- С чего ты решила? Не загрустил. Столько хлама в нашей жизни - черт ногу сломит. Я Толстого стал читать. Вот побываешь здесь, на войне, и понимаешь, что жизнью командуют покойники. Наполеоны, Кутузовы... А кто мы? В "Новом времени" напечатано о смерти Нестерова. Почему русские идут зря на погибель?

- Мне сон приснился, - призналась Лидия. - Император Вильгельм пришел к нам в палату и показывал раненым порошок, которым отравился. Но раненые ему сказали, что это не яд, а доброкачественная карамель в толченом виде. Потом, ты знаешь, он лег рядом со мной и очень тяжело дышал, и мне казалось...

- Что казалось?

- Нет, ничего. Я забыла.

Они дошли до конца дома. Музыка уже не играла. Из окна левого крыла доносился визг хирургической пилы.

- Приходи вечером, - сказала Лидия. - Ни пуха ни пера.

7

После взятия Львова наступление в Галиции продолжалось; авиаторы обеспечивали воздушную разведку в Карпатах. И моторы "фарманов", "лебедей", "моранов", "ньюпоров" гудели над долинами. Осень уже наваливалась на войска дождями, холодами, туманами.

У Макария Игнатенкова в далеком тылу погиб отец, поэтому дожди, холода и туманы временно перестали иметь значение: он получил десять суток отпуска. Казалось, произошла какая-то ошибка, не верилось, что дома может случиться беда. Когда каждый день взлетаешь с раскисшего поля и не думаешь о завтра, то веришь в прочность тыла. Собираясь домой, Макарий представлял родной хутор - вот дорога между каменистыми обнажениями, вот балка Терноватая, вот горожа из песчаника, колодец с журавлем, курень... Отец как-то связывал стариков с матерью, а теперь всем будет трудно. Он не должен был погибать не в свой черед, прежде стариков. Сперва по всему жизненному распорядку должны уходить они, а так получилось - будто летное поле разрубил овраг и некуда садиться.

Собирался, но уезжать не хотелось. Знал, что поклонится отцовской могиле, посидит дома два-три дня и заторопится в отряд. Если б можно было, он забрал бы с собой мать и брата.

На прощание Рихтер дал Макарию мраморную фигурку Богоматери для подарка Анне Дионисовне (помнил, как избежал плена), Свентицкий презентовал новые сапоги и обещал без крайней нужды никому не отдавать его аппарат.

Растроганный Макарий, осененный крестным знамением отца Киприана, отбыл домой. Единственное, что смущало его: он мало думал о покойном родителе, а сильно печалился из-за того, что не может попрощаться с Лидией: перевязочный отряд располагался теперь далеко от авиаторов.

В поезде он ехал вместе с артиллеристами, и снова все разговоры шли о войне и о женщинах.

Одним из попутчиков был легкораненый худощавый прапорщик с перевязанной рукой. Рана почти не беспокоила его.

Остальные были здоровы и тоже молоды. Увидев у Макария книгу, все стали говорить о том, что Толстой лучше всех понимал войну и то мифологическое существо, каким является русский солдат.

- Вы знаете, - сказал темноглазый курносый поручик. - Я собственными ушами слышал заговор от жестокого командира. Верят в разную языческую чертовщину. Что мертвецы из-под земли встают накануне больших сражений и маршируют поротно. Что белый всадник в ночь перед боем объезжает окопы, кто с ним встретится - никогда не будет убит... Усядутся у костра и твердят о колдунах, привидениях, вещих снах. А на нас глядят как на избалованных злых детей.

Прапорщик с перевязанной рукой возразил:

- Почему же злых?

- Это вы сами знаете.

- Все равно на войне жизнь веселая, - вмешался третий артиллерист, бородатый белозубый поручик. - Да, и вши, и воровство, и убитые - ничего тут не поделаешь. Но зато как хорошо во время боя, когда все в тебе на пределе! - Он обратился к Макарию: - Вы знали нашего героя-авиатора штабс-капитана Нестерова?

- Кто же его не знал?-ответил Макарий. - Он спас мне жизнь. То есть не он лично, а его доказательства. Например, если аппарат скользнет на крыло, то обыкновенно инстинктивно делаешь ручкой руля в противоположную сторону, а из-за этого получается задирание и еще больше скользишь на крыло и на хвост. - Макарий поднял ладонь над столиком и стал поднимать. - А если высоты мало - тут вам и катастрофа. - Он хлопнул по столу.

- Да, да! - сказал бородатый поручик. - Бой был для него выше страха смерти.

- Бой ни при чем, - неожиданно возразил курносый поручик, который говорил о солдатском язычестве. - Нестеров погиб от нашей азиатчины и дикости. Мы ни во что не ставим человеческую жизнь. Ни свою, ни чужую. Верно я говорю? - спросил он Макария.

Но Макарий не смог ответить, помешал бородатый поручик:

- Ерунда! У нас благородных людей больше, чем во всем свете. Зачем на подвиг порядочного человека бросать тень? Это непатриотично.

- Мне жалко Нестерова, - продолжал курносый поручик. - Но один Нестеров не оправдает войны. За одним Нестеровым - миллион дикарей... Не успели войти в Галицию, как всю ее до нитки обобрали. Какой Лев Толстой или другой верующий христианин мог представить, что русские мужики равнодушно будут гадить в оставляемых роскошных поместьях, а гадят даже в рояли... С неба этого не видно, но зрелище, скажу вам, вполне распространенное. И вполне допускаю, что всю мифологию скоро вытеснит навозная практика. А там и до барского имения руки дойдут.

- Вы уж без обиняков, - заметил бородатый поручик. - Сразу давайте, что кончится, как в пятом году?

Курносый поручик только вздохнул в ответ. Разговор прервался. Стали смотреть в окно. Макарий достал книгу.

Легкораненый прапорщик принялся постукивать пальцами по столешнице. Повеяло скукой.

- Вот женщины, - начал прапорщик. - На войне женщины веселые...

Макарий продолжал читать.

- Во Львове на Краковской я видел... грудь - во какая! Подходит к ней казачий есаул и сует за лиф пятьсот рублей... А она смеется!

- Вы не могли бы не стучать? - спросил Макарий.

- Извиняюсь, - сказал прапорщик. - А солдатики поют. Я запомнил: "Эх, бабью какое счастье, что стоят пехоты части. Ой ты, полька кучерявая, где ты, стерва, ночевала? Ты ж божилася, клялася..." А дальше не помню.

Макарий посмотрел на него. Прапорщик улыбнулся, и Макарий улыбнулся.

- Вы знаете, - сказал Макарий. - Толстой знает про нашу войну что-то такое, чего мы не знаем... У него что-то есть. Какая-то сила.

- А знаете, как меня ранило?.. - Прапорщику хотелось поговорить не о Толстом, а о себе. - На Краковской улице живет панна Зося. Мы у нее кутили... От панны Зоси вы бы с ума сошли! Красивая как королева, смелая как черт. Вдобавок прозрачное шелковое платье... И так заявляет: "Прыгать в воду, просить взаймы и целовать хорошенькую женщину в губы надо без предварительной цензуры". Все быстро опьянели и стали как тигры оспаривать эту панночку.

- Вам досталось? - понял Макарий.

- Шашками рубились! - сказал прапорщик.

Макарий кивнул и стал снова читать. У него пропала охота разговаривать о русских на войне двенадцатого года. "Как глубоко все прячут свое сокровенное, - подумал он. - А у каждого - отец и мать, каждый любит Россию и безропотно погибнет за нее. В этом - правда... А панна Зося? Рояли?-спросил он себя. - Нет, это не может быть правдой..."

Постепенно попутчики привыкли друг к другу, вспомнили мирную жизнь, родителей, родные дома. Наступил вечер. За окном в синеватом воздухе блестели полуоблетевшие деревья.

Ночью бородатый поручик все вздыхал и ворочался на полке. Ему снилось недавнее перебазирование, и он карабкался по холмам Карпатских предгорий. Сперва - по измолотому шоссе, затем - по какой-то топи. Лошадей и колеса засасывало. Вот он увидел ряды развороченных фугасами резервных окопов. Дымились сожженные дома. Группка раненых ковыляла по колено в грязи. Казаки, не замечая их и чуть ли не толкая конями, ехали с фуражировки, и каждый всадник едва выглядывал меж двух вьюков сена. Отчетливо слышалось стрекотание пулеметов и пальба пачками. Шестерики с зарядными ящиками, захлюстанные по гриву, выбивались из сил, и гремела ядреная брань ездовых. "Надо идти, - думал бородатый поручик. - Как это просто: надо идти, жить приказом, умаляться до ничтожества". Подумав так во сне, поручик утром вспомнил эту мысль и сказал о ней попутчикам.

- Мы военные люди, пришел наш черед, - сказал он.

Макарий прибыл в Дмитриевский на четвертый день. Дома была одна Хведоровна, возилась с Павлой и Оксаной в курятнике. Ветер гнал по земле ошметки соломы, и она поблескивала под нежарким солнцем. В саду еще висели зимние "каменные" груши, краснел усыпанный ягодами куст шиповника у горожи, а за горожей ярко желтел тонкий кленок. Темный перепутанный шар перекати-поля прыгающими скачками несся по степи.

Макарий окликнул бабушку.

- Ой, боже ж ты мой! - воскликнула Хведоровна и стала креститься.

Павла и Оксана вслед за хозяйкой тоже закрестилась, испуганно глядя на приближающегося Макария.

- Тебе мерещится, Павла? - спросила Хведоровна.

- Мерещится, - сказала Павла. - А тоби, Ксана?

- Тож мерещится, - ответила Оксана. - Наш Макарий как будто. Еще лучше чем живой.

Он подошел к Хведоровне, протянул к ней руки, но она затряслась и взмолилась:

- Не чипай, Макарушка, пощади!

Вдруг что-то твердое ударило его сзади по голове. Он повернулся - Павла с деревянной лопатой таращилась на него.

- Дура! - крикнул он. - Ты что делаешь?

Павла кинула лопату, закрыла голову руками и запричитала:

- Ой, матинко мое, за шо нам такэ лихо!

В чистой горнице перед фотокарточками Александра Родионовича и Макария горели свечи. "Приазовский край" на последней странице сообщал телеграмму из действующей армии о гибели в бою известного южнорусского авиатора Макария Игнатенкова.

Однако Макарий был живым, и Хведоровна плакала, смеялась и больно шлепала его по спине тяжелой рукой.

Павла и Океана стояли в дверях. Широко раскрыв глаза, они беспрестанно улыбались.

- Когда похоронили? - спросил Макарий, показав глазами на карточку отца.

- Его с шахты не выдали, - с ужасом призналась Хведоровна. - Отпевали пустой гроб, Макарушка... В них пожар был, они штрек перегородили стеной, а он там остался.

Макарий долго смотрел на карточку. Он представил себе, как в огне отец бежит по подземной галерее, натыкается на стену, задыхается.

Карточка и свечи стали расплываться. Макарий заплакал. Его мысли перепрыгивали с одного на другое, то он видел изображение отца в форменном сюртуке с металлическими пуговицами, то подземелье, то горящие мосты над серебристо-серой лентой реки, то еще что-то совсем далекое, дорогое, когда ему было года три и он куда-то убегал от большого хорошего человека, а тот, смеясь, догонял.

Вот и не стало Александра Родионовича!

С приездом Макария для всех гибель Александра Родионовича перестала быть волнующм событием и о ней стали меньше говорить и думать. Лишь одна Хведоровна ходила и обращалась к покойнику:

- Сыночек мой! Солнышко ты мое! - И часто спрашивала у Макария, не надо ли чего ему, не хочет ли он покушать вареников или выпить вина.

- А помнишь, - говорила она внуку, - ты вот такэсенький был маленький, ховался в бочку с-под вина?..

Хведоровна заранее переживала его отъезд на фронт, в ней проснулось забытое первобытное чувство материнства, от которого она по привычке закрывалась работой, но теперь работа часто переставала ее занимать, и тогда Хведоровна превращалась в старуху.

Как и предполагалось, Макарий быстро заскучал. Вернувшийся из Таганрога дед попытался привлечь его к хозяйству, но Макарий, поправив черепицу на крыше курятинка, от других дел отказался, и Родион Герасимович засопел и обиженно бросил:

- Ахвицер, туды твою!

Старик не мог смириться, что внук равнодушен к его хутору, даже обвинил Макария в отсутствии патриотизма, что выразил весьма просто, спросив, за что тот воюет с германцем, ежели не за право быть хозяином в своем доме?

- Я воюю за то, - ответил Макарий, - чтобы ты мог продавать яйца и кур аж за границу.

- Тьфу! - сказал Родион Герасимович. - Да зараз я прикуплю десятин, построю еще курятник... Мне каждая курка золотые яички несет. Для кого я стараюсь?

Зато с матерью было просто. Анна Дионисовна понимала, что чудом воскресший сын давным-давно не принадлежит ей. Не обошлось без тревожных вопросов. Но энергичные ответы Макария, фигурка Богоматери - подарок Рихтера и привет всех авиаторов дали ей понять, что лучше всего поверить словам сына. И она поверила.

- Я хочу, чтобы ты выступил в нашем училище, - твердо сказала Анна Дионисовна. - Сделай это в память отца. Хорошо?

- Зачем? - спросил он, чувствуя, что мать как будто хочет похвалиться его погонами и крестами.

- Твой долг защитника отечества, - улыбнулась она. - Посеять зерна мужества и отваги. Мои ученики - это дети простых людей, им тоже надо знать, что есть герои.

Она сама могла посеять эти зерна, женщина, у которой только что погиб муж и каждый день могли убить сына. Он согласился сделать ей такое одолжение, коль ничего другого она не желала.

Только сперва он поехал в гимназию к младшему брату. И оказалось малышу уже четырнадцать, и никакой он не малыш, а юноша в гимнастерке, с траурной повязкой на рукаве, с любовью и восторгом глядевший на Макария.

- Ты насовсем? - спросил Виктор.

На мгновение Макарий вспомнил Васильцова, в том тоже была наивность.

- Какой, к черту, насовсем! - грубовато ответил он. - Разве я калека? Отпуск дали.

Он отстегнул шашку, скинул фуражку и шинель. Девушка-прислуга (наверное, из хохлушек - высоколобая, чернобровая) помогла ему и тоже смотрела во все глаза. Вышла хозяйка пансиона, жена директора частной гимназии, помнившая, должно быть, Макария. У нее были круглые глаза и короткие, остро поднимающиеся вверх брови, прозвище - Кошка.

- Мой брат с фронта, - сказал Виктор.

- Вижу, вижу, - сердечно произнесла она. - Вы меня не забыли, господин офицер? Давно ли и вы были таким, как Витюша?

Макарий взял протянутую большую руку и поцеловал.

- Это так страшно! - сказала хозяйка. - Ваш папа был удивительный человек, все, кто его знал, просто потрясены.

Голос, однако, у нее был спокойный, она смотрела на Макария с каким-то ожиданием, как будто раздумывала, как можно его употребить.

- Благодарю вас, - ответил Макарий - Не возражаете, мы с Виктором немного погуляем?

- Нет-нет, что вы! Прошу в гостиную. Я вас просто так не отпущу.

Она настаивала. Макарий подчинился, рассказал про львовские форты, сбитого австрийца и, выпив жидкого кофе, решительно простился.

Горничная проводила его до комнаты брата и как будто чего-то ждала. Он обнял ее и подмигнул.

Виктор и его сосед по комнате, разложив на столе лист ватмана, клеили на него разные вырезки из журналов, фотографии и рисунки с театра военных действий. На самом большом рисунке был изображен казак Кузьма Крючков, а ниже - описание его подвига: "... когда пруссаки приблизились на расстояние ружейного выстрела, - прочитал Макарий, - казаки спешились и открыли... Пруссаки стали быстро... Казаки с гиканьем... Кузьма на резвой лошади... Подоспевшие казаки... Крючкова, окруженного.. шашкой направо и налево. Один из казаков... Крючков выхватил карабин... ударил Крючкова саблей... рассек... и казак выронил... В следующий момент, несмотря на полученную рану... унтер-офицера шашкой по голове... Два пруссака с пиками... на Крючкова... Сбросил обоих немцев.. .

Прошло несколько минут, и из двадцати семи пруссаков, сражавшихся с четырьмя дюжими казаками, осталось на конях только три, которые и обратились в дикое бегство. Остальные были убиты или ранены. Кузьма Крючков свалил одиннадцать немцев и сам получил шестнадцать ран. Ранен пулей. Саблей разрублена рука. Остальные поранения пиками..."

Закончив читать, Макарий сказал гимназистам, что все это скорее всего сказочка, на фронте нет ничего законченного, кроме мешанины случайностей. Он вспомнил теленка, который щипал траву возле грохочущей артбатареи, и подумал, что ребята представляют себе совсем не ту войну, что на самом деле. И, похоже, все здесь так представляли и, главное, требовали соответствующих подтверждений.

- Кошка захотела услышать про приключения, - сказал Макарий.

- Ну да, потом будет всем говорить, - пренебрежительно произнес Виктор.

- А какие приключения? - спросил второй юноша. - За что вам дали ордена?

- За что? - переспросил Макарий. - На фронте положено награждать.