Таким вот образом я и оказался в этом фантомном мире, в котором самым первым фантомом был я сам. Хорошо еще, что я попал в эпоху благодушного посмеивания над антисоветчиной, а не во время охоты на антикоммунистических ведьм. Впрочем, я утрирую - этот мир не был точной копией СССР времен "застоя", да и в культурной ретроспективе этих людей отсутствовала Великая Отечественная война, которую далекая дальневосточная кампания 52-53 годов заменить не смогла. "Заграница" же здесь была совсем иной, и иностранные влияния носили преимущественно германофильский характер.

АВЕНТЮРА ПЕРВАЯ,

в которой я осваиваюсь в новом мире, а мой двойник предстает перед товарищеским судом.

На следующее утро (я переночевал в зале) Вальдемар сказал за завтраком:

- Я сейчас еду в университет, где должен предстать перед товарищеским судом (у нас, видишь, здесь свои заботы).

- А что случилось?

- Да... чепуха! Один мой знакомый, Миша Хавский, - он нарочно скривил рот и рассмеялся, - взял у меня почитать роскошный античный словарь на немецком языке. Вернул с опозданием на две недели и запачканный каким-то жиром. Я, естественно, высказал ему все, что думаю по этому поводу. Может быть, я и погорячился, и инцидент был бы исчерпан, но сестра этого самого Микаэля, которая также учится в нашем университете (стерва, каких свет не видывал, и скорее всего, тайная сионистка - в этом мы еще разберемся!), подняла такую вонь, что никакой дезодорант не помогал! - и дошла до комсомольской организации. Вызывает меня наш комсорг Руслан Омельченко...

- Комсорг? - удивился я. - А в нашем мире он поклонник Николая Рериха!

- Да, да, одно другому не мешает. Он действительно увлекается Индией. Ну, вызывает - это громко сказано, просто начинает увещевать: дескать, я должен извиниться за недостойное советского человека проявление антисемитизма. Я категорически, - он подобно мне подчеркнул это слово характерным жестом, - отказываюсь. И в итоге сегодня собирается товарищеский суд на базе нашего факультета, где я - главное действующее лицо.

- И что тебе грозит?

- Да... ничего страшного. Поболтаем - разойдемся.

Фамилия Хавский мне ничего не говорила, но я догадался:

- Сколько в СССР евреев?

- Около восьми миллионов. Ассимиляция очень незначительна. В сорок девятом году ввели процентную норму: не более десяти процентов во всех учреждениях, учебных заведениях и органах власти. В последние годы жизни Сталина их выселили из всех крупных городов (это когда дело врачей было). Половина из них проживает в специальных юденблоках на западе страны.

- В нашем варианте истории, прости мне такую банальную фразу, немцы уничтожили половину советских евреев, а потом миллион выехал за рубеж. Они создали себе в сорок восьмом году государство в Палестине.

- Да, у нас тоже хотели их куда-нибудь выселить. Немцы нам предлагали их поменять на оборудование для добычи нефти,

- У вас известно, что немцы уничтожили всех европейских евреев в лагерях?

- По-моему, это все сионистская пропаганда. Как же! будем мы с немцами из-за евреев ссориться! Абсурд какой-то.

- А что буду делать я? - напомнил я о себе.

- Поезди по городу, освойся. Я дам тебе десять рублей, трать на что хочешь, - он достал из кошелька червонец со знакомым изображением Ленина. На метро у тебя есть?

Я показал ему свой студенческий проездной билет на февраль.

- 10 500 рублей! Не слабо! А какая же у вас средняя зарплата?

- Полмиллиона.

- А стипендия?

- Сто тысяч, но это с доплатой на питание от Собчака.

- Собчак? Анатолий Александрович? Он же преподает у нас на юридическом! А его жена - на историческом и в институте культуры.

- А у нас он мэр города Санкт-Петербурга.

- И все же, согласись, Ленинград звучит красивее, чем Санкт-Петербург.

Я пожал плечами и показал ему несколько купюр наших денег: пятьдесят, пять тысяч и другие. Он внимательно рассмотрел их и показал Виоле, потом загорелся какой-то мыслью и спросил:

- Дай-ка мне одну такую, вот эту хотя бы, на пять тысяч. У меня есть один знакомый - страстный бонист. Загнию ему за пятьдесят рублей. Скажу, что это деньги белогвардейцев.

- А дата?

На банкноте стоял 1993 год.

- Сотрем. Ну ладно, пора мне.

- Вальдемар, - сказала ему Виола (она, бедная, различала нас только по одежде, да по выражению лица), - ты там не слишком...

- За исключением того, что должно быть исключено, - отозвался он уже из коридора.

Я тоже засобирался, потому что мне очень не хотелось оставаться с нею наедине. Он поехал в центр, а я сел в трамвай и вскоре достиг Автова. Близ Красненького кладбища, как и следовало ожидать, не было танка. Я стал бродить по улицам, заходить в магазины и присматриваться к людям. Меня поразило то, что они в целом были гораздо красивее, чем в моем мире. Вчера я, кстати, не подметил одного важного признака в покрое одежды: она была подобием допетровской! Мужчины носили высокие шапки, дубленки старинного длиннополого покроя, женщины - вариации кокошника, и притом имели ярко нарумяненные щеки. Такой исторической псевдоморфозы, выражаясь словами Шпенглера, я и предположить же мог.

Не буду описывать мои путешествия по морозному городу, скажу лишь, что я два раза заходил в кафе с их скурпулезно-копеечными ценами, был в нескольких книжных магазинах, в одном из которых меня привлекла потрепанная книжка (последний экземпляр), которая называлась "Американские баптисты: царство антиразума". Насколько я смог понять из неадаптированного для меня текста, в середине XX века христианство весьма видоизменилось. Православие, жестоко преследуемое в первые десятилетия советской власти, растеряло почти всю свою паству и в последние десять лет превратилось в духовную нишу части советских интеллектуалов. Католицизм потерял свой ватиканский центр, секвестрированный фашистским правительством графа Чиано в 61 году, и новый папа Павел VI обосновался в Бразилии. Лютеранство в странах Северной Европы, прежде всего в Германии, постепенно слилось с возрождающимися древнегерманскими культами (кирхи, как и предсказывал Гауптман, были пересозданы в арийские священные комплексы по образцу Вевельсбурга). Американские же протестанты проделали ряд сложных метаморфоз, частью перешли в расистскую церковь "Арийские нации", признающую Иисуса Христа двухметровым белокурым конунгом, предательски распятом жидами, частью сблизились с евреями и ввели обрезание и большинство ветхозаветных пищевых запретов.

Вернулся я около пяти вечера, когда все вокруг уже посинело от сумерек, а мороз усилился до невыносимости. Мой двойник был дома:

- Все прошло как по маслу. Я перед началом положил украдкой твою купюру на стол Президиума, они ее вскоре обнаружили и все заседание рассматривали с очень удивленным видом - и, разумеется, не вникали в суть происходящего.

- И чем все закончилось?

- Нам обоим вынесли по выговору: мне - за разжигание национальной ненависти, ему - за варварское обращение с книгами, с запретом пользоваться университетской библиотекой в течение трех месяцев, а его сестра предстанет перед подобным судилищем за свои античеловеческие сионистские убеждения. А ты где пропадал?

- Осматривался. Заметил, кстати, что у вас машин в два раза меньше, а загрязненность воздуха пропорционально ниже... Вероятно, я останусь здесь надолго, а может и навсегда.

- Космология пространства у нас развита не ахти, но кое-что я узнаю по поводу твоего "чуда". Оно, несомненно, имеет вполне научное объяснение.

- Плохо то, что я никого не предупредил, там, у себя... Поставь себя на мое место...

- Да, это скверно... Так что вот, Виола, если я когда-нибудь бесследно исчезну, сделай и это невероятное, но очевидное предположение.

- Да я уж надеюсь, что не придется, - отшутилась она.

- Мы с тобой идентичны, - продолжал Вальдемар, нарезая аппетитную розовую ветчину к ужину. - Это, с одной стороны, хорошо, а с другой - плохо. Ситуация, с одной стороны, банальна (как в фильме об Электронике)...

Я понимающе кивнул.

- Мне бы не хотелось впутывать в это дело официальные органы, но рано или поздно...

- Но ведь не съедят же они его, в самом деле, - сказала на это Виола.

- Верно, - согласился ее муж. - Но ситуация пока терпит. Тебя ждет поездка в Германию, что будет, я думаю, для тебя довольно небезынтересно. Ты был там, у себя, за рубежом?

- Понятие "за рубежом" у нас неопределенное, - ответил я. - Бывшие республики СССР называются "ближнее зарубежье", и попасть туда просто. А прочая заграница - "дальнее зарубежье". Я был двухлетним малышом с родителями в Польше.

- Польша у вас в границах 39-го года?

- Нет, в 45 году к ней присоединили Силезию, Померанию, - я заколебался, припоминая нюансы политической географии тридцатых годов, Данциг, половину Восточной Пруссии и Белосток.

- А что же у нас было в 45 году? - задумался он. - Гражданская война в Бразилии (иитегралисты против панамериканистов)... наши войска заняли Бомбей... визит Молотова в Берлин на открытие первой сессии Европейского Совета в качестве наблюдателя... ну и окончание Тихоокеанской войны атомными бомбардировками Хиросимы и Лос-Анджелеса (японская атомная бомба "Камикадзе" угодила прямо в район Голливуда, так что американцы на пять лет лишились почти всей киноиндустрии).

- Да, бедные янки - это, наверно, было самое большое для них испытание. А освоение Космоса?

- Немцы запустили первые свои спутники с Пенемюнде в пятьдесят третьем году (тогда нам было не до того - мы с Берией боролись). У нас это состоялось через четыре года, а Гагарин полетел в шестьдесят первом.

- Еще одно совпадение! У нас - те же даты.

Мы еще долго перебирали исторические вехи и находили то поразительные совпадения, то неожиданные отличия, пока Виола не напомнила нам о фильме "Комедия ошибок", который вот-вот должен был начаться по первой программе.

АВЕНТЮРА ВТОРАЯ,

в которой я совершаю путешествие из Ленинграда в Берлин, по-своему хрестоматийное.

Не может быть и речи с том, чтобы я усомнился в непобедимости нашего дела, напротив, трудности, возникающие непрерывно и возрастающие с каждым днем, надо преодолевать, если к этому есть настоящая воля.

И.Геббельс

Международный поезд "Ленинград - Берлин" отходил около полудня двадцать третьего февраля. Меня провожала Виола. Она была в своей очаровательной шубке из белого меха и в темном платке, делающем ее очень похожей на древнюю гречанку. Я пытался по дороге занять ее рассказами о своем мире, но разговор как-то не клеился.

- Хорошо еще, что вы надо мною не подшутили, - неожиданно произнесла она почти обиженным тоном.

- Каким образом? - не понял я.

- Могли поменяться.

- Нет... Я был настолько потрясен, что чувство юмора у меня ампутировалось. Да и, потом, мы все же различаемся стрижкой, и он поранил руку о банку с консервами...

- Ты там тоже женат на мне?

- Нет. К сожалению, нет...

- Я до сих пор не могу поверить в реальность произошедшего.

- Да я тоже поначалу не поверил. Но, как говорит твой муж, очевидное может быть и невероятным. Я уж как-то смирился. Из себя не выпрыгнешь, хотя один раз мне это уже удалось.

- А я тебе даже завидую. Если бы у меня была возможность заглянуть в иной мир, под иное небо, я бы никогда не отказалась.

- Чему завидовать? Страна, в которой жил я - это убогое, саморазрушающееся и отвратительное место. Это я должен вам завидовать. Вы живете в куда более лучшем мире, а я здесь призрак, пришелец из небытия.

Метропоезд подъехал к станции "Балтийская". Мы оказались в вокзальном муравейнике, когда поезд уже был подан. Пока я проходил долгую, нудную и малоизвестную мне процедуру с проверкой множества документов, справок, отпечатков пальцев и скромного багажа, уместившегося в одном единственном чемодане зеленей кожи, Виола терпеливо ожидала меня в сторонке. Когда я освободился, она взяла меня за руки и сказала:

- Я не знаю, что будет впереди, но я хочу одарить тебя тем, чем я обделила тебя там.

И она меня исцеловала (единственный раз в жизни!) Если бы таможенники более внимательно следили за пассажирами, им показалось бы странным, что молодожены, прожившие уже два с половиной года, целуются с такой хрупкой трогательностью.

В мое купе я вошел первым и бистро расставил свои немногочисленные вещи. Я не люблю путешествовать куда бы то ни было зимой, но, как вы помните, выбирать мне не приходилось.

Вторым вошел статный военный средних лет, майор, если не ошибаюсь в погонах. Он кивнул мне и сразу же расставил на столе несколько бутылок "Боржоми". Согласно билетам, наши места располагались на двух верхних полках, и мне, несмотря на предостережение Вальдемара, чтобы я вел себя по дороге и, особенно, в Германии как верный семьянин, захотелось, чтобы нижние заняли особы женского пола, склонные к ни к чему не обязывающим купейным знакомствам. Но судьба в лице железнодорожной кассы распорядилась (как всегда в моей жизни) иначе: уже перед самым отправлением появился пожилой человек в строгом английском костюме и его жена, лет на десять его помладше - очень красивая блондинка, явно не имеющая детей.

- Давайте знакомиться, - предложил он и представился. - Степан Викторович Карелин, эмигрант в третьем поколении, жил в Лондоне, прошлым летом вернулись с женой в Россию, едем в Германию как туристы, - закончил он свою сверхинформативную фразу.

- Глеб Александрович Гумбольт, - приподнялся офицер, - подполковник.

- Вальдемар Тарнавский, - это моя реплика, - студент.

А поезд уже тронулся. Проводник собрал билеты и разнес постель. На двери отопительной камеры я нашел полное расписание следования поезда:

Станция прибытие отправление

Ленинград - 11:53

Луга 13:20 13:25

Псков 14:47 14:57

Даугавпилс 17:36 17:41

Вильнюс 19:25 19:35

Гродно 21:09 21:19

Белосток 22:04 22:14

Граница 23:08 00:08

Варшава 1:57 2:07

Куттенбург 3:01 3:06

Позен 4:54 5:04

Франкфурт-на-Одере 6:47 6:52

Берлин 7:42

Я переписал расписание и вернулся в купе. Там спор был уже в разгаре:

- Стало быть, - говорил Глеб Александрович Степану Викторовичу, англичане и американцы считают всех людей, живущих за пределами "свободного мира", нелюдями.

- Ну, я не был бы столь категоричен, - возразил тот. - Точка зрения на представителей иных цивилизаций как на варваров не так уж и нова. Все древние культуры презирали иностранцев, даже греки, хотя они чаще иных древних народов контактировали с ними. Разве немцы не презирают американцев и не называют их "хунгвестерн"?.. Хотя, скажу честно, представление людей западного мира об иных блоках самое смутное. Американцев вообще ничего не интересует, что происходит за пределами США. Я сомневаюсь, чтобы половина образованных американцев могла назвать пять-шесть столиц иностранных государств, кроме Лондона. Я ведь еду в Германию, чтобы составить о ней более-менее реальное представление, потому что никакой реальной информации о Рейхе ни в Англии, ни в США не найдешь.