ни секунды в этом не сомневался. На всякий случай даже справился у собственной жены, вдруг любящая бабушка Света сдуру давала ребенку поиграть серебряной диковинкой? Нет, не давала. Монета — не игрушка. И как, в таком случае, объяснить детский рисунок? Короче, он «расколол» Зою прямо в машине. Почернел весь от переживаний, но держался достойно. Выспросил, точнее, выжал из Зои все — в том числе и то, что Шлема хранит коллекцию не дома, что где-то у него есть однокомнатная квартира-кабинет… Как к нему попал рисунок Алисы? Это вещественное доказательство появилось на субботних занятиях с Ефимом Марковичем; логопед использует самые разнообразные формы, поощряющие развитие детей, в том числе, безусловно, и рисование. Зоя сразу сообразила, насколько опасным может быть это проявление детской фантазии. Почему не порвала бумажку еще в поликлинике, не выходя наружу? Глупость, наваждение какое-то. Вот и поплатилась — потеряла рисунок. Очевидно, забыла второпях в гардеробе, там же, на Комендантском. Но как он попал к Вячеславу Васильевичу?

— Какая разница как?! — рявкнул ты. — Почему раньше ничего этого не рассказала?!

Опять «почему». Не уйти тебе было от пустого ненужного вопроса, не смириться с мировым порядком вещей.

— Зачем дурака-то из меня делать?

«Как», «почему», «зачем»… Надо было отвечать. Она затряслась, придавая своим словам большую силу, но закричала почему-то совсем о другом. Разве согласился бы Шлема на оплату в форме кукол?! Разве не ясно, что куклы для него — тьфу и вытереть?! Группа, говорит, переполнена, не знаю даже, чем вам помочь, барышня моя дорогая! Или, может, ей лечь под него надо было? Он глазками-то играл, индюк вонючий! Домой приглашал, грудь раздувал, но дома выжившая из ума жена безвылазно сидит, так он коллекцию свою мечтал показать! Да если б не было этой коллекции, если б не захотел он новенькую монету больше, чем новенькую девочку, что было бы делать? Знаешь, через что некоторые матери прошли, у которых мужья мало баксов домой приносят?

— Перестань… — жалко попросил ты. — Я ж не о том…

Нет, о том! Нужна правда — получай! Шлема довез их с Алисой до дома твоих родителей — после первого же занятия — остался с девочкой в машине, а она поднялась к чужой квартире, просто вошла и просто взяла — так просто, что сердце потом целую неделю болело. У тебя хорошее воображение? Представь теперь, какие возможны варианты, если бы она этого простого поступка не совершила. Когда ехали домой, растроганный Шлема дал Алисе поиграть монетой — с условием, что мамочка не выпустит драгоценную игрушку из своих рук. Вот откуда ребенок узнал и запомнил, как выглядит серебряное «солнышко»…

— Что за рецепт у тебя в старой сумке? — спросил ты, чтобы сбить волну. — В стенном шкафу, а?

Ты, если честно, тянул с этим вопросом до последнего — боясь ответа. Но все-таки спросил.

И волна мгновенно улеглась. Штиль. Жена расслабилась, забралась обратно в постель, она сделалась странно, пугающе спокойной.

— А сам не понял, что за рецепт?

— Понял, конечно. Почему у тебя в сумке? Почему У ТЕБЯ?

— Ох, как хорошо, что ты нашел… Не буду теперь себя такой гадиной в вашем доме чувствовать.

— Кто покупал бабуле лекарство? Ты?

— Не смеши. Неужели одно понял, а второе, самое главное, нет? Наверное, трудно в такое поверить…

Год назад, рассказала жена, когда еще родители отсюда не съехали в бабулину квартиру, случился скандальчик, незаметный на фоне десятков других. Светлана Антоновна искала какой-то рецепт, который затерялся в общем бедламе. Разумеется, Зоя была обвинена в том, что выбросила эту суперважную бумажку или пырнула ее не глядя куда-нибудь. «Помнишь, Андрюша?» Ты что-то смутно припоминал. Отлично, идем дальше. Пять лет совместной жизни с родителями мужа приучили Зою к тому, что ни единой бумажки, ни единого фантика в этом доме без спросу выбрасывать нельзя. Поэтому рецепт, который искала Светлана Антоновна, вскоре нашелся. Зоя его действительно «пырнула» — автоматически сунула в тетрадку с шитьем. Убегала на курсы, подняла валяющуюся на полу в прихожей бумажку и положила, куда пришлось, а потом забыла про это. Итак, нашла она рецепт, но свекрови сразу не отдала, интересно ведь стало — чего так психовать было? Свекровь действительно психовала, сама не своя была. «Помнишь, Андрюша?» Зоя специально купила указанное в рецепте лекарство, уже в аптеке выяснила, что оно выпускается в двух вариантах, а когда внимательно прочитала инструкцию — выяснила все до конца. Для полноты картины (если вдруг пришлось бы кому-нибудь эти документики под нос совать) она подчеркнула в аннотации избранные места. А находку не отдала Светлане Антоновне, тихо хранила — до сегодняшнего дня. На всякий случай.

— Вот ты спрашивал, почему мне так легко было чужую монету стащить? — закончила жена очередной сеанс признаний.

— Я не спрашивал, — бессильно возразил ты.

Тебя не услышали.

— Потому что, думаю, ЕЙ можно такие фокусы откалывать, а мне, значит, за кусочек серебра нельзя чуть-чуть здоровья ребенку купить? ОНА, значит, имеет право так жутко со своей свекровью поступать, а я?..

— Кто?

— Кто-кто… ОНА! — Зоя почему-то ткнула пальцем в сторону кухни. — Да будь бабушка Ульяна жива, сама бы отдала мне монету, если бы я попросила! Ни секунды не сомневаюсь.

Ты потерянно посмотрел жене в глаза:

— Как же так?

— А вот так, — жестко ответила она.

Вы друг друга не понимали. Ты перевел взгляд в окно, она же перевернулась на живот и обхватила руками подушку. «Зачем?» — думал ты, вспоминая святое мамино лицо. «Если б кто знал, как легко мне стало…» — шептала женщина, лежащая рядом.

— Ларин очень хотел с тобой побеседовать, — сообщил ты, возвращаясь в этот мир. — Завтра утром позвонит. Надо подумать, что ему говорить, а что не говорить.

— Надо сначала поспать. — Она блаженно зевнула, плавно превратив зевок в улыбку. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Чего мы тогда ждем? Скоро Алису приведут…

Ты перевернул жену с живота на спину. Она продолжала улыбаться. Шепнула:

— Может, мы поцелуемся наконец?

Может, и поцелуемся. Чтобы с чего-то начать.

— Ты не будешь возражать, если душ я приму завтра? — приоткрыла она в паузе глаза. — Сил никаких не было в ванную идти, очень лечь хотелось. Не обижаешься?

Ты не возражал и не обижался. У тебя, оказывается, еще оставались желания, причем, на удивление крепкие, прямо-таки стального свойства. Несмотря на болезнь, несмотря на обрывочный сон и непрерывный стресс! Откуда только жизнь в человеке берется? Ясно откуда, простите за пошлость. Через минуту ты взмок. Придется переодеваться — но после, когда все кончится. Бронхит напоминал о себе мерзким вкусом во рту — дышать в сторону, чтобы не сломать родному человеку кайф. Кровать неистово скрипела, суставы в нагруженных коленях тоже похрустывали. Стеклянный потолок нависал над мелькающей спиной — прикрыться одеялом, чтобы не отвлекал…