Розанова Лилиана

Предсказатель прошлого

Лилиана Розанова

Предсказатель прошлого

С Баранцевым мы так жили: тут он, а тут я. У окна Изюмов Немка, а возле двери Константин. Пять Лет так прожили, можно Друг друга узнать. Скромный, отзывчивый товарищ, в общественной жизни принимал участие и пользовался заслуженным уважением коллектива.

Должен сказать, коллектив в нашей комнате вообще подобрался исключительный: жили душа в душу, а ведь знаете, всякое бывает. Тем более, люди такие разные, что нарочно не подберешь. Например, Константин мог неделю не обедать, чтобы купить парижский галстук, а Баранцев, конечно, не обедать не мог, зато, что именно он ел, ему было абсолютно все равно. Однажды Немка Изюмов в свое дежурство купил концентратов "искусственное саго с копченостями" и наладил это дело день за днем. Так мы втроем Константин, я и сам Немка - уже на второй день не выдержали и потихоньку сбегали в столовую, а Баранцев - ничего, ежедневно заглатывал это самое саго и выскребывал тарелку, так что Немка назавтра опять варил исключительно, как он говорил, чтобы проверить экспериментально, есть ли у Баранцева вкусовые рецепторы.

Гм... да. Не знаю, правда, почему мне этот случай вспомнился. Конечно, он слабо характеризует Баранцева и как ученого, и как человека. Скорее он характеризует Немку Изюмова. Он всегда что-нибудь выдумывал. Немка. Бывало, придет с лекций, завалится на кровать, поставит в радиолу квартет Цезаря Франка и выдумывает. Между прочим, музыка эта довольно обыкновенная, серьезная, конечно, но ничего выдающегося. Первый концерт Чайковского или увертюра к опере "Кармен" гораздо красивее, - но Немку почему-то именно под этот квартет одолевали разные мысли. То он писал "Физику" для пятого класса - хореем и ямбом, то предлагал организовать ансамбль мужчин-арфистов. Даже раздобыл где-то арфу и немного научился играть; так она и стояла у нас, полкомнаты загораживая. И если Немка после всего этого еще получал хотя бы тройки, то только благодаря врожденным способностям и Баранцеву, который его тянул изо всех сил.

Сам Баранцев был человек совершенно противоположный. У него время вообще не делилось на занятую и свободную части, как у всех людей, а было сплошное и спрессованное: до ночи просиживал в Приборной лаборатории или у Реферат-Автоматов, а когда его отовсюду выгоняли, возился дома со своими схемами - к кровати у него был притиснут специальный стол. Вот, представьте: Женька согнулся с паяльником, Изюмов играет на арфе, к Костьке пришли знакомые девушки, а я бегаю с чайником туда-сюда. Такова картина нашей вечерней жизни.

На лекциях Женька иногда проваливался. То есть физически он, конечно, никуда не девался, - но духом уносился далеко: глаза у него аккомодировались на бесконечность или он бешено начинал записывать обрывки формул, ничего общего не имеющих с предметом лекции. Один раз, помню, с ним случилось такое на "Введении в бионику инфузорий". А с другой стороны от меня сидел Немка и тоже бормотал что-то, от инфузорий крайне далекое, может, рифмовал интеграл с забралом, не знаю. А читал нам "инфузорий" сам профессор Стаканников, читал таким клокочущим, напористым басом, словно не об инфузориях, а о пещерных львах. Кончилась лекция - Баранцев и Немка постепенно спустились с высот в аудиторию, и Немка задал один из своих дурацких вопросов:

- Вот шел, шел человек в плохую погоду, поскользнулся и шлепнулся в лужу - как сказать это одним словом?.. _Упал - намоченный_...

Да... О профессоре Стаканникове вам, наверное, приходилось слышать. Да, тот самый известный ученый. И внешность у него такая маститая. Встретите, например, на улице, непременно подумаете: "Вот идет член-корреспондент".

И вот профессор Стаканников тоже оказался участником одной истории, о которой я вам расскажу и к которой Женька Баранцев имеет самое прямое отношение.

Нужно сказать, что мы давно, со второго курса, поняли, что Женька возится со своими схемами не просто так, а бьет в одну точку. В ответ на наши расспросы, однако, он бормотал нечто невразумительное, так что мы постепенно от него отстали и странную шишкастую конструкцию, которая гнулась у него в ногах кровати, перестали замечать. Зато Константиновы девушки, впервые попадавшие в нашу комнату, цепенели перед ней в восхищении, как перед Немкиной арфой, и начинали тянуть из нас душу, что это есть.

Один раз - тогда была такая Кира - Немка объяснил:

- Это полудействующая модель перуанского термитника с обратной связью.

Потом Киру сменила красавица, известная у нас в комнате как "Симбиоз шляпы с волосами". "Симбиозу" Немка просто сказал:

- Перед вами кактусоидная форма существования протоплазмы.

Дело шло к госэкзаменам и к защите дипломов, когда однажды Баранцев сам начал разговор. Наступал вечер, и в комнате не было посторонних, только мы вчетвером.

- Ребята, - говорил Женька, - я недавно кончил одну штуку. Вчерне. Идея не моя, она давно описана, моих тут, собственно, несколько узлов... Ну, использовал интегрирующие схемы... Квазияпонскую оптику...

- Не тяни, - сказал Константин.

- Да нет, ничего особенного. Обыкновенный исследователь. Коллектор Рассеянной Информации, только малогабаритный и локального действия.

Мы переглянулись. Идея коллектора, конечно, не нова. [Для ознакомления с принципиально-технической стороной вопроса автор отсылает читателей к первоисточнику: А. и Б.Стругацкие, "Возвращение"]

Общеизвестно, что ничто в природе бесследно не исчезает, и значит, в принципе каждый след можно уловить, усилить, очистить от последующих напластований и связать с другими следами. Так вот, коллектор - это устройство, которое с помощью соответствующих уловителей, отслоителей, усилителей, накопителей, синтезаторов и сопоставителей преобразует эти следы в картины прошлого.

- Если вот этот тумблер положить ВПРАВО, - рассказывал Баранцев, - мы получим картину того, _как действительно было_. Но то, как было, это, собственно, один из вариантов того, _как могло быть_, к тому же не самый вероятный. Стрелку, направленную на сущность события, случайности сталкивают влево и вправо. Кто знает, каких вершин достигла бы поэзия, если бы Лермонтов стрелял в Мартынова, а не в воздух, и кто бы открыл Северный полюс, если бы медведь, убитый Андрэ, был совершенно здоров. [Баранцев, видимо, имеет в виду версию, согласно которой экспедиция Андрэ (1897), пытаясь достичь Северного полюса на воздушном шаре и, совершив вынужденную посадку, погибла заразившись от подстреленного медведя трихинеллезом]. Перекинув тумблер ВЛЕВО, мы включаем Фильтры Случайностей, Минимизаторы Уклонений и специально вмонтированное в электроды Устройство, вносящее Коэффициент поправки на человеческие качества. В результате мы получим первую производную - картину того, _как могло быть_. Понимаете?

- Понимаем, - сказали мы, - хотя...

А Женька уже заворачивал одеяла на кроватях, вытягивал простыни и крепил их к обоям английскими булавками. Он был бледен и сильно волновался.

- Тут еще работы... - говорил он. - Пока так, первая проба. С фокусировкой фокусы... Самонастройка не отлажена... Так что я абсолютно не знаю, какие события он выберет. Видимо, пока только самые существенные, так сказать, ключевые: для будничных эпизодиков чувствительность мала... Давайте, а?

В общем из женькиных объяснений выходило, что, будучи подсоединен к любому человеку. Коллектор должен проецировать куски из его прошлого в действительном и могущем быть вариантах.

Женька воткнул вилку в штепсель, выключил верхний свет и извлек из тумбочки тускло-металлические, ладошками, электроды, укрепленные на обруче для наушников.

В это время раздался стук и вошел профессор Стаканников. Я забыл вам сказать, что по общественной линии он был прикреплен к общежитию и, встречая меня, обязательно спрашивал, все ли у нас в порядке с моральным обликом. А тут вдруг сам пожаловал.

Так что деваться нам было некуда, и Женька Баранцев, поколебавшись, еще раз кратко объяснил, что к чему. После этого нам не оставалось ничего другого, как предложить профессору Стаканникову самое удобное место прямо против экрана, у Константиновой кровати.

- Давайте, что ли, я первый, - сказал Немка и надвинул наушники-электроды.

Наступила абсолютная темнота.

Потом она дрогнула, заколебались тени, и мы увидели блестяще-черную, косо вставшую крышку рояля. Экрана я, собственно, не замечал, хотя, очень сильно сосредоточившись, мог заставить себя увидеть черточки английских булавок, на которых держались простыни.

Итак, мы увидели косую крышку рояля; на ней параллелограммами лежал солнечный свет. За роялем сидела большая, шумно дышащая женщина в блестящем платье. Не глядя, она сильно ударила одной рукой по клавишам и запела зычно, призывно:

- До... ми-бемо-оль... соль... до!.. Повтори за мной, мальчик: до... ми бемоль!..

Мы услышали тоненькое, мышиное:

- Мибесоооль...

Мальчик лет шести стоял у рояльной ножки и ковырял паркет повернутым внутрь носком ботинка.

Господи! Это был Немка.

- Хорошо, - сказала женщина у рояля, и мы заметили, что во рту у нее только пять или шесть зубов, и те серебряные. - Теперь, Моня...

- Я - Нема...

- Теперь, Сема, спой нам песню, какую хочешь.

Немка повеселел, набрал воздуху в легкие и грянул:

Помню, я еще молодушкой была

Наша армия в поход далеко шла...

Немка пел изо всех сил, вкладывал душу.

Но самого его уже не видно было, только слышался голос, а перед нами потекли размытые незапоминающиеся лица. Мелькнул коридорчик или прихожая, битком набитая мамами и детьми, толстая девочка плакала и топала ногами, мальчик откусывал шоколад от плитки, хрустя фольгой, матери что-то поправляли на детях, и их руки дрожали, а взгляды были ревнивы. Потом и это растаяло, и все поле зрения заняло усталое, полное лицо женщины за роялем, глаза ее были закрыты, но что-то беспокоило ее: вздрагивали брови, сходились морщины на переносье, - видно, какое-то воспоминание не давалось ей, и это было мучительно.

И вдруг мы увидели воду, летнюю рябоватую реку, мы смотрели на нее с белого теплохода, перегнувшись через нагретый солнцем борт. На корме хлопал флаг с выгоревшей до белизны голубой полосой, зеленые берега с дрожащими где-то на горизонте колокольнями и мачтами электропередачи плыли мимо тихо и бесконечно, и запах июльских трав висел над палубой.

- Хорошо тебе? - чуть слышно спросил Молодой человек свою спутницу, высокую, склонную к полноте девушку и положил свою ладонь на ее большую, сильную руку.

- Очень, - тоже еле слышно сказала она.

- А кто это поет? - спросил он. - Ты слышишь?

- Это радио в каюте, - сказала она. - Пусть.

Всю-то ноченьку мне спать было невмочь.

Раскрасавец-барин снился мне всю ночь.

Немка кончил. Женщина у рояля медленно открыла глаза.

- Ну, хорошо, - сказала она, все еще улыбаясь, - иди, мальчик. И позови следующего.

...Появились Немкина мама и Немкин папа. Женщина, которая раньше сидела за роялем, теперь засовывала бумаги в портфель из крокодиловой кожи с монограммой и говорила им:

- Поздравляю вас! У нас было девятнадцать человек на место, но ваш мальчик выдержал такой конкурс. У него удивительная способность проникаться самим духом произведения. Посмотрим, посмотрим... Может быть, он станет Музыкантом с большой буквы.

- А я-то думал, он станет инженером, - рассеянно улыбался Немкин папа, - в наш век, знаете... Но, конечно, если проникается духом...

- Изюмова-а! - вдруг заорал кто-то над моим ухом так, что я вздрогнул. - Изюмова! Изюмова! - кричали со всех сторон.

Немка, совершенно взрослый, сегодняшний Немка, вышел из-за кулис и поднялся к дирижерскому пульту. У негр был растерзанный вид: манишка потемнела и воротничок съехал набок. Отскочивший черный бантик он держал в руке и прижимал эту руку к сердцу. Он был совершенно счастлив; я ни разу не видел Немку таким измученно-счастливым.

А по обе стороны от него стояли взволнованные скрипачи и неслышно били смычками по струнам своих скрипок.

Все исчезло и смолкло разом, как появилось. В полной темноте мы услышали щелчок - потом я понял, что это Баранцев перекинул тумблер ВПРАВО.

- Спой, Сема, нам песню, какую хочешь, сказала Женщина у рояля.

Немка повеселел, набрал воздуху и грянул:

Когда я на почте служил ямщиком,

Был молод, имел я силенку...

Лицо Женщины заполнило поле Зрения, глаза ее были закрыты, но что-то мучило ее, какое-то неуловимое воспоминание, вздрагивали брови, и морщины сходились на переносье.

Мы увидели человека, сидевшего на корточках перед чемоданом. Это был тучный, немолодой человек, и сидеть на корточках ему было крайне неудобно.

- Оставаться с тобой хоть на день, хоть на час, - говорил он с придыханием, судорожно уминая в чемодане рубашки, - это самоубийство... Самоубийство!

Женщина слушала его, прижавшись к стене; нечетко мелькнул силуэт ее большой, полной фигуры.

- Самоубийство для всего! - говорил он, захлопывая крышку и клацая замками. - Для меня как личности, для моего творчества, для всего, что я еще могу сделать в отпущенные мне годы!

- И это говоришь ты! Мне!.. - простонала женщина.

- Я! Тебе! Лучше поздно! - с силой сказал он, распрямляясь и потирая затекшие ноги. - И еще радио это орет, черт бы его брал!

- Пусть! - тоже закричала она. - Уходи! Пусть поет радио!

Под снегом же, братцы, лежала она,

Закрылися карие очи!

Ах, дайте же, дайте скорее вина,

Рассказывать нет больше мочи!

Немка кончил. Женщина за роялем открыла глаза.

- Иди, иди, мальчик, - сквозь стиснутые зубы сказала она. - Иди и позови следующего.

...Появились Немкина мама и Немкин папа. Засовывая бумаги в портфель из крокодиловой кожи. Женщина говорила:

- К сожалению, не могу вас поздравить. Ваш ребенок не без способностей, но у нас был конкурс девятнадцать человек на место...

- Да-да... - рассеянно улыбался Немкин лапа. И спросил, слегка наклонившись:

- Ты хочешь стать музыкантом, сынок?

Немка перевел глаза с крокодилового портфеля на блестящее платье и вздохнул освобожденно:

- Не-а.

- Ну, будет инженером, - сказал Немкин папа. - В наш век, знаете...

И все кончилось. Погасло, затихло. Баранцев включил свет, и некоторое время мы сидели молча.

- Чепуха какая-то, - не очень уверенно заговорил наконец Константин. Выходит, если бы ты...

- Вот какой однажды был случай, - быстро перебил Немка. - Мальчик плакал, плакал, а ему дали сладенького, на ложечке, он и успокоился, - как это сказать одним словом?" _Стих-от-варенья_.

- Неужели ты детских песен не знал?! - закричал я. - Что это за песни идиотские для шестилетнего ребенка!

- У нас такая пластинка была, - тихо сказал Немка. - Она и сейчас жива, и я ее очень люблю: с одной стороны "Помню, я еще молодушкой была", а с другой - "Когда я на почте".

- Крайне любопытно, - вступил профессор Стаканников. - И что вы чувствовали, Изюмов, в процессе сеанса? Болевые ощущения? Подергивание конечностей?

- Ничего. Никаких, - ответил Немка.

- Гм... О-очень интересно, - продолжал Стаканников. - Но, между прочим, я еще в тысяча девятьсот сорок шестом году высказывал... М-м-м... да. Разрешите-ка, я сам попробую, молодые люди.

И, сев поудобнее, он надвинул электроды на уши.

Мы увидели длинный коридор, из тех, что одним концом выходят на лестничную клетку, а другим упираются в пахнущий винегретом и дустом буфет. По обеим стенам его шли двери с надписями: "Аудитория N...", возле урн стояли курильщики, и группка девушек, обняв друг друга за плечи и образовав кружок, обсуждала нечто, не слышное нам.

- Привет, - сказал молодой (но не слишком) человек, подходя к другому молодому человеку, подпиравшему стену и рассеянно листавшему толстый журнал.

- Здорово, - отозвался листавший и, подняв голову, оказался Стаканниковым, лет на тридцать моложе нынешнего.