У Борхеса он как-то вычитал следующую фразу: "Подобно всякому владельцу библиотеки, Аврелиан чувствовал вину, что не знает ее всю; это противоречивое чувство побудило его воспользоваться многими книгами, как бы таившими упрек в невнимании". Хотя речь шла о коллекционере книг, Борису Павловичу чувство это показалось очень близким. Как, наверное, большинство коллекционирующих - не важно что, - он часто терзался сознанием того, что тратит время и деньги на бессмысленное и бесполезное занятие. Поэтому старался хоть каким-то образом оправдать свою страсть к коллекционированию. В том числе и вкрапляя элементы наглядной демонстрации в уроки.

Ребятишки, конечно, не всегда способны в полной мере оценить то, что он приносит к ним. Но это не имеет значения. Борис Павлович и не хотел, чтобы все его ученики стали нумизматами. Он просто делал свое дело, честно, старательно - а уж как к этому отнесутся дети...

Кстати, было у него в 7-А двое мальчишек, которые всерьез начали увлекаться нумизматикой. И как раз в понедельник у с 7-А урок истории.

Вот там Борис Павлович и планировал "обкатать" свое новое приобретение, так сказать, придать ему статус полезного. Все совпадало, даже тема урока подходила как нельзя лучше.

В понедельник Борис Павлович пришел на работу раньше обычного. Коробочка с заветной монетой, казалось, приятно согревала сердце, и даже вечная адская машинка в груди притихла, распалась на мелкие незначительные детали, уже не способные причинить вред.

Урок проходил хорошо. К тому же сегодня не явился Крамаренко - записной хулиган и бузотер, который частенько пытался сорвать занятия, не конкретно Бориса Павловича, а вообще любого из педагогов.

Словом, чувствовалось, что урок удался. Ребята ни на что не отвлекались, только внимательно слушали учителя. И глаза у них горели тем особым огнем, который был дороже и важнее Борису Павловичу любых других наград.

Он ощущал себя летящим на загривке волны виндсерфенгистом. И искренне удивился, когда легкая разноцветная доска под его ногами треснула.

...И - лицом в пенные брызги!

Как потом рассказывали ребята, сперва они увидели, что учитель чуть перекосился на левое плечо и сутулился. Ничего страшного в этом они не углядели, Борис Павлович часто так себя вел. Когда прихватывало сердце, оно словно утяжеляло левый бок и тянуло тело к земле.

...А потом учитель медленно осел, наваливаясь спиной на стенку и хватая ртом воздух, как выхваченная из воды рыба.

И чешуйкой тусклой мелькнуло что-то в воздухе - и пропало.

...А Борис Павлович видел совсем другое. Взлетел в недосягаемые дали потолок, и показалось, что оторванность от него (а не от земли, как у древнего Антея) - смертельна! Она ослабляла Бориса Павловича; пальцы его неожиданно разжались, и полугрош Владислава Опольского взлетел в воздух.

Почудилось: монета на мгновение зависла в воздухе выщербленной болезненной луной - и не просто зависла, ее перехватили чьи-то другие пальцы, уверенные и цепкие, на среднем из которых блеснул перстень с печаткой. Холеный ноготь прищелкнул по аверсу, белоснежная подушечка указательного огладила выпуклости чеканки - и чужая кисть крепко сжала полугрош в кулаке.

Исчезла. Вместе с монетой.

И секундой спустя сердце, которое, мнилось, решило-таки окончательно дать отставку своему владельцу (а не хозяину!), - смилостивилось, отпустило.

- Борис Палыч!.. Борис Палыч!.. - обступили его ребята. - Вам плохо? Вам помочь?

Как же они удивились, когда "Монетник" медленно, но вполне уверенно поднялся с пола и улыбнулся им:

- Да нет, все в порядке. Мне было плохо. Теперь прошло. Все хорошо. Спасибо, ребята. Урок окончен.

Прозвенел звонок.

Дмитрук, один из двоих "нумизматов" из 7-А, догнал учителя уже на лестнице.

- Борис Павлович, а... простите, я хотел попросить... ну, полугрош Опольского - можно посмотреть, хотя бы здесь, в ваших руках?

- Знаешь, Славик... я, кажется, потерял его в классе.

Дмитрук растерянно моргнул своими длиннющими, как у девчонки, ресницами. Голос его, который только-только переходил на басы, сорвался:

- Но как же?! Почему вы даже не искали его?!

- Да разве найдешь? Закатился в какую-то щель между паркетинами - и с концами.

- Мы поищем! С ребятами! Обязательно! И если найдем - отдадим вам.

Борис Павлович рассеянно кивнул, поблагодарил мальчика и пошел в учительскую. Остальной день прошел без приключений.

И только на пути домой, втиснувшись в битком набитый троллейбус, Борис Павлович задумался: а правда, почему он даже не попытался искать полугрош? Из-за примерещившейся руки? Но это же сплошная мистика, товарищи мои! Как такое может быть - и если может, то согласно каким законам объяснить сие?!

Чушь! Бред! Нонсенс!

Мысли о случившемся не выходили у него из головы весь вечер, даже когда проверял тетрадки и готовился к завтрашнему дню.

Что-то еще было не так.

- Борюнь, вот видишь! - с нежностью сказала жена за ужином. - Как начал принимать таблетки, так сразу и полегчало тебе. Невооруженным взглядом видно, между прочим! А ты бурчал: не надо, без толку!..

Сперва он и не сообразил, о чем это Аленка. И только потом вспомнил, что должен был в прошлую субботу купить очередной препарат против своего сердца - должен был, но купил совсем другое.

Так называемый русский полугрош Владислава Опольского.

А ведь и в самом деле, сердце о себе сегодня больше не напоминало. Обычно оно если и не покалывает, то ноет беспрерывно - и ты вынужден ходить сутулившись, потому что так немножко легче. А после урока с пропажей полугроша сердце вообще начало вести себя примерно. И стучит себе размеренно, четко - красиво стучит. Всегда бы так!

Неужели это как-то связано: затерявшийся полугрош

/рука, выхватившая его из воздуха!/

и присмиревшее сердце?..

Не может быть! Случайность!

...А полугроша - до слез жалко! Ну ладно, пропал и пропал, забыли и проехали - так ведь не дадут забыть. Тот же Китайкин - язви его в душу! еженедельно будет напоминать.

В своих предчувствиях Гуртовник не ошибся.

- Привет, Бор-Палыч! Просим-просим, свято место пана дожидает. Китайкин вообще до скукоты зевотной предсказуем в своих хохмических изысках. Они его веселят - и этого ему достаточно.

- А скажи, Бор-Палыч, как там твой Опольский поживает? Место для него нашлось? А то если нет, я готов сдать ему уголок в своем лучшем альбоме. И забесплатно.

- Нашлось место. - отмахивается, улыбаясь, Борис Павлович. - Хотя спасибо за щедрое предложение. Ценю.

А что толку на зубоскала обижаться? Оно ж как дитя; да и симпатичен, чертяка, ничего тут не поделаешь! Харизма, товарищи, это вам не просто так.

- Молодой человек, у вас все в порядке? - осторожно спрашивает старик Пугачин. - Странно вы сегодня выглядите. Вроде и довольны, а вроде и чем-то угнетены.

- Ветры враждебные, - отшутился Борис Павлович. - Дуют и гнетут.

- Ну, как знаете, - старик, похоже, обиделся.

Он дулся и отмалчивался весь день, так что общаться Гуртовнику Павловичу волей-неволей пришлось с Китайкиным. Вернее, слушать оного.

Китайкин трепался буквально обо всем и был неостанавливаем, аки разбушевавшаяся стихия. В конце концов Борис Павлович утомился его слушать, отошел к бревнышку и присел там.

День сегодня выдался погожий, но вот покупателей почему-то маловато. И можно поэтому просто расслабиться и отдохнуть - после такой-то напряженной недельки!

...Борис Павлович так и не разобрался с тем, что же произошло в понедельник. Он по-прежнему не желал верить в связь между пропажей полугроша и тем, что сердце его всю неделю вело себя смирно, просто-таки примерно. И уж подавно не желал верить в реальность существования той руки...

В конце концов Борис Павлович запретил себе думать о случившемся. Да и некогда было - дела, дела... А вот сейчас выдался свободный денек и как-то сами собой мысли вернулись к анализу того происшествия.

Машинально Борис Павлович взял из банки с мелочью, что стояла на его "прилавке", какую-то монетку и начал подбрасывать - это его успокаивало.

Клиент не шел. Китайкин нудил. А Борис Павлович все думал, думал, ду...

Сердце ударило неожиданно - словно штыком изнутри; тело напряглось, само собой выгибаясь натянутым луком. И монетка, конечно же, вылетела из обессилевших пальцев.

Дальнейшему Борис Павлович уже не удивлялся.

Рука медленно проявилась в воздухе - и на сей раз была она с тонкими юношескими пальцами, измазанными в чернильных пятнах и с многочисленными заусенцами. Пальцы с ленцой, как будто нехотя, взяли из воздуха монетку - и рука исчезла.

И приступ у Бориса Павловича, разумеется, тоже прошел.

Все случилось так быстро, что никто ничего не заметил. Да, наверное, руку бы и не увидели ни Китайкин, ни Пугачин - почему-то Борис Павлович был уверен, что она является только ему одному. И точно так же он не сомневался, что монетку (кстати, что это был за экземпляр? хоть бы не слишком дорогой!..) уже не отыскать.

В тот день Борис Павлович ушел из парка раньше. Он до сих пор и понятия не имел о природе происходящего с ним, но кое-какие выводы все же вынужден был сделать. Вот уже дважды во время приступа в воздухе появляются чьи-то руки, которые выхватывают и забирают монетку, по стечению обстоятельств как раз оказывающуюся в воздухе. После чего приступ у Бориса Павловича проходит, и некоторое время спустя сердце не беспокоит его.

Следовательно... Нет, товарищи дорогие, мы, конечно, в мистику никакую не верим, но... Но что мешает, например, просто носить с собой в кармане монетку - на всякий случай? А там уже - как получится.

И - получалось! Не ломая больше голову над причинами таинственного явления, Борис Павлович просто бросал монетки всякий раз, когда снова прихватывало сердце. И руки - всегда другие - выпрыгивали из воздуха жадными псами, чтобы поймать и пожрать откупные жертвы.

О, эти псы оказались дьявольски разборчивыми! Их не интересовали простые, разменные монеты, которые не имеют ценности для нумизмата. Только коллекционные экземпляры, и чем они ценнее, тем сильнее был эффект. В зависимости от дороговизны того или иного экземпляра сердце могло отпустить на полдня, на полчаса или вообще не среагировать на подачку. И тогда приходилось швырять что-нибудь покрупнее.

Когда он определил закономерности в поведении рук, Борис Павлович выстроил и политику своего поведения. Он рассчитал, сколько и какие монеты следует носить с собой, чтобы обезопаситься от возможных атак сердца. Сперва пошли в ход двойные и обменные экземпляры. Запасов их должно было хватить на несколько месяцев - более, чем предостаточно, чтобы некоторое время чувствовать себя в безопасности. Черт возьми, товарищи дорогие, многие ли из вас уверены, что доживут до вечера?! А тут...

И какая, в конце концов, разница, почему происходит то, что происходит?!

...Сперва самой большой трудностью при жертвоприношениях представлялся момент подбрасывания монетки. Рук-псов, конечно, никто, кроме Бориса Павловича, не замечал, но вот самого-то Бориса Павловича видели. И когда он подбрасывал монетку - тоже. Если бы на это стали обращать внимание, кто знает, как бы все обернулось. Опять же, не везде можно так просто подбросить монетку - например, попробуйте-ка сделать это в тесном троллейбусе или во время урока!

К счастью, со временем Гуртовник научился предугадывать начало приступов и загодя подбрасывал монетку.

Таким образом ему удалось продержаться чуть больше месяца. Потом начались проблемы.

Руки-псы подняли цену - теперь они вообще отказывались принимать дешевые двойные экземпляры, а самые дорогие из них, хоть и срабатывали, но крайне слабо. Руки требовали большего. Они желали коллекционных экземпляров.

Поразмыслив, Борис Павлович на время отказался от жертвоприношений - в результате болевые атаки сердца возобновились и стали еще нещаднее. В конце концов Гуртовник не выдержал - и продолжал "скармливание" рукам, теперь уже коллекционных экземпляров. Сперва тех, что были ему менее дороги. Потом...

- Что-то с вами, молодой человек, все-таки происходит, - прокряхтел как-то старик Пугачин. - Уж не с Хароном ли, часом, вы повстречались?

На дворе стоял ноябрь, сегодня выпал первый снежок, и это, похоже, был последний раз в нынешнем году, когда они торговали на улице. Балагур Китайкин отсутствовал - укатил на дачу, "консервировать" ее на зиму.

Борис Павлович на слова Пугачина только невесело усмехнулся - накануне он как раз скормил рукам два серебряных аттических обола.

- Вот давно хотел у вас спросить, Роман Владимирович. Вы ведь так сказать коллекционер-ветеран, со стажем. Почему вы собираете монеты?

Он пожал своими марионетковыми плечами:

- Если бы знал - наверное, и не собирал бы. Коллекционирование - оно, молодой человек, сродни любви: любят ведь просто, а не за что-то конкретное. В этом и заключается, если хотите, его главное очарование. Ну, еще нумизматика для меня, должно быть, своего рода отдушина. В наше время, знаете, не всегда и не всем удавалось заниматься любимым делом. Многие об этом даже и не задумывались, работа была средством зарабатывания денег - на жизнь. А жизнь, большая ее половина, проходила в работе. И нужно же было хоть какую-то долю отведенного тебе времени прожить, получая удовольствие.

Пугачин помолчал, задумчиво потирая пальцами подбородок.

- Знаете, сперва-то я все переживал: мол, на всякую ерунду время трачу, копейки видите ли собираю, а толку от этого... А потом подумал: черт возьми, а то, что я успокаиваюсь, когда занимаюсь своими монетами, то, что я удовольствие от этого получаю, - неужели же не польза?! Польза! И с тех пор успокоился. Перестал на других оглядываться. А еще решил, что ни в коем случае не позволю детям после смерти, чтобы коллекцию распродали по частям. Завещаю музею. Им, детям, и так не пустой угол оставлю - да и взрослые они уже у меня, что старший, что младшая, - сами на жизнь зарабатывают будь здоров! А коллекция... только тогда она и коллекция, когда вместе собрана.

- От латинского "collectio", - машинально подсказал Борис Павлович. Что означает "собирание".

- Да-да, правильно. Вот я это и имею в виду.

Разговор как-то сам собой приугас.

Вот только никак не выходил у Гуртовника из головы...

Зима в тот год выдалась суровая, щедрая и на снег, и на лед. Она попеременно одаривала Киев то одним, то другим - и машины то буксовали в грязном вязком крошеве, то наоборот - их заносило на поворотах, они попадали в аварии...

Коллекция Бориса Павловича дробилась и исчезала в пастях-кулаках таинственных рук. Несколько раз он делал попытку остановиться, но всегда снова возвращался к жертвоприношениям. И всякий раз противостоять рукам-псам становилось все сложнее. Очень уж долгое время Борис Павлович жил в постоянном соседстве с болью, он свыкся с ней, сроднился - и когда оказалось, что можно жить и без нее, возвращаться к прошлому состоянию было трудно, почти немыслимо.

Пытаясь сохранить хотя бы фрагмент коллекции, он отобрал лучшую ее часть и отдал Дмитруку.

- Борис Павлович... Я не могу...

- Славик, я прошу тебя просто взять их на хранение. На время. У меня сейчас дома ремонт, все перевернуто с ног на голову. Боюсь, потеряются. И кстати, ты же хотел писать реферат по нумизматике на Малую Академию - вот, с ними тебе будет легче это сделать.

- Спасибо, Борис Павлович! Я ни одной не потеряю!

- Я не сомневаюсь, Славик. Не сомневаюсь... Да, чуть не забыл! - он, повинуясь минутному импульсу, вынул из кармана "дежурную" монету - двойной червонец Петра I - и передал мальчику. - Это тоже возьми, в коллекцию.

Домой Борис Павлович возвращался в приподнятом настроении, даже не до конца понимая его природу. Вообще все складывалось более чем удачно: и уроки прошли легко, и троллейбус попался пустой... Опять-таки, завтра пятница, день несложный, еще и с одним "окном" между третьим и пятым уроками.

На лестничной площадке опять перегорела лампочка. Борис Павлович зажал под мышкой дипломат и полез в карман за ключом.

Тихо-тихо, как будто эхо из дальнего далека, прозвучала первая нотка сердечной боли. Как легкий гром грядущей грозы. Как приближающийся топот сапог, когда в полузабытом детстве пришли за отцом соседского Пашки. Как...

Он торопливо ткнул ключом в нащупанную замочную скважину, лихорадочно повернул. Перед глазами плавающим пятном маячил двойной червонец Петра I.

Карманы пусты. Нечего бросать рукам-псам, и если сейчас ударит...

Ударило. Пока еще слегка, словно примериваясь, пробуя силы, свои и противника. Покачнувшись, Борис Павлович налег всем телом на дверь - то ли чтобы открыть, то ли чтобы опереться...

Схлынуло. Только во рту железный привкус предсмертия.

И, вне всякого сомнения, вот-вот это должно было вернуться.

Загрохотал, падая, уроненный дипломат, раскрылся - посыпались в грязь и темень чьи-то тетрадки, опаленной бабочкой вспорхнула и рухнула книга.