— О чем это вы, леди, толкуете?

Ответила Женевьева:

— О прошлом вечере.

Тогда другие куклы зашикали не нее. Она стояла в новом прикиде, такого я еще не видел. Юбка с цветами доходила до лодыжек, и вместе с жакетом они были светло-пурпурного цвета — кажется, его называют лавандовым — большие зеленые изумруды были в ее чудесных волосах и покрывали плоскую маленькую грудь.

— Я ухожу, — сказал я жене. И в присутствии всех она спросила:

— Куда?

Поэтому я ответил:

— Не помнишь? Парни сегодня играют в турнире. — Я имел в виду банду с моей прошлой работы; от нашей компании не осталось ничего, кроме команды для игры в софтбол.

— Как твоя рука? — спросила она, и я ответил:

— В целом, лучше.

— Не думаю, что тебе надо играть, — сказала она, определенно не слишком счастливая.

— Думаю, ты ошибаешься, — ответил я, несколько темня. Но удостоверился, что она не станет ждать меня домой чересчур скоро.

* * *

Человеческие существа никогда еще не играли в лучший софтбол. Это мы говорили себе, когда выходили играть в такие светлые и теплые вечера, как сегодня. Вот для чего именно освободили нас ИИ, хвастались мы. Громко хохоча. Лазая за пивом в холодильник. Каждый крепко бил по медленному толстому мячу, а потом несся к базе быстро, как черт.

Сегодня тоже игрался лучший софтбол в человеческой истории, но не на этом поле. И не нами. Мы были просто стаей мужиков среднего возраста, у которых слишком много времени на еду, и нет на кону ничего действительно важного. Ничего хоть наполовину важного. Через пару минут после игры я не смог вспомнить, кто выиграл. Через полчаса лишь я да пара приятелей остались посидеть на открытой трибуне, приканчивая остатки пива и болтая одновременно обо всем и ни о чем.

Включились огни над полем. Ночь была ясной и, подняв глаза, мы видели города, сверкающие на Луне, и города, летающие на своих орбитах. Там, наверху, ИИ и наши собственные маленькие детишки плюс ребята постарше с достаточным гением, чтобы удержаться среди них, и все до одного они смотрят на нас свысока.

— Они теперь строят звездные корабли, — сказал приятель. Что заставило другого возразить:

— Нет, я читал, они строят что-то другое. Эти штуки даже не похожи на корабли, которые мы знаем.

И, будучи решающим голосом, я их упредил:

— Нет ни малейшего понятия, что они делают там, наверху.

Потом я рассказал свою историю о посылке и моих новых соседях.

— Так что, — спросил первый приятель, — теперь рядом с тобой живут двое таких?

Мне не понравился его тон. Не знаю почему, но от такого тона я поежился. Тогда другой сказал:

— Они слишком странные. Даже пугающие. Может, у тебя по-другому, но я бы не вынес, если б они жили ко мне так близко…

У парня двое детей. Им, кажется, двенадцать и четырнадцать. Им довелось родиться нормальными, но это не значит, что они останутся таковыми. Если вы достаточно молоды и этого желаете, то можете соединить свои мозги со всевозможными сортами ИИ-машинерии. Когда он в последний раз говорил о своих детях? Я не смог вспомнить. И тогда я вдруг понял, что, наверное, случилось, и что заставляет его сейчас мурзить.

Я прикончил свое пиво и швырнул пустую банку за барьер. Сегодня вечером аккуратные роботы-уродцы пробегут по всему полю, и так же будет завтра вечером, и всегда. Почему бы не дать им чего-нибудь немного пособирать?

После доброй минуты молчания я сказал ребятам:

— Мы подумываем завести ребенка. — Что не было полной правдой. Просто я подумывал об этом сам.

— Понимаю, что так просто не получится, — признался я. — Понимаю, что, скорее всего, наш выпорхнет из гнезда еще до того, как ему стукнет три.

— Скорее, два, — сказал второй приятель. Он не был женат и не имел детей. Покачав головой, он бросил свою пустую банку вслед за моей, и сказал мне: — Не пожелал бы никому такого. Эти детишки, они больше машины, чем люди.

После чего первый распсиховался:

— Я не думал, что зайдет так далеко, — прорычал он. Потом встал и запустил свою банку в пустой мусорный бак. И подобрал одну из наших титановых бит. В лунном свете я видел его лицо. Я видел, что он думает о собственных детях. Обо всем. Потом он высоко поднял биту и шарахнул ею по алюминиевому ограждению, вызвав ужасный грохот. Он все долбил и долбил по ограждению, оставляя громадные вмятины и заставляя звенеть воздух, по нему текли реки пота, а два его приятеля старательно смотрели на пустое поле, притворяясь, что ничего не замечают.

* * *

В прежние дни в «Теплице» было душно. И до сих пор так и осталось, от чего почему-то было легче. Лучше. Я и наполовину не почувствовал, что выпадаю из этого места, как ожидал почувствовать. Шагая по дымным залам. Глядя на людей и на тех, кто уже не был людьми. Я даже, что оказалось большим сюрпризом, был не самой старой скрипелкой в этом заведении.

Музыка засасывала, музыка баров всегда засасывает.

Здесь обосновалось, наверное, с полсотни девочек-птичек. По пять-шесть за столиком, вместе с таким же количеством детишек колледжева возраста. Эти дети были слишком стары, чтобы имплантировать ИИ, но они носили ультрамодные машины на лицах. И в волосах. У некоторых было по четыре-пять таких машин, наверное дающих советы. Машины щебетали и басовито жужжали. Девочки-птички говорили нормальными голосами. Ребята из колледжей были самыми тихими, прислушиваясь, попивая пиво и покуривая эти новые сигареты. Не делая ничего, как казалось на первый взгляд.

Я не прислушивался. Я просто охотился, пока не увидел ее в центре круглого стола танцующей с другой девочкой-птичкой. Если не считать, что это была не она. Я понял это по одежде и по разным другим признакам. Поэтому я остановился на полпути. И стал медленно поворачиваться, разыскивая вторую Женевьеву. Здесь такой не было. Два полных поворота, и я убедился. Потом подумал, как же это выглядит, если хоть кто-то озаботится обратить на меня внимание. Взрослый человек вытворяет такое, и ради чего? Но в общем-то мне было начихать на то, что подумают, поэтому я подошел к круглому столу и громко позвал: «Эй, там!». Я едва узнал собственный голос. Когда смуглое лицо повернулось и на меня уставились зеленые глаза, я спросил:

— Есть здесь другая Женевьева? Кто-нибудь видел?

Эта Женевьева ответила: «Нет», и подобрав двумя руками чью-то оставленную сигарету, слегка затянулась. И еще мне ответил один из ребят-студентов, закинув голову назад и выдувая со словами голубоватый дым:

— Была одна. С группой. Минут десять назад. — Один из его ИИ-советчиков что-то прожужжал, и он добавил: — Двенадцать минут назад.

Поэтому я спросил, в чем она была одета? В длинной юбке с украшениями? Машина снова пожужжала и парень широко мне улыбнулся. Он выглядел как обычный парень из студенческого братства, с которыми я ходил в колледж. Самоуверенный и красивый. И достаточно пьяный, чтобы быть счастливым, или опасным, или и тем и другим одновременно.

— Ваша девочка, — сообщил он, — вышла отсюда с каким-то стариканом. — И с жестоким удовольствием добавил: — Почти таким же старым, как вы.

* * *

Было приятно оказаться снаружи. И мучительно. Я стоял в центре автостоянки, глядя на пустые квадраты и припаркованные машины. Я хотел, чтобы она увидела, как я заезжаю. Но сидения моей машины были пусты. Тогда я сказал себе, что она со своими маленькими друзьями уже ушла, потому что уже пошел второй час ночи. Разве не поздно? Чтобы убедиться, я сделал круг по стоянке. В дальнем углу, самом темном, стоял старый минифургон. С опущенными стеклами. Я ничего не увидел внутри, но услышал голоса. Хихиканье. Не могу вспомнить, решил ли я подойти к фургону, но, должно быть, решил. Решил. Потому что я уже там. Прижимаю лицо к переднему стеклу. Слабый свет вспыхивает внутри и, сощурившись, я вижу, что кто-то вытащил задние сидения, и на полу нет ничего, кроме узкого матрасика, да мужчины, лежащего на спине с руками, сцепленными за склоненной головой, все выглядит так, словно он пытается приподняться и снова сесть, голова наклонена, и его выпученные глаза следят за всем, что с ним происходит.

Ну так вот, ручка от дверцы в моей руке. Боковая дверца широко распахивается. И если я уж зашел так далеко, то вполне смог выволочь сукиного сына за лодыжки. В воздухе мелькают девочки-птички и ноги в штанах. Я пинаю его по заднице. Боже, я чуть на размазал его. Но тут он вопит, умоляет, закрывая руками сморщенное лицо. Лысую и старую харю. Такой же через двадцать лет будет моя физиономия. Я не смог по ней врезать. Я даже не смог прикинуться, что этого хочу. Поэтому я бросил его и начал охотиться за Женевьевой. Потом я увидел ее лицо, глядящее на меня, ее рот, крошечный и твердый, и я начал оглядываться на то, что я делаю, и почему, и мой собственный голос спросил меня:

— Что, черт побери, здесь происходит?

Женевьева ответила:

— А вы не знаете? — А потом обратилась к своим подругам: — Был кайф. А теперь его нет.

Слишком поздно по любым меркам я заметил, что украшения в ее волосах не те, и что прическа отличается, и что одежда другая. И я сказал сам себе тихим и глупым голосом:

— Я идиот.

— Точно, — согласилась чужая Женевьева. — И вы совсем не делаете из этого секрета.

* * *

Обе женщины дожидались меня дома. Одна сказала: «Ты словно дрался», а другая добавила: «Наверное, еще та была игра». Не знаю, какая из них испугала меня больше. Вместо ответа я долго стоял под душем в ванной комнате, вытерся насухо и надел чистые шорты перед тем, как войти снова и обнаружить их спящими в моей постели, одна свернулась на груди у другой.

Когда я очнулся, стоял почти полдень. В гостиной, на диване. Медленный, тупой поиск по дому никого не обнаружил. Только я и мое похмелье. Одевшись и поев, я вышел на задний двор, думая, что на воздухе станет лучше. Но солнце палило, яркое до слепоты, и в конце концов я уселся в тенечке, на своем шатком адирондайке, надеясь, что никто не найдет меня неделю-две.

Потом раздался голос.

— Благодарю вас, — сказал он. Может, дважды, а, может, и трижды. Потом она произнесла мое имя, и тогда я, с трудом разлепив глаза, медленно сфокусировал их на молодом лице, смотрящем поверх ограды. Я мог бы уйти в дом. Прикинуться, что не расслышал, или попросту сыграть грубо. Но потом она сказала:

— Я — Карен из посылки. — И не переводя дыхание продолжила: — Мой брат был груб с вами. Но, поверьте мне, я благодарна вам за помощь, добрый сэр.

Чтобы подойти к дальней изгороди, заняло у меня неделю. Год. Вечность. Я поднял глаза на личико маленькой девочки с умными глазами женщины. Чтобы заглянуть, она забралась по лозе. Если ей пять лет, она одна из самых старших среди этих ребят. И самая медленная, самая простая. Наверное, поэтому я остался поговорить с нею. И опять же, она назвала меня по имени. Потом как-то вдруг она сказала:

— Мы с вами родственники. У нас есть общий предок в конце 1800-х годов.

И я спросил:

— Как так? — А потом еще спросил: — Откуда ты знаешь? По нашей фамилии?

Но, нет, она покачала головой и сказала:

— По вашей ДНК. Я сделала анализ…

— Моей ДНК? — промямлил я. — Откуда ты ее взяла?

— С посылки. На липучке остались чешуйки мертвой кожи…

— Не трогай мою ДНК, — сказал я ей. Практически, я это выкрикнул.

— Никогда больше не буду, — пообещала она. Потом повесила голову, опечаленная, что заставила меня злиться. На самом-то деле, она была сама прелесть. Пять лет, с вьющимися светлыми волосами и надутыми губками, а за этими большими голубыми глазами работал мозг, у которого, вероятно, было уже больше мыслей, чем будет у меня за всю мою жизнь. Но девочке не приходило в голову, что она что-то делает неправильно. Она просто была любопытной. Была собой. Поэтому я сказал:

— Ладно, забудь.

А она, повесив голову еще ниже, печально ответила:

— Я не могу забыть.

Она милая, милая девочка, подумал я.

Потом несколько секунд прошло в молчании и я понял, что она скучает. Вот почему я спросил:

— Так что же было в той посылке? Что-то важное?

И она не ответила. Смотрела на меня и не отвечала. На ее свежем маленьком личике ничего не отражалось. Потом, когда я уже подумывал, что она меня не услышала, она спросила:

— Вы счастливы?

— Ты о чем? — спросил я. — То есть… счастлив ли я своей жизнью?

Она кивнула. Закусив нижнюю губу и снова смутившись.

— Если не хотите отвечать… — начала она, но я сказал:

— Нет.

Я сказал:

— Нет, я не счастлив.

Сказал через забор. Говоря с абсолютным незнакомцем, я признавался:

— Последнее время просто тьма всего по-настоящему сосет меня. Если хочешь знать правду.

— Хочу, — ответила она. — Очень хочу.

Потом она сказала:

— Посылка, которую вы мне принесли… она связана с моей работой. С работой моего брата. Мы относимся к группе думающих созданий. Мы поняли теперь, что ИИ-технологии были трагической ошибкой. Трагической. — И повторила снова, в третий раз: — Трагической. — Потом покачала головой, говоря: — Очень немногие люди счастливы. Даже мое поколение страдает. Нам здесь скучно. С новыми технологиями возникли тонкие, неожиданные проблемы. Людей с воображением это заставляет задуматься: не будет ли лучше, если мы сможем откатить все к прежнему состоянию? Ко времени до Большого Скачка?

Девочка прилагала большие усилия говорить медленно. Но я словно не мог понять, что она говорит мне. Мне пришлось заново прокрутить ее слова у себя в голове, чтобы вычленить из них смысл. Прошло еще несколько секунд молчания, пока я наконец спросил:

— Что ты мне говоришь? Что можешь действительно все изменить?

— Сама не могу, нет.

Она глубоко вздохнула, явно пытаясь найти наилучший способ, чтобы сказать последующее.

— Как откатить назад? — спросил я. Мне хотелось знать. И она объяснила.

— Думаю, именно так, как это звучит. Буквально откатить назад. Время — это летящая стрела, и удивительно легко обмануть эту стрелу, заставив ее повернуться. Но, конечно, никому не станет лучше, если мы просто доставим ее назад, к месту, где начали. Туда, где Большой Скачок неизбежен, если хоть кто-то построит хоть одну дешевую и простую думающую машину…

Я продолжал смотреть на нее. Выжидая.

— Самое сложное, — сказала она, — это изменить некоторые существенные законы вселенной. Конечно, не везде. Это так же невозможно, как и аморально. Нет, то что мы хотим — это сделать невозможным никому в нашем мире и вокруг него… скажем, на расстоянии светового месяца от Земли… сделать для них невозможным построении ИИ-машинерии, которая работает. — Она оглянулась, убеждаясь, что здесь их только двое. — Конечно, у такой громадной проблемы имеется не одно решение. Существует тысяча маленьких способов, и если воспользоваться ими всеми с осторожностью, это даст человеческим существам еще одну тысячу лет, чтобы подготовиться к подобному моментальному изменению. Что должно быть добрым делом. Вы тоже так думаете, добрый сэр?

Я сказал: «Конечно», слегка задохнувшись.

Тогда она снова вздохнула, посмотрела на меня и ничего не сказала. Потому я спросил:

— Если это произойдет, что случится с вами?..

И она ответила прямо:

— Меня не будет. Земля отпрыгнет назад на семь лет от сегодняшнего дня, никогда не произойдет Большого Скачка, компьютеры останутся быстрыми, но глупыми, и никто, вроде меня, никогда не родится. Никогда.

— Как скоро? — спросил я.