— Вы что оглохли? Я спрашиваю: сколько дней прошло с тех пор, как вы ее повесили?

Мамедхан бросил взгляд на Муртузова, ища у него помощи. Он тщетно пытался взять себя в руки, сдержать свое волнение.

— Десять дней я ждал ее, думал, она уехала к отцу или на концерт в колхоз.

— Почему же за десять дней вы не спрашивали, где она, не попытались узнать…

— Думал, сама вернется. Ждал.

— Как же она могла вернуться, если вы послали ее туда, откуда никто не возвращался?

— Она погубила себя, наложила на себя руки — при чем тут я? В чем я виноват?

— В убийстве! — крикнул Мехман. — Понятно? В убийстве! Вы хотели, чтобы женщина была рабой, как когда-то… Вы задушили ее, чтобы задушить новое!..

Мамедхан съежился и побледнел.

— Вешайте тогда и меня, если я виноват.

Мехман взял себя в руки и ответил спокойно, не горячась:

— Суд установит, какую меру наказания вы понесете. Не сомневаюсь только в том, что она будет тяжела…

29

Явер готовила на кухне обед. Шехла-ханум давала ей указания. А Зулейха, давно уже забывшая про свою болезнь и тяжелые переживания, прихорашивалась в комнате перед зеркалом, любовалась собой.

Человек в калошах увидел, что она одна, и смело переступил порог. Зулейха вздрогнула, повернулась.

— Ой, это вы? А я подумала…

— Да, это я, доченька моя, — прошептал человек в калошах и умолк с горестным видом, опустив голову. Он так и стоял с опущенной головой, пока Зулейха не спросила:

— Вы хотите что-нибудь сказать мне, да? Говорите же.

— Одно словечко, всего одно словечко, дочь моя…

— Так говорите, что же вы смущаетесь? Мы ведь не смотрим на вас, как на чужого…

— А разве близкому человеку все скажешь? Иногда стесняешься его больше, чем чужого. Еще подумают: дали Калошу материю, так он еще и подкладку хочет получить. Оказали старику уважение, а он сел на голову. Вот так получается, Зулейха-ханум. Человек не всегда может раскрыть свою душу даже родному ребенку…

Зулейха нетерпеливо передернула плечами.

— Что это вы изъясняетесь по поговорке: «Стрелу выпускаешь, а лук скрываешь». Говорите открыто.

Человек в калошах, оглядываясь по сторонам и смешно приседая при каждом шаге, подошел ближе и тронул ее руку, на которой красовались золотые часы.

— К несчастью, этот мой племянник…

— Кто? — спросила Зулейха удивленно.

— Мамедхан.

— Какой Мамедхан! — не сразу вспомнила Зулейха.

— Тот, который носил вам кур во время болезни. Добрый, услужливый человек… Мухи не обидит. У него повесилась жена. Она это сделала нарочно, чтобы погубить его. Слыхала, наверно, дочь моя? Да? Ну так вот, Мамедхан ее муж… Муж этой самой Балыш. Его отец и я были ближе родных братьев, я его считаю своим племянником. Какой это щедрый, великодушный человек. Тогда я прямо сказал ему, что мне вот эта вещь очень нужна. — И человек в калошах довольно грубо сжал запястье молодой женщины. — Он не отказал. За друга он голову отдаст, не то что часы. И теперь должен погибнуть из-за сумасшедшей бабы…

Зулейха побледнела и резким движением высвободила свою руку из цепких пальцев Калоша. Она начала отстегивать браслетку.

— Верните, верните ему эти часы, — сказала она. От волнения она никак не могла оправиться с неподатливым замком.

Калош сокрушенно покачал головой.

— Как вернешь? Он, бедняга, в тюрьме.

— Все равно. Надо вернуть. Вы можете пойти к нему в тюрьму, проведать его…

Человек в калошах прижал руку к обросшему волосами подбородку.

— У меня же есть совесть. Разве я не человек? — Он потряс полами рваного архалука, потопал ногами в старых калошах. — Как же это так? Я дал тебе часы и теперь возьму их обратно? Как можно?

Зулейха готова была заплакать, так велик был ее испуг.

— Мехман убьет меня, когда узнает…

Старик прищурился.

— А разве он не знает?

— Кто, Мехман? Конечно нет.

Старик стоял теперь выпрямившись, насмешливо и нагло глядел на Зулейху, как охотник смотрит на птицу, попавшую в расставленные тенета.

— Как он может не знать? Как может муж не знать, откуда взялись у жены золотые часы?

Зулейха вся дрожала.

— Он думает, что эти часы привезла мне мама. Из Баку.

— Не смейся надо мной, дочь моя, не обманывай меня. Конечно, Мехман знает. — Он прошелся по комнате, пачкая запыленными калошами ковер. — Если он и молчит, то это не значит, что он не догадался…

— Я лучше во всем признаюсь Мехману, — ломая руки, сказала Зулейха. — Я ему объясню. Скажу, от куда я могла знать, что эти часы Мамедхана и что его жена повесится! О боже, что я наделала. Я позову маму… Надо что-нибудь продать, достать денег…

— Не надо так волноваться, милая. Ничего страшного не произошло… Зачем пугать Шехла-ханум?..

— Нет, пусть она знает, может, она что-нибудь придумает. Ой, господи! Зулейха вся дрожала. — Что я скажу Мехману! Ведь он поверил мне, поверил… Вы его не знаете. Он никогда не простит мне этого обмана. Ой, мама! Нет, нет. Зачем впутывать маму? Возьмите, ради аллаха, эту отраву. — Она чуть не падала в ноги человеку в калошах. — Возьмите! Зачем они мне? Возьмите, выбросьте их на улицу, делайте с ними, что хотите…

Человек в калошах снова схватил ее за руку, но теперь уже держал крепко и не выпускал.

— Дочь моя, чего ты так испугалась? Калош еще жив, дышит, не умрет! Зулейха затрепетала под его властным взглядом. — Я тоже имею свое «я»! Слушайся меня, никому ни слова. Не надо, понимаешь? При чем тут мама? Поднимется шум, люди услышат, весь мир узнает. Потом не вылезешь из этой беды.

— Но у меня нет секретов от мамы. Она знает, что я купила эти часы в долг. Вы принесли, мне понравились, и я их взяла. Я не знала, что дело дойдет до тюрьмы.

— Даже слово «тюрьма» тебе не надо произносить, дочь моя, — старался успокоить Зулейху Калош. — Чего ты так испугалась?

— Нет, нет, Калош, возьми, унеси их…..

Зулейха сорвала с руки часы и протянула Калошу. Он нетерпеливо взял их и положил на стол, перед зеркалом. Зулейха невольно обернулась и увидела в зеркале свое лицо — такое бледное, что по сравнению с его цветом блеск золота казался огненным.

— Другие присваивают целые караваны верблюдов с погонщиками, и ничего. А эта маленькая вещь превратилась почему-то в огонь и жжет тебя, как раскаленный уголь, — бормотал человек в калошах. — Десять лет пусть валяются. Я их не возьму…

— Тогда я их отдам Мехману. Упаду перед ним на колени, все открою, стану умолять о прошении.

— Ай-ай-ай, такая красавица и будет умолять на коленях. Что ты преступница? — Калош прямо-таки готов был заплакать от обиды на Зулейху. — И разве ты не знаешь упрямства Мехмана, его суровости? Поставишь его в такое положение, что он вынужден будет что-либо сотворить… Ты его опозоришь, начальство узнает. Оба будете раскаиваться, да поздно… Все пропадет!.. Не надо портить отношений, между вами и людьми должна быть грань — занавес приличия, пусть никто туда не заглядывает. Если ты сама не откроешься, Мехман, даже узнав обо всем, не подаст вида. Он же не глупый человек… Нет, дитя мое, поменьше болтай…

— Но для чего мне прятаться за занавесом, ами-джан? Разве я что плохое сделала? Я же хотела заплатить. — Слезы потекли по щекам Зулейхи. — Ой, как же мне избавиться от этого запутанного дела? Где же выход?

— Выход в том, что надо все скрыть. Проглотить и молчать, вессалам.

— Как проглотить это? Как скрыть? — машинально повторила слова старика Зулейха.

— Видно, твой Мехман еще не попробовал вкуса горького и соленого… Очень уж он гордый…

— Мехман честный, чистый человек, — воскликнула она порывисто.

— А-а, просто вызубрил несколько слов из книги Закона и думает, что весь мир такой, как о нем пишут. Книга одно, жизнь другое. Ни один сочинитель книг не жил так, как учил других. Молла, например, как поступал? В святой мечети он говорил одно, а дома жил совсем по-другому. Ты ребенок еще, дочь моя, и муж твой — тоже еще дитя… — Человек в калошах крепко сжал кулак, словно держал что-то в ладони. — Жизнь еще научит вас ценить занавес. Научит скрываться от людских глаз. Ты думаешь, твоя подруга Зарринтач показывает всем клад, которым владеет? Надо быть умнее, надо иметь кое-что про запас… Подобно тому, как за каждым утром следует ночь, так счастливый день приближает черный день несчастья… Пускай Мехман знает то, что знает, этого вполне достаточно.

— Но ведь он ни о чем не подозревает…

— Ни слова ему… — Человек в калошах даже рот прикрыл рукой. — У меня только одна-единственная просьба: пусть Мехман поступит справедливо и не разрушит очаг Мамедхана… Отец его был достойным мужчиной. А сам Мамедхан? Пусть он оказался немного легкомысленным, ветреным, не поладил с первой женой. Что из того? Разве это преступление? Во второй раз он женился на глупенькой крестьянке. А городскому человеку, сами знаете, трудно ужиться с крестьянкой. Не соблюдала приличий, дерзко вела себя, болталась ежедневно за кулисами в клубе, как будто у нее нет ни мужа, ни дома. То с одним шепчется, то с другим… и в конце концов наложила на себя руки…

— Ну, а при чем тут я? — недоуменно спросила Зулейха. — Чем я могу помочь Мамедхану?

— Я хочу только правосудия, только справедливости.

— Как я могу вмешиваться в дела Мехмана, если бы даже захотела? Что я в этом понимаю.

— А почему ты не понимаешь, ханум? Ты же целые вечера напролет читаешь книги.

— Я ведь не законы читаю. У меня все романы…

— Какая же книга не говорит о справедливости, о правосудии?

— О, значит, вы тоже читали книги?

— Когда-то, знал немножко грамоту.

— А теперь не читаете? Почему?

Человек в калошах снова согнулся, скривил лицо.

— Теперь я совсем неграмотный. Все позабыл. Разве что-нибудь осталось от того, каким я прежде был? Да будь я грамотным, не подметал бы этот двор. Скажи лучше, дочь моя, когда-нибудь ты протягивала руку падающему? Или в теперешних книгах нет такого закона?

— Почему нет? В романах много говорится о великодушии. — Зулейха отвлеклась и понемногу начала приходить в себя. Слезы на ее щеках высохли.

— Почему же тебе не заступиться за правду, за справедливость?

— За правду бы я заступилась, но вмешиваться в такой скандал? Извините, Калош, но этого я не могу…

— Без шума никого не защитишь. Но разве я прошу тебя поднимать шум? Человек в калошах укоризненно покачал головой и настойчиво стал поучать: Наоборот, надо тихо, ласково, действуя заодно с Шехла-ханум, когда придет Мехман, внушать ему, что он не видит, где правда. Справедливость — вот чего я жажду. Ты не смотри на мои лохмотья, — когда-то я знал лучшие дни. Я вижу, что и твоя мать, и ты тоже носите благородную фамилию. Я знал твою родню. Может быть, мы даже не раз делили с отцом твоим хлеб и соль. Твой муж — еще дитя, он многого не понимает. Даже у верблюда на спине бывает горб, а ему мир представляется гладким и ровным. Увы, это не так. Еще многому ему надо научиться — нашему Мехману. Чего стоил один вид этой бедняжки, его матери. Когда она выходила на улицу люди смеялись. Чему эта несчастная могла научить своего сына? Надо начинать с ним с азбуки житейской. Шехла-ханум сама должна учить его, как надо жить на свете. Ты хорошо сделала, дочь моя, что избавилась от этой мужички. Разве она могла быть вашей наставницей?.. Наставницей прокурора!

Дерзкие речи человека в калошах, которого она привыкла считать чудаковатым, выжившим из ума стариком, ошеломили Зулейху. Она стояла растерянная.

— Вы- настоящий фокусник, — наконец пролепетала оиа, — прячетесь за ширмой и творите чудеса…

— О, я еще сотворю чудо с твоим Мехманом… Золотом засыплет он тебя, кольцами унижет твои пальцы. Рано или поздно это сбудется. Нужно терпеливо ждать.

Вытирая руки о фартук, Явер Муртузова вышла из кухни на балкон.

— Это ты, Калош?

— Я.

Человек в калошах не находил нужным быть красноречивым и угодливым с Явер. После беседы с Зулейхой он чувствовал себе более уверенно. Он сказал жене Муртузова, чтобы она немедленно отправлялась в дом прокурора и настраивала женщин — Зулейху и Шехла-ханум в пользу Мамедхана.

— Смолой прилипни к ним и не отставай, — настойчиво внушал он, смолой… Они будут отказываться, барахтаться, вертеться, как мыши, попавшие хвостом в капкан…

— Как это хвостом в капкан? А разве за ними что-нибудь есть? переспросила Явер, загоревшись любопытством.

Но человек в калошах не собирался посвящать ее в свои замыслы и ответил туманно:

— То есть, я хочу сказать, что их руки лежат под нашим камнем, захотим — раздавим, в крошево превратим. Но это тебя не касается, говори лишь то, что я велел…

— Ладно, ладно, — согласилась Явер. И поспешила в дом Мехмана.

Как всегда, она принялась помогать по хозяйству Шехла-ханум, — та не любила пачкать свои белые руки.

Явер старалась скорее закончить всю работу и приступить к разговору. Она пылала от нетерпения… Явер боялась забыть и перепутать все, что ей наказывал Калош.

— И правда, Шехла-ханум, — сказала она, печально вздохнув, — этот несчастный Мамедхан, если рассудить, ни в чем не виноват…

Человек в калошах уже был тут как тут. Он давно поджидал за дверью и сразу на цыпочках вошел, чтобы в нужную минуту помочь Явер. Та, приводя свои доказательства, не отрывала глаз от старика, ища поддержки.

— Ведь он наш земляк, мы знаем его очень хорошо, этого Мамедхана…

Калош закивал, подтверждая, и подал украдкой знак Явер продолжать в том же духе.

— Да, эта Балыш была непорядочной женщиной. — Глаза Явер так и бегали: то она смотрела на Зулейху с матерью, то поглядывала на Калоша.