- Вы - другое дело, - проворчал тихо Агамирза.

- Довольно, друзья! Аллахверди, изложи весь план с самого начала, властно сказал Гачаг Наби.

Допоздна обговаривали план, разные его варианты, но остановились на первоначальном замысле. Группа Аллахверди останавливается неподалеку от города, в какой-нибудь спрятанной от глаз пещере, Томас идет к Карапету, получает его согласие. И они поочередно прорывают подземный ход к тюрьме от пшеничного колодца. Если даже кто нечаянно заметит возле него какое-нибудь движение, то подумает, что Карапет закладывает зерно на зиму. Мешки с землей нетрудно спускать в Хакар-чай; крутые и заросшие дубняком и орешником берега реки надежно скрыты от глаз посторонних.

- Будем надеяться на удачу, - сказал Наби. - Теперь отдыхайте, путь у вас трудный. Аллахверди, задержись на минуту. Вот что, брат мой. Пуще глаз береги Тамару и Гогию. Это славные люди, они прославили нашу Хаджар. И сейчас нам вообще важно, чтобы все мы: мусульмане, грузины, армяне были, как братья. Иначе нас перебьют поодиночке.

- С их головы не упадет ни одного волоса, Гачаг! Мы поклялись сегодня на закате солнца, - ответил Карахан-оглы. - Ожидай добрых вестей, Наби. Я в нашу удачу верю.

Лагерь затих, над ним раскинулось черное небо с крупными ясными звездами. Спать Наби не хотелось. Он сидел у замирающего костра, смотрел на угли и думал о том времени, когда поднимет весь Кавказ, когда за ним пойдут тысячи, когда он не будет рыть подземные ходы к тюрьмам, а сокрушит их силой. И тогда народы станут свободными, а гачаги бросят оружие и будут возделывать свою прекрасную землю...

Аллахверди повел маленький отряд с рассветом. Утро еще не стряхнуло с себя оцепененье ночи, и первые версты они прошли молча, но как только вспыхнуло, заблистало, заиграло над горами и синевой лесов солнце, страстная мелодия мугама разорвала тишину. Агамирза легко, не прерывая шага, пел, поднимая голос все выше и выше, замирая на миг и возобновляя мелодию. Он пел о любви и скорби народной, о его надеждах, он пел о счастье, недоступном бедным, пел о свободе и о том времени, когда придет к ним мир и благополучие, и солнце будет светить для всех.

- Господи,- вздохнул Гогия, когда оборвались последние звуки. - До чего хороши песни вашего народа!

- У вас они не хуже. И у нас тоже... Песни хороши у всех народов, - сказал Томас. - Нет народа, у которого не было бы своей прекрасной песни.

- И все-таки нам лучше помолчать,-обронил Аллахверди. - Я думаю, по горам уже рыскают казачьи разъезды.

Путники шли от утренней до вечерней зари, делая небольшие привалы у хрустальных, ледяных родников, подкреплялись нехитрой снедью: тандырными лепешками и козьим сыром. Стрелять дичь Аллахверди запретил, чтобы не привлекать внимания, хотя Томас и уверял, что сюда, в глухие ,горы, солдат даже чачей не заманишь. Они шли дальше, преодолевая кручи, пробираясь над обрывами, продираясь сквозь густые лесные заросли. Аллахверди знал эти места лучше всех, но иногда отряд вел Томас, который хорошо ориентировался в незнакомой обстановке, находил неожиданно невесть откуда взявшиеся тропиночки, лесные прогалины, облегчавшие путь.

Иногда они забирались так высоко, что, казалось, можно достать руками быстро бегущие в небе облака, и замирали на время от захватывающей дух величественной красоты гор. Сизая дымка окутывала бесконечную гряду вершин, увенчанных снежными шапками; синели леса, утопали в них долины, и в бездонном небе поодиночке и попарно мощно и плавно очерчивали круги могучие орлы, то снижаясь, то поднимаясь выше, к самому солнцу; они кружились, изредка перекликаясь, и, казалось, нет им преград и границ.

- Вот она какая сладкая, свобода! - вздыхал Томас.

- Красиво, как красиво, - шептала Тамара, сжимая руку Гогия. - Горы, как в Грузии... Я обязательно напишу это, я найду такие краски, чтобы люди плакали от счастья... Вы помните, как у Пушкина: "Кавказ подо мною, один в вышине..."

- Ну вот, сразу плакать, - усмехнулся Томас, тряхнув кудрями. - Мы так приучились к слезам, что без них даже радоваться не можем. Вперед, друзья, вперед! Я чувствую,здесь, слева, дорога не так крута.

В свои тридцать лет Томас исходил почти все Закавказье, побывал почти во всех городах; он прекрасно владел русским, азербайджанским, грузинским, не говоря уж о своем родном, армянском языке. Он знал десятки профессий, работал кузнецом, плотником, был егерем, садовником и даже целый год - фельдшером, пока не умудрился выдернуть одному жандарму сразу два здоровых зуба вместо больного, за что поплатился своим. Когда он об этом вспоминал, то непременно вздыхал и говорил: "Кулак у этого дубины оказался с голову лошади. И весь рыжий. Ничего, я еще его встречу".

Если в трудном пути Аллахверди был командиром маленького отряда, то Томас был его душой. Когда устраивались на ночлег возле костра, Томас рассказывал о своих несчетных приключениях, и даже Аллахверди, не сдержавшись, беззвучно смеялся.

- Пришел я однажды в Кутаис, - рассказывал Томас. - Конечно, в кармане ни гроша, есть хочется. В работу меня никак не берут из-за лохмотьев. Ни в кузницу, ни в лавку. Кое-как разузнал, что в одном небольшом домике с красивым садом живет вдова, богатая вдова не то какого-то полковника, не то купца, так и не понял... Стал проситься в дом, два раза вышвырнули, вернулся. Хотели вышвырнуть в третий, появилась сама госпожа. "Что тебе нужно, бродяга? -спросила она. - Или полицейского кликнуть?"

- "Это нужно не мне, отвечаю, а вам, сударыня". - "То есть как _ мне?" "Вам, а только я не люблю, когда меня обижают, прощайте!"- "Подожди! Что ты сказал, почему это нужно мне?"

- "Потому, говорю, что в Тифлисе один гусарский офицер, узнав от своего слуги, что я двигаюсь в Кутаис, велел мне передать вам письмо. Он сказал, что есть такой домик с садом, с голубыми резными ставнями, отдашь хозяйке письмо." Смотрю, она вся розовеет! В точку попал! "Давай, говорит, письмо". - "Я еле держусь на ногах, говорю, а письмо я спрятал неподалеку отсюда, чтобы, не дай бог, не отнял кто". В третий раз из этого дома меня вышвырнули уже как следует. Пролетел я метров тридцать, как птица. Но уже был в кое-какой одежде и сытый. Устроился сразу же в кузницу. А в кузнице в то время... '

- Сочиняешь ты все, - ворчал Агамирза.

- Не все, - смеялся Томас. - Но в Кутаисе я действительно был, только очень давно, когда мне лет двенадцать было, и всего на час там задержался. Вышла история...

Так они шли, перемежая серьезные разговоры о своей цели с шутками, короткие передышки с трудными переходами, и, казалось, горы расступаются перед ними, раскрывая до поры до времени скрытые тропинки, и орлы сопровождают их, приветствуя мужество и жажду свободы путников гортанными криками. И если бы можно было подняться еще выше них, так высоко, чтобы разглядеть просторы на тысячи километров вокруг, то странной показалась бы эта маленькая горстка свободных людей, затерянных в горах, в просторах огромной империи, закованной в кандалы.

Могла показаться безумной мысль, что не только несколько человек, но и несколько тысяч, даже несколько десятков тысяч могут поколебать могущество империи и верят в то, что они могут выиграть это неравное сражение. И все-таки они шли, повинуясь вековечному зову, повелительному зову свободы.

Чем ближе путники были к цели, тем скорее они двигались, несмотря на налившиеся усталостью ноги, нехватку еды и сырые ночи, в которые невозможно было заснуть. Особенно устала Тамара, хотя и не подавала вида. Томас предложил вдвое сократить путь, спустившись в долину, и перейти вброд неглубокую, но стремительную горную речку; дальше через редколесье выйти к южному склону невысокой горной гряды, откуда до цели было подать рукой. Подумав немного, Аллахверди согласился. Ему не нравилось настроение людей, которые конца-краю не видели этому блужданию в горах...

Они собирались выйти уже из-за укрытия и двинуться к речке, как увидели двух конников.

- Быстрее, - тихо приказал Аллахверди, - вон за тот валун!

Всадники, это были казаки, держа поперек седел ружья, озирались по сторонам. Видно было, что они долго стоят на одном месте, потому что кони нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

- Все здесь? - спросил Аллахверди. - А где Аслан?

- Только что был здесь, - шепотом отозвался Томас. - Не пойму, куда делся!

Всадники стали разворачивать лошадей в сторону речки, но тут, как пастуший кнут, неожиданно щёлкнул выстрел, и один из казаков, тот, что был правее, всплеснул руками и свалился наземь. Другой пустил лошадь в галоп, но Аллахверди быстро вскинул ружье, и лошадь понесла волочившегося головой по земле всадника к противоположной стороне ложбины и скрылась в редколесье.

- Черт знает что! - сказал Томас почему-то по-русски. - Этого только нам и не хватало.

Вернувшись почти ползком в лес, друзья увидели появившегося перед ними Аслана с восторженной улыбкой на лице. Все отвернулись.

- Отдай свое ружье Агамирзе, - сказал жестко Аллахверди. - Агамирза, возьми ружье у этого мальчика.

- Он шевелится, - сказал Томас.

- Кто шевелится? - спросил Аллахверди.

- Раненый казак шевелится. Нужно подобрать его.

- Пожалуй, - быстро догадавшись, что хочет Томас, сказал Аллахверди. Хоть и опасно появляться возле него, но выхода нет. Во-первых, можно узнать, много ли их тут, где и с какой стороны они могут появиться. А потом, если легко ранен и просто затаился, то может попасть к своим прежде, чем мы сумеем спрятаться в горах.

Немолодой уже казак был ранен в грудь. Он открывал мутные, слезящиеся глаза и громко стонал.

- Теперь его и бросить нельзя, - сказал Гогия.- Грех бросать умирающего.

- Он бы тебя не пожалел,- сказал Агамирза.

- Все равно нельзя,- признесла побледневшая Тамара.

- Хватит разговаривать,- оборвал всех Аллахверди.- Томас, сможешь носилки какие-нибудь соорудить? Побыстрее! А ты поди сюда,- сказал он Аслану.

Томас быстро разорвал на казаке гимнастерку, промыл рану чачей, смазал ее какой-то зеленой жидкостью, которую хранил в пузатой бутыли и, отодрав от края своей рубахи полоску ткани, сделал перевязку.

- Агамирза, верни этому мальчишке ружье,- сказал Аллахверди, вернувшись.Там, на месте, посмотрим, что с ним делать.

Через час они двинулись снова в горы. Идти стало втрое труднее. Раненый почти не приходил в сознание, только изредка одними губами просил пить, это на всех действовало угнетающе. Мрачнее всех выглядел Аслан, и Томас не спускал с него глаз, чтобы не вышло снова какой глупости. На привалах Аслан садился возле раненого, смачивал его потрескавшиеся губы водой, поправлял носилки или смотрел мимо него, не двигаясь.

Оставался всего один переход, когда ночью русскому солдату стало совсем плохо. Он скрежетал зубами, бился на носилках, что-то быстро бормотал, вскрикивал. Под утро затих и вдруг тихо позвал:"Сынок! Сынок! Поди сюда!"

- Тебя, наверное,- сказал Томас Аслану, отворачиваясь. Солдат нащупал своей ладонью руку Аслана, сжал ее.

- Сынок,- внятно сказал он,- ты меня слышишь?

- Ты хочешь пить? - ответил по-азербайджански Аслан, его бил озноб.

- Кто это? Кто рядом с тобой? - говорил русский солдат.- Вот, значит, бог дал - свиделись... Плетень... Плетень, говорю, поднимем... Нетоплено у вас, холодно... Ничего, бог милостив... Вот и свиделись, сынок...

Раздался вздох, словно легкий ветер прошел по верхушкам деревьев и стих.

При свете скудного костра Томас вырезал крест из молодого дубняка, вырыли клинками кинжалов неглубокую яму, опустили в неё русского, насыпали сверху земли. Томас и Гогия, перекрестившись, молча выпили по стопке чачи.

Остаток ночи никто не спал, ворочались, вздыхали, поднимались и снова закутывались в бурки, чтобы хоть немного вздремнуть.

- Еще одна, ни в чем неповинная душа ушла в небо,- сказал из темноты Томас.- И мы в этом невиновны, и никто невиновен. А кровь льётся, люди убивают друг друга. Столько места на земле, столько солнца, а тесно и темно. Света не хватает, и земли мало. Что же это такое?

При этих словах Аслан порывисто вскочил на ноги и шагнул было в сторону, но ему неожиданно преградила путь могучая фигура Аллахверди.

- Я слышу слово муллы или попа, но не мужчины, Томас! Не рань сердца этим бабьим причитанием! Никто не винит этого русского солдата, который мог бы быть нам братом, а вот Аслану названым отцом! Но мы защищаем свою свободу, а по-другому её защищать нельзя. Отца Аслана затравили охотничьими собаками у него на глазах, а потом топтали лошадьми. И Аслан выстрелил в человека, в первый раз в жизни убил. Он не хотел учиться этому, его научили. Нет, уж раз война, так война до конца. Нам пощады не будет, если нас завтра схватят. Но не будет тогда пощады и им... Успокойся, мальчик,- сказал, помолчав, Аллахверди, кладя руку на хрупкое плечо Аслана, который с трудом сдерживал рыдания.

- Прости, Аллахверди,- помедлив, ответил Томас.- Заблудиться можно не только в горах.

Это был самый тяжелый переход. Обвалом перекрыло ту безопасную тропу, которую хорошо знал Аллахверди. Пришлось плутать, забираться по крутым нехоженым склонам наверх, спускаться по скользким тропам вниз, почти к самой долине, чтобы окончательно не сбиться с пути. И еще трижды они почти лицом к лицу столкнулись с казачьими раз'ъездами, но ускользнули на этот раз незамеченными...

Никто из них, в том числе и Гачаг Наби, обладавший расчётливым и холодным умом, не мог предположить, что их выступление так быстро приведет в движение все Закавказье и будет с таким страхом воспринято властями. Ежедневно прибывали все новые и новые части царской армии. В Зангезуре нельзя было протолкнуться сквозь голубые мундиры гусар и серые шинели пехотинцев; стоял грохот конных копыт и тяжелых кованых сапог, над городом висела густая пыль и, несмотря на прохладное время года, казалось, в воздухе душно зреет гроза.

Жандармы хватали ни в чем не повинных людей, заподозренных в малейших связях с мятежниками. Хозяевами почувствовали себя те, кто был склонен к доносам. В кварталах неимущих с наступлением темноты страшились зажечь лучину. И только в одиноких домах вельмож допоздна играла музыка, слышались пьяные выкрики мужчин и смех женщин. Такая же обстановка была и в Гёрусе.

Глава третья

Продравшись сквозь густые заросли молодого орешника, Томас остановился перед небольшой пещерой с узким входом.

- Вот здесь,- сказал он путникам, следовавшим за ним,- будет наше временное убежище. А там посмотрим. Никому в голову не придет, что здесь прячутся люди.

- Сюда не пролезешь,- сказал недоверчивый Агамирза, пытаясь просунуть голову в расщелину.

- Сюда действительно не пролезешь,- согласился Томас,- а вот здесь можно протиснуться.

Пещера оказалась сухой и теплой. Наскоро перекусив уже засохшим сыром и лепешками, путники завернулись в бурки и мгновенно уснули. Томас уснуть не мог; он представлял себе лица Карапета и его жены, мысленно говорил с ними и, улыбаясь, явственно слышал их бесконечную перебранку, в которой Айкануш все время наступала, а Карапет вяло отбивался. Как они теперь живут? Не потеряли привязанность друг к другу? Сохранили мужество и доброту в сердцах? Кто знает. Времена тяжелые, а царская служба и золото меняют кого угодно. Если не подобрать ключи к кафанке, то как поступать дальше, в ком искать опору, откуда вести подкоп? Возвращаться назад, не сдержав своего слова, невозможно. Лучше уж погибнуть.

Томас терзался этими мыслями. Карапет и его подруга жизни даже в мелочах оставались прежними. Только в кафанке стало больше нежности: она была бездетна, и все нерастраченные чувства материнства переносила на своего уступчивого и мягкого характером мужа, в котором жила детская доверчивость и робкая любовь к ней. Карапет приходил со службы усталый. Обязанности ключника тяготили его, и, как бы мягко он ни относился к заключенным, ему казалось, что в их взглядах осуждение и насмешка. Это было тяжело, Карапет привык к уважению людей. Он утешал себя тем, что, как мог, облегчал участь заключенных весточкой с воли, нехитрым узелком домашней снеди, хотя при этом трусил отчаянно, особенно после того, как на его глазах прикладами забили насмерть надзирателя. И Карапет боялся даже спросить, за что. Едва дотащившись до своей хибарки, Карапет ложился на плоский тюфяк и закрывал глаза.

- Карапет! Карапе-е-ет! - тянула кафанка.

- Господи, что еще случилось, Айкануш? Не конец же света!

- Он спрашивает, что случилось. Нет, посмотрите на этого султана! Он развалился так, как будто и впрямь большой начальник. Может, станцевать перед тобой?

- Замолчи, женщина! - пытался поднять голос Карапет.- Я все-таки хозяин в доме и господин твой. В конце концов, я золото в дом приношу.

- Вах! Золото! У тебя язык поворачивается говорить о золоте, на которое можно купить только зеленое лоби и кувшин вина. Золото! У того, кто действительно имеет золото, огород прополот, полит... Ну, хватит валяться, поднимайся.

Ключник кряхтя поднимался и, тупо уставившись в лицо жены, уныло спрашивал:

- Ну, что теперь делать?

- Ты меня спрашиваешь, что делать? Вон лопата в углу. Надеюсь, не забыл, как работают на огороде?

- Вот баба! Ты мне дашь хоть раз передохнуть?

- Зачем отдыхать? - Айкануш картинно взмахивала руками.- Ты что, ночью ключи носишь в своей грязной тюрьме или камни таскаешь? Небось, дрыхнешь всю ночь, потом приходишь сюда и вид делаешь, что устал.

Карапет поднимался, делал несколько глотков родниковой воды прямо из глиняного кувшина и снова садился.

- Глупая ты,- говорил он вяло.- Кто же даст мне уснуть, если Гачаг Наби, говорят, идет сюда с тысячью всадников и готовится напасть на тюрьму.

Айкануш насторожилась, она проявляла непонятный для Карапета интерес к Гачагу Наби и любую подробность о нем выспрашивала с жадностью.

- Тысяча всадников, говоришь! А что такое тысяча всадников! Зангезур переполнен солдатами и казаками. Твои тысяча всадников - это всё равно что комары - хлоп - и нет их...

- Во-первых, не мои всадники это, а Гачага,- говорил назидательно и многозначительно Карапет, почувствовав превосходство своего мужского ума,во-вторых, если ты не проболтаешься, могу сказать, что еще десять тысяч его людей расположились по всей дороге Гёрус - Шуша до самой крепости Аскеран.

Карапет и сам не знал, откуда он взял эти десять тысяч, но, выдумав, сразу же поверил в них. Ему хотелось, чтобы у Наби было десять тысяч всадников, и чтобы они шли сюда. Довольный собой и, видя, что Айкануш забыла про огород, он снова растянулся на тюфяке.

- Подумать только, десять тысяч! Откуда столько народа собралось,удивленно восклицала кафанка и принималась разжигать очаг, чтобы приготовить завтрак.

- За ним весь простой люд, грузины с ним, армяне, есть и русские...

- Да, я понимаю, он настоящий мужчина, Наби. Не то что ты...

- А я что? - отозвался Карапет обиженно.

- Ты бы из-за своей жены столько народу не собрал. Он ведь сюда идет, чтобы спасать свою Хаджар. Так? Я это чувствую, он ее в беде не оставит, не то что ты... А она красивая, эта "кавказская орлица"?

Разговор приобретал опасную для Карапета направленность.

- Как тебе сказать,- тянул он.- Не так, чтобы очень уж красивая, а потом ведь я и не приглядываюсь.

- Так и не приглядываешься! Отвечай: красивая или нет?

Айкануш от природы отличалась бодрым характером, решительным, почти мужским умом, но логика у неё была женская: принимаясь рассуждать о Хаджар, жене Наби, она так запутывала дело, что непонятно было - всерьез ли она говорит. Ну почему ждать Наби? Раз Хаджар - такая славная женщина, почему им самим не освободить пленницу? Ключи от камеры у Карапета? Нет, это трудно, там офицер какой-то, ее специально стережет! Нет, не получится! А чача? Чача на что? Споить его надо, этого офицеришку! Чача, как болото: ступи ногой - весь увязнешь. Вначале стаканчик, потом другой и голова кругом! Пить он, правда, с ключником не станет! А если...

Кафанка быстро подошла к тюфяку, ногой придвинула к нему спиленный дубовый пень и села рядом.

- А что если его пригласить к нам в дом? - заговорила она горячо.Пригласим его в дом, угостим лоби, свеженькой свининой.

- Послушай, женщина, что ты мелешь языком,- испугался Карапет.- Его только нам здесь не хватало. Ты знаешь, как его называют даже начальники? "Оком государевым" и боятся его, как черную кошку, перебежавшую дорогу. А ты пригласить в дом! Или ты сама этого хочешь? Он женщин любит, говорят.

-- Та-ак! - протяжно сказала Айкануш.- Значит, он бабник. Та-ак, и что ты этим хочешь сказать. Ага, ничего не хочешь сказать. А ну-ка, вставай! Бери лопату и иди копать огород. Кому я сказала!

Карапет встал на этот раз быстро. Ему надоела перебранка, и он почувствовал, что на огороде отдохнет лучше.

- Куда это ты так спешишь? Я тебе разве велела идти на огород? Когда я тебе это сказала? Нет, послушайте его, добрые люди, когда я тебе это сказала, чтобы ты шел на огород?

- О господи,- застонал Карапет, снова усаживаясь.- Ты меня могилу сведешь.