Вольдемара поразил этот пример несокрушимости жизни, пробивающей себе путь даже в самых непригодных для ее существования условиях. И еще, конечно, сила инстинкта, заставляющая жертвовать собой во имя следующих поколений. В человеке этот инстинкт, к сожалению, уже давно не играет ведущей роли. Самопожертвование у нашей расы не в цене. У нас совсем другой основной инстинкт, инстинкт самосохранения, который, несмотря на свою кажущуюся полезность и обоснованность, оказывается более губительным для нас, чем самопожертвование - для муравьев.

На базаре, также как и везде, горел тусклый аварийный свет. Сквозь наполовину задвинутые ворота шлюза просачивались не менее тусклые оранжевые лучи. Освещение скорее скрадывало открывшуюся картину, к тому же многое тонуло в густых тенях и это было милосердно.

Вольдемар не сразу понял, что заклинило ворота. Он водил своим фонарем из стороны в сторону, пытаясь разобраться в случившемся, но узкий луч света выхватывал очень небольшие куски этой кровавой мозаики, а когда картина сложилась уже в голове, разум все еще отказывался в нее верить. Очнулся он только в коридоре, видя лишь озабоченное, но такое живое лицо Найта, и опираясь о дверь, чтобы не упасть.

- Что там такое?, - спросил Стивен.

"Люди-муравьи".

- Лучше тебе туда не входить, - посоветовал Вольдемар и, оторвавшись от двери, побрел по коридору.

Стивен подумал и согласился с Трубецким. Лучше ему туда не заглядывать. Сегодня он уже достаточно повидал, к тому же, не случайно великий Лао-Цзы писал: "Они соблюдали спокойствие. Спокойствием проясняли влажное зеркало перемен. Следуя Дао, не имели желаний. Учили блаженству бездействия". Стивен пожал плечами и пошел вслед за Трубецким спокойный в блаженстве бездействия.

Вольдемар не видел, как он его нагнал, а затем стал заглядывать во все помещения в этом коридоре.

Ответ на вопрос, почему не закрылись шлюзовые ворота был прост и страшен. Люди. Люди, как муравьи лезли в шлюз, задыхаясь и замерзая, ослепленные паникой, не соображая, что они делают, погибая под гильотиной ворот, заливаясь кровью, давя тех, кто упал, задыхаясь и падая на них. А на них лезли еще, еще и еще. Их было много. Очень много. И каждый желал спастись, ничего не соображая, задыхаясь и замерзая в медленно рассеивающейся земной атмосфере, но подгоняемый вперед коллективным безумием. Каждый считал, что именно он достоин спасения.

Мальчишку Стивен нашел в картотеке. Это был небольшой кабинет, увешанный детскими рисунками, пластмассовым столом с компьютерным терминалом и встроенным в стену аварийным шкафом, где помещался скафандр, сейчас небрежно натянутый на ребенка. На женщине скафандра не было и она сидела на полу, обнимая мальчика и глаза ее смотрели прямо на Стивена.

Он поежился, встретившись с ее мертвым взглядом. Ему даже показалось, что в нем запечатлелась последняя мольба и надежда на то, что ее ребенка спасут, что он останется жив и что она не продлевает его агонию, когда в скафандре начнет кончаться воздух и все тело ребенка начнет ломать неодолимое желание вдохнуть, легкие послушно и судорожно будут набирать азот и углекислый газ, но мозг будет требовать и требовать кислорода, а мышцы сокращаться в асфиксии.

Бомбардир связался с "Кочевником".

- Сэр, у нас находка. Ребенок в скафандре. Живой.

- А что с остальными людьми? Есть еще кто-нибудь живой?, - спросил Фарелл.

- Мертвы, Фарелл. Не сработал шлюз. Я удивляюсь как женщина успела надеть скафандр на ребенка.

- Хорошо, Стивен. Возвращайтесь и несите его на борт. Помощь вам нужна?

- Справимся.

Они соорудили из стула носилки и высвободили из объятий мальчишку (Стивен испытал небольшой шок, когда при этом пришлось отломить женщине руку), уместили его на них. Носилки получились чертовски неудобные и неустойчивые и приходилось прикладывать немало усилий, чтобы не вывалить ребенка на пол. Но это было и к лучшему, так как отвлекало внимание от мертвых тел.

Когда Стивен и Трубецкой ушли на разведку, Фарелл не стал переключать на себя изображения, даваемые им видеокамерами и пустил все на запись. Он предполагал, что в причальном кессоне скорее всего никого живого не обнаружат, иначе кто-нибудь уж догадался бы по пограничным линиям сообщить о катастрофе, а на трупы смотреть не хотел. Не сейчас.

Интересно, как себя чувствует капитан взбунтовавшегося корабля или, точнее, взбунтовавшийся капитан корабля? По прибытию на базу его ожидает немедленный арест, но в расстрел верить не хотелось. На душе было паршиво. И было страшно. Страшно за себя. Страшно представлять, что может через несколько дней ты перестанешь существовать и никто этого не заметит, кроме интендантов, никто не пожалеет о твоем исчезновении и все забудут о твоем существовании. Все будут жить обычной жизнью: женщины рожать, дети расти, влюбленные ссориться и мириться, военные воевать. Земля будет вращаться вокруг Солнца, а галактики разбегаться. А тебя просто уже нет. Сколько человек жило на Земле с начала рода Homo sapiens? Миллиарды? Десятки миллиардов? А скольких из этих ушедших поколений мы помним? Сотню? И ты конечно же не войдешь в эту сотню, а присоединишься к этим безвестным миллиардам, и от этой мысли Фареллу стало жутко. А кто вспомнит лет через десять о погибших в Титан-сити?

Ему подумалось, что может такое беспамятство людей есть затаенный скрытый страх смерти. Ты не помнишь тех кто был до тебя, и значит до тебя никого не было, и значит ты первый. И кто говорит, что я умру? Кто помнит тех, умиравших до меня? Назовите имена этих несчастных! Не помните? И не вспомните, потому что до нас еще никого не было. А мы бессмертны, как боги.

Глава первая. ПИСАТЕЛЬ. Паланга, ноябрь 69-го

Погода в Прибалтике портилась быстро. Это не было феноменом только этой земли - кончалась ледниковая оттепель, позволившая человечеству встать на ноги, то есть выйти из пещер и крушить черепа ближних своих не камнем и дубиной, а - пулями и бомбами, причем вся прелесть была в том, что лично самому тебе это делать теперь и не к чему - достаточно поручить провести искусственный отбор обученным людям. Воистину - прогресс велик! И в ожидании грядущих холодов, грозящих похоронить нашу цивилизацию под толстым слоем льда, мы вступили в потрясающую по своей глупости гонку - кто раньше нас сотрет с поверхности Земли: то ли грандиозный факел атомного пожара, то ли ледовый ластик?

Как свидетельствуют старики, в прошлом веке в это время еще держалась относительно теплая погода, а море вообще никогда не замерзало. Сейчас же стоял ужасный холод (и это в начале ноября, в Литве, а не где-нибудь в Сибири! ), море у берега уже замерзло и только пройдя порядочно по льду можно было бы добраться до открытой воды, приобретший неестественный для этих мест цвет Ледовитого океана - свинец плюс угрюмость. Песок был запорошен снегом и ветер гонял его по пляжу, кидая в лицо и царапая кожу. И лишь сосны отдаленно напоминали о недавних временах тепла, солнца и моря своей вечной зеленью, так и не укрытой снегом. Деревья стойко выдерживали удары не на шутку разгулявшегося ветра, не давая ему захлестнуть, разметать, разнести маленькую Палангу.

Я прижимался к исполинской сосне, пытаясь не улететь с ветром, и жалел, что не оделся потеплее и не захватил с собой что-нибудь потяжелее. Надев очки от слепящего ветра, я наконец оторвался от своего защитника и, подталкиваемый в спину, подобрался к замшелому камню, принесенному сюда последним ледником. Усевшись и отгоняя мысли о грозивших мне заболеваниях почек, уха-горло-носа и предстательной железы, я стал смотреть на видневшееся из-за деревьев обледенелое море.

Чувствовалось, что мои традиционные утренние прогулки по берегу и парку накрылись. В отличие от Иммануила Канта я не был столь же педантичен или закален и мог легко пожертвовать нарождающейся привычкой. Видимо придется вот так и сидеть на камушке, подложив под задницу грелку, оставшиеся до лета месяца, когда можно будет возобновить свой моцион.

" Будет ласковый дождь и запах земли

И рулады лягушек от зари до зари... "

Пережить бы осень и зиму.

Я чувствовал себя то ли древним стариком, то ли Господом на шеститысячном с чем-то году творения, когда ему пришла мысль, что его замечательные создания вовсе не так замечательны, как это ему хотелось бы, когда все надежды на лучшее уже испарились и скольких бы детей своих не послал бы людям - ничего не изменилось бы, и их так же распинали, оскорбляли, а затем поклонялись, раздирая на себе одежды и кляня себя за слепоту и неверие. Убийство Спасителя многое говорит о человеческой природе: о его глупости, о его слепоте, о его нежелании видеть и иметь что-то в будущем, желая получить все сразу и сейчас, о его ненависти к живым и непонятном поклонении и любви к мертвым мудрецам и пророкам, о его склонности к крайностям и неприятию компромиссов, и о его стремлении повесить свои грехи на чужую душу, о его стремлении принять грехи других.

И я плоть от плоти такой же, что и выводит меня из себя, заставляет меня бежать все дальше от людей, хотя я понимаю, что это не возможно, ибо весь мир я несу в себе самом.

Меня выбило из равновесия письмо, пришедшее сегодня. Сколько раз я зарекался не читать ничего и выбрасывать всю почту, но не до конца излечился от этой дурной привычки. Я уже обрел кое-какое равновесие, устраивающее меня, позволяющее обо всем и обо всех забыть и думал, что это последняя станция на моем пути, но все развеяно в прах. Конечно, на все можно плюнуть, сделать вид, что это тебя уже не касается, или вообще никак не отреагировать, но я понял, что где-то в глубине моей души крючок уже спущен и никакая сила не сможет остановить пулю на выходе из ствола, не повредив при этом само оружие.

В письме была вырезка из "Петроградских вестей". Статья была анонимной.

" ПОЧЕМУ МОЛЧИТ К. МАЛХОНСКИ?

Хотя наша газета и весьма далека от вопросов современной литературы, но к нам до сих пор приходят письма от заинтересованных читателей. Наверное у всех свежа в памяти история феноменального взлета бывшего журналиста TВФ Кирилла Малхонски на литературный небосвод. Его патриотические книги произвели неизгладимое впечатление на землян и сыграли не последнюю роль в актуализации застарелой проблемы Спутников. Он заставил нас вновь поглядеть на небо, понять, что несметные сокровища отняты у нас неправедным путем, ощутить нашу принадлежность к единой расе, расе людей. Мы все помним тот ажиотаж, те демонстрации перед Директорией с требованиями возобновить борьбу за возвращение Спутников, порвав позорное "Детское перемирие". Мы обязаны в этом нашему великому писателю и мы сожалеем, что он до сих пор уклоняется от получения всех причитающихся ему премий, избегает интервью и не публикует новых книг.

Читатели спрашивают: почему в это славное время возобновления борьбы молчит наш герой, чьи книги стали нашим знаменем и надеждой?

Почему вы молчите, Кирилл?

Где вы, Малхонски? "

Я поднялся и побрел через графский парк домой. Около Гранитной пещеры я остановился, надеясь увидеть белочек, которые здесь поселились и попрошайничали лакомства у случайных прохожих и туристов. На свист никто не прибежал и я понял, что забавные зверьки залегли в долгую спячку в дуплах окрестных деревьев. Жаль. Теперь никто не будет радоваться моим прогулкам и бежать навстречу, только увидев меня, и смело лезть в карманы в поисках припрятанных конфет и печенья. Парк опустел - туристы, белки, павлины, утки и листья покинули его. Туристы жарятся под экваториальным солнцем вместе с утками, белки спят, павлины зимуют в вольерах, а листья опали до следующей весны, которая придет через пять-шесть месяцев.

Мне вспомнился забавный мальчишка, спрашивающий у своей мамы когда будет тепло и когда можно будет купаться в море. Ванда тогда ответила:

- Вот пройдет зима и за ней будет теплая весна.

- А она будет?, - спросил мудрый малыш.

Почему люди так уверены в будущем? Уверены, что после зимы наступит весна, что летом будет жарко, что следующий год будет лучше предыдущего? В этом смысле дети умнее нас, их еще не испортила обыденность, они еще сомневаются в очевидном и не искалечены современной цивилизацией. Для них совсем не очевидно, что за зимой последует весна и лето, что цель оправдывает средства, и что интересы нации превыше всего. Свались на нашу планету глобальный катаклизм, они лучше бы приспособились к нему. Они эгоистичны и самодостаточны. Они не так беспомощны и слабы, как нам кажется, что неоднократно доказывали случаи выживания детей в одиночку в самых жестоких условиях, и это делает их независимыми от окружающих и значит они первейшие враги для государства, так как они в нем не нуждаются. Может быть еще и поэтому мы так часто воюем, ведь всякая война, какие цели бы она не преследовала, есть война против наших детей - мы их посылаем под пули, мы их бомбим с самолетов и из космоса, мы их убиваем еще до их рождения, призывая их возможных отцов на защиту родины, хотя еще никто не смог внятно объяснить - почему сам факт рождения на этом клочке земли влечет за собой обязанность умирать за ее "интересы", которые сплошь и рядом оказываются интересами государства, но не твоими. Мне сейчас сорок лет и в мире существует очень мало причин по которым я согласился бы отдать свою жизнь, и уж во всяком случае в этот список не входит моя родина.

Я не патриот и государство для меня - феномен, непонятно как образовавшийся и непонятно зачем существующее. Когда-то у меня были совсем другие убеждения и мне странно и неприятно вспоминать о тех временах. Мой прошлый образ довлеет надо мной до сих пор как божья кара. Я давно содрал с себя маску этакого крутого парня, ура-патриота и экстремиста, но видимо полосы "Желтого тигра" от долгой носки въелись в мою кожу и их теперь ничем не выведешь. Может еще и поэтому я молчу и скрываюсь.

Вода в каналах замерзла и, срезая углы по льду, я скоро вышел к Музею янтаря. Трава перед ним пожухла, розовые кусты облетели, а перед скульптурой Эгле, Королевы Ужей, не толпился народ, стремясь запечатлеться на фотографии. Лишь прекрасное белоснежное здание продолжало радовать глаз. Я поднялся по лестнице и толкнул тяжелую дверь. Внутри было тепло и тихо холод и рев ветра не проникали сюда и, глядя на окружающий тебя янтарь в освещенных витринах, можно было подумать, что ты оказался на дне морском. Не хватало только русалок и морского царя.

Музей этот я посетил в первый же день своего переезда в Палангу. Янтарь меня никогда не интересовал, но музей в осеннее время всегда стоял пустым и здесь было прекрасное место для раздумий - тепло, светло и не мешают назойливые читатели. Ради любопытства, конечно, я пару раз его обошел, но пялиться на окаменевшую канифоль с блохами внутри без соответствующего комментария вдохновенного экскурсовода было скучно. Поэтому я задумчиво курсировал по этажам, разглядывая лепнину, потолки, люстры и систему безопасности, бдительно следящую за моими похождениями.

- Laba diena, ponis, - внезапно раздалось за моей спиной.

Я вздрогнул от неожиданности и обернулся. Передо мной стоял Царь морской, собственной персоной. Это был накаченный старикан в розовом костюме с мощной бородой и кустистыми бровями. Смотритель, догадался я, и поклонился:

- Labai, ponis, - странно, что я с ним встретился только сейчас. Наверное разбушевавшаяся непогода и его загнала во дворец, оторвав от работ в парке.

Он что-то быстро спросил по-литовски.

- Аш юс нясупранту, - извинился я, - прашом калбети русишка.

- Вы русский? - удивился смотритель.

- Нет. А почему вас удивило бы присутствие здесь русского?

- Они не любят этот курорт и редко здесь появляются даже летом, не говоря уж об осени. Вы давно в Паланге?

Я вздохнул.

- В некотором смысле я здесь поселился и надеюсь надолго.

Смотритель внимательно оглядел меня.

- Похоже вы здесь от чего-то прячетесь. Только зря все это - летом здесь народу бывает, точнее было, - быстро поправился он, поежившись, - не меньше, чем в Санкт-Петербурге.

Я подивился проницательности старика и только пожал плечами - я и сам уже понял, что моему одиночеству и бегству пришел конец. Аноним из "Петроградских Вестей" достал меня.

- Пойдемте, - взял меня за рукав смотритель и повел вдоль витрин с кусками янтаря. - Вот, смотрите.

Мы стояли перед нишей в которой лежал желтый, оглаженный волнами янтарь, а в его глубине сидела небольшая мушка. Витрина была красиво оформлена под дно морское с плавно качающимися листьями морской капусты и меланхолично плавающими кильками, шпротами и прочими анчоусами.

- Ей несколько миллионов лет и она до сих пор прекрасно сохранилась. Если бы ее не замуровала смола, она прожила бы свою короткую жизнь и никто не узнал о ее существовании. Вот так и в жизни, как мне кажется - либо смерть и слава, либо жизнь и забвение.

- Спорный тезис, - ответствовал я, - э-э-э...

- Витас, - представился он.

- Кирилл. Так вот, господин Витас, я не согласен с вашей философией. Забвение в большей степени сопутствует смерти, чем жизни.

- Тогда это противоречит вашим поступкам, понис Кирилл. Разве не от славы вы бежали в наш городок? Следуя вашей логике, вам следовало застрелиться для того, что бы вас забыли. Вы же продолжаете жить и нести славу с собой.

Я развел руками:

- Самоубийцы из меня не получится. А откуда вы меня знаете?

- Я читал ваши книги и видел ваши репортажи. Мой сын просто бредил вами и после того, как вышла "Белая кошка на летнем снегу" он сразу же записался добровольцем в Космические силы. Мне же больше нравится "Найденыш", да и стар я для войны.

- И что же с ним случилось?, - спросил я, холодея от нехорошего предчувствия.

Витас помолчал. За время нашей пропедевтики мы поднялись на второй этаж и, пройдя в левое крыло музея, оказались в хозяйственном блоке, состоящим из анфилады двух комнат. В первой, большой, громоздились уборочные автоматы, стояли лопаты и грабли, валялись рукавицы, садовые ножницы и книги. Во второй, совсем крохотной, судя по всему и обитал старый Витас. У окна расположился стол, к стене прижимался диван, а над ним нависал шкафчик. Я расположился на диване у окна, откуда открывался вид на парк, а старик принялся хозяйничать, не переставая болтать.

- Это просто счастье, понис Кирилл, что вы оказались в нашем городе. Я писал как-то вам, но ответа, конечно, не получил, да и не ждал его. В нем я благодарил за сына. Если бы он не пошел в армию, то не знаю, что с ним могло бы случиться. Это, знаете ли, беда всех курортных городов - в мертвый сезон отдыхающих нет, работы тоже нет. Молодежи заняться нечем, вот и кудесят кто на что горазд. Летом же им работать неохота. Да и какая может быть работа, когда кругом полно праздно шатающихся туристов и кажется, что весь мир отдыхает и веселится. Просто беда с ними. Пейте чай, пожалуйста, сейчас достану копченое мясо и хлеб с тмином.

- Спасибо.

- Так вот, я уж думал мой оболтус пойдет по кривой дорожке, да вот вы помогли. Сейчас он на Марсе, в Учебном корпусе. Командиры его хвалят, говорят выйдет из него хороший офицер.

- А вы не боитесь, что снова начнутся боевые действия?

Старик вздохнул.

- Кто же не боится. Но лучше погибнуть на войне, чем сгнить на каторге.

Я пожал плечами, но промолчал.

Вот так, думал я, уходя из музея, подтверждаются самые грустные ожидания. Еще один мой рекрут. Интересно, благодарил бы меня этот человек, если бы его сын сгинул в ледяных пустынях Спутников или вернулся бы домой радиоактивным калекой?

Парк медленно перетек в улицу с одно- и двухэтажными коттеджами и заброшенными пансионатами, обсаженными деревьями и кустами темного для меня происхождения. Редкие прохожие прогуливались по Лайсвес аллеи, магазины большей частью были закрыты - сезон кончился и торговля замерла. Я брел без всякой цели, натянув на уши капюшон и засунув руки в глубокие карманы плаща, прокручивая случившийся разговор, и чуть не угодил под машину, которая резко затормозила на мокром асфальте, пошла юзом, каким-то чудом не сметя меня, словно бита - городок, обогнула мое замершее тело, обругав напоследок гнусным бибиканьем и обдав сизым дымом от полупереваренного в недрах загибающегося от ржавчины двигателя бензина. От такого вида транспорта я давно отвык и еще долго глядел на это чадящее чудовище с открытым ртом и сильно бьющимся от пережитого страха сердцем. У хозяина этого монстра должны быть большие проблемы с экологической полицией, пронеслось у меня в голове.

Мерседес покатил дальше и лихо для его возраста повернул на Прамонес. Я пожал плечами и побрел вслед за машиной. Местные жители из всех видов транспорта предпочитали ноги и даже велосипед здесь считался издевательством над окружающей средой, к тому же Паланга была маленьким городком и пока водитель этого Жигули заводил бы свой агрегат, любой малыш уже бы пересек весь город раза два. Я тоже сравнительно долго не мог привыкнуть к такой провинциальности, но потом вошел во вкус пешего передвижения.

Завернув на Прамонес, я увидел стоящий автомобиль и возвышающегося над ним молодого Гринцявичюса из вышеупомянутой экологической полиции. Все-таки вести в подобных местах распространяются со сверхсветовой скоростью и водитель был обречен на смерть с момента въезда в наш городок. Злорадствуя, я подошел на место казни.

Из машины уже вылезал водитель, а на лице Гринцявичюса-младшего застыло грозное выражение. Будь это кто из нашей общины, он бы наверняка отделался только строгим внушением, но чужаку не светило такого милосердия - сейчас он оставит здесь изрядную сумму экю или лишится водительских прав. Журналистский инстинкт ли сработал, мещанство ли уже въелось в мою кровь, но я не мог пропустить такого зрелища и остановился поглазеть. Я был не одинок и вокруг уже собирался народ. Подошел вечно сующий свой нос в чужие дела Альгирдас с вонючей трубкой в зубах, откуда-то возникла Ванда со своим мудрым малышом, имя которого я никак не мог заучить, и сейчас поедающим морковку, громыхая костями подковыляла старая Аушера, опиравшаяся одной рукой на массивную суковатую палку, которую с трудом бы поднял и здоровяк, а другой вцепившись в Римаса, все еще не снявшему рыбацкую фуражку с "крабом".

Водителем оказалась симпатичная молодая девушка со спортивной, но не истощенной, фигурой (терпеть не могу у женщин крупные формы в духе Рубенса), короткими темными волосами, широкими бровями вразлет и зелеными глазами. Толпа оживленно зашевелилась и стало ясно, что ее симпатии теперь на стороне девушки и суд Линча над ней откладывается на неопределенное время. Молодой Гринцявичус взял под козырек, широко улыбнулся, но твердо решив выполнить свой служебный долг до конца и не давать спуска злостным, хотя и чертовски соблазнительным, нарушителям экологического режима, сурово потребовал:

- Ваше удостоверение, пони.

Пони протянула ему, встав на цыпочки, карточку и стала оправдываться, состроив невинную физиономию:

- Извините, сэр, но я видимо, залюбовавшись вашим прекрасным городом и морем, пропустила предупреждение, что здесь запрещено использование бензинового двигателя. Иначе ноги моей здесь не было бы.

Доброжелательные литовцы зашикали на нее, желая предостеречь девушку от опрометчивых слов. Местный муниципалитет самым страшным грехом считал незнание городских законов и изрядные бюджетные средства тратились на доведение до всех жителей Евро-Азиатского Конгломерата важнейших изменений в законодательстве Сейма Паланги (наподобие: перенос площадки выгула собак с Северной окраины ближе к Пасиматимас и запрещение появляться на улице без нижнего белья, для чего бдительной полиции даны дополнительные полномочия на проверку оного). Я каждое утро выуживал из своего ящика увесистую вязанку изменений и дополнений нашего законодательства и добросовестно их разбирал а вдруг с завтрашнего дня запретят дышать? Собственно с этой макулатурой и проникла ко мне анонимка.

Так как я стоял ближе всех, заняв по старой журналистской привычке самое удобное место для наблюдения и съемки (если бы она происходила) и мог губами коснуться ее волос, то мне пришлось взять на себя почетную обязанность, забыв на время о том, как меня несколько минут назад чуть не задавил этот неэкологичный мастодонт, и прошептать ей на ухо:

- Пони, не советую вам спорить и упоминать свое незнание местных законов. Лучше помолчите и без спора примите наказание - обойдется дешевле.

Девушка пожала плечами, но послушно замолчала, наблюдая как невозмутимый Гринцявичус выписывает штраф и заносит данные ее удостоверения в свой черный список.

- Можете ехать дальше, - пошутил он, откозырял, запер машину и, указав где находится стоянка полицейского участка, удалился, всю так же широко улыбаясь.

Все заинтересованно склонились над квитанцией со штрафом, которую потерпевшая продолжала сжимать в руке, оторопело глядя на уходившего полицейского.

- Ого, - воскликнула Ванда, не пропускавшая ни одного интересного события в Паланге.

- Да, сегодня полиция явно не в духе, - подтвердил Римас, дыша над моим ухом сложной химической смесью из пива, жаренных хлебцев и тмина.

- Это у него знак особого внимания, - высказала гипотезу старая Аушера, гремевшая костями, то ли желая утешить девушку, то ли подсказывая ей как выйти из тяжелой финансовой ситуации, - он со всеми так знакомится - сначала оштрафует за какую-нибудь мелочь симпатичную девушку, а потом глядишь - он с ней уже в баре прохлаждается!

Девушка наконец посмотрела на предъявленный счет (толпа сограждан замерла в ожидании решающего пенальти) и даже икнула - такого она не ожидала.

- Такие у нас цены, - злобно усмехнулся я, про себя потирая руки.

Девушка в ярости развернулась на каблуках ко мне:

- Если бы не вы и не ваши дурацкие советы, мне вообще не пришлось бы платить. Но вы сначала подвернулись мне на совершенно пустой улице, а потом вдобавок полезли со своими ценными советами. А я-то думала вы его знаете.