Ну и, конечно, ты прав, не всегда так уж "приятно" им обладать...

Это что, вот ты просто видишь людей насквозь, все их внутренности и то, что они сегодня съели на завтрак, - а дед моего деда взглядом поджигал предметы! Стоило ему только разволноваться...

Говоришь, сынок, получше доля, чем у тебя? Это как поглядеть. Прапрадед-то глядел от случая к случаю. И не мог управлять собой, своими возможностями. Вот и поджег невесту, в первую же брачную ночь. ...Выжила, иначе как бы мы с тобой разговаривали? Но лицо с тех пор прятала под чадрой.

А ты говоришь "получше"...

Нет, бывает, конечно, что выпадает какая-нибудь ерунда, забавка. Вот я - могу ходить по воде. Иногда. Толку - никакого.

Да что ты, я что-то тебя совсем не узнаю. Ну же, будь мужчиной! В конце концов тебе с этим жить.

И не сверкай так глазами - думаешь, то, что тебе сейчас в голову взбрело, такая уж стоящая мысль? Не удивляйся, догадаться просто... и не жить - тоже просто. Да-да, плюнуть на все, на нас с матерью (и что, что мы тебя любим?), на друзей своих, обозлиться на мир - забраться в теплый бассейн и вскрыть себе вены. Мол, вот умру, а вы потом будете жалеть, и Боги там, на небесах своих растреклятых, усовестятся, поймут, как были неправы, сколь несправедливы, когда наделили тебя таким даром.

Тяжело тебе, говоришь? Само собой!

...Хочешь, расскажу одну историю? Мне кажется, она кое-что расставит по местам в твоей голове.

Так слушай: один из Пресветлых обладал даром воистину необычным - он мог останавливать сердцебиение и дыхание, но при этом оставался живой, хоть и недвижимый, и мог слышать все, что происходило вокруг. В детстве он вовсю использовал этот свой дар, чтобы поиздеваться над наставниками, но в конце концов в учителя ему определили достаточно мудрого человека - и тот объяснил молодому Пресветлому, что к чему. В мальчике проснулась совесть, и он долгое время вообще никак не использовал свой дар.

А потом как-то раз, когда Пресветлый был уже в зрелом возрасте, пришла ему в голову одна мысль, показавшаяся ему забавной. Случилось это после очередного празднования его дня рождения, на котором правитель наслушался чрезмерно много славословий в свою честь. И решил он проверить, насколько искренни все те, кто не так давно хвалил его и кричал о преданности и любви к нему.

Взял да и "умер" понарошку. Но только если раньше Пресветлый позволял себе побыть мертвецом максимум час-другой, теперь же для исполнения замысла ему требовалось пролежать бездыханным и недвижным несколько дней. Представляешь?

"Что ты должен себе представлять"? Каково было этому, в сущности, не такому уж плохому человеку, лежать в центральной зале своего дворца и слушать то, о чем говорили окружающие. А они говорили страшные и беспощадные вещи.

...Наверное, у каждого из нас, живущих, скрывается в глубине души страх: а вдруг все, кто окружает нас, кто говорит нам ласковые, приятные слова, - все они лгут нам в глаза, а за спиной нашей черты их лиц меняются на чудовищные оскалы, искажаются злобой, ненавистью, завистью... И иногда, к сожалению, страхи наши не беспочвенны.

Так, мой мальчик, случилось и с тем Пресветлым. Нельзя сказать, чтобы был он отъявленным негодяем и мерзавцем, но и святым он не был, нет. Поэтому вполне естественно, что враги, притворявшиеся при жизни его друзьями, теперь, глядя как он лежит в гробу, с мертвенной бледностью на лице, бездыханный, - теперь они с облегчением говорили то, что думали... человеку вообще легче говорить правду, какой бы жестокой она ни была.

Да, мой мальчик, а он все это слушал.

Я думаю, хоть и не уверен, что Пресветлый пережил бы и двуличие многих своих соратников, более того, он ведь наверняка и подозревал о чем-то подобном, иначе не затеял бы "экзамен". Однако последними каплями, переполнившими чашу его отчаянья, стали жена и дети. Его дочь с приглушенным смешком принимала ухаживания сына наиглупейшего из придворных блюдолизов принимала в том же зале, где лежал ее "покойный" отец, у дальних портьер! А чуть позже, когда окончательно стемнело и лишь фигурные свечи, зажженные в честь памяти об "усопшем", рассеивали мрак коридоров, в зал явилась супруга Пресветлого. И стоя над гробом, она вышептывала то, о чем молчала все то время, пока была его женой. Она рассказывала мертвому (так она думала) мужу о том, какими же тягостными и ненавистными стали для нее годы, проведенные с ним, - ведь их брак был браком по расчету. И как она ненавидит его дочь, столь похожую на отца. И как она, жена его, завела себе двух любовников, садовника и офицера, и как она поочередно проводила с ними всякую свободную минуту. Она рассказывала - а он слушал, и не мог ничем выдать того, что жив и слышит эти чудовищные для него вещи.

На следующее утро было официальное прощание с покойным - и из далекой провинции привезли его мать. Однако она лишь взглянула на почившего сына и заявила, что он давно уже отказался от своих родителей, совершенно позабыл о них и даже не соизволил приехать проведать ее, ни на один из тех дней ее рожденья, которые старая правительница вынуждена была проводить вдалеке от двора. Она исступленно шептала об этом своей невестке, и слюна брызгала на бледное лицо Пресветлого. Впрочем, с некоторых пор ни это, ни мухи, постоянно норовившие прогуляться по его щекам, "усопшего" уже не волновали.

Был ли человек, во всей империи - хотя бы один человек, который мог бы отозваться о нем с душевной теплотой? Наверное, да. Во всяком случае, мне кажется, что если бы тогда старый учитель Пресветлого пришел к его гробу, история эта развивалась бы по-другому. Однако учитель к тому времени был давным-давно мертв и покоился в земле, похороненный со всеми подобающими почестями. Умер он, как мне кажется, и в сердце Пресветлого, ибо в противном случае, повторяю, история закончилась бы не так, как она закончилась.

Прошел день прощания и наступила ночь - последняя ночь перед тем, когда тело усопшего следовало уложить в фамильный склеп Пресветлых (туда, мой мальчик, где когда-нибудь ляжем и мы с тобой). В ту ночь никто уже не беспокоил правителя, никто не приходил в зал, а стражники, что стояли у входов и охраняли их, наверное, задремали, утомленные жарой и суматохой прошедшего дня.

Тогда Пресветлый возвратил своему телу возможность дышать и двигаться но некоторое время еще лежал, потому что члены его обмякли и не желали повиноваться. Однако наконец он восстановил контроль над телом, восстал, если можно так выразиться, из мертвых и... Как думаешь, что он сделал?

Нет, он не ворвался в спальню жены, где та предавалась утехам с офицером-любовником, он не поспешил к дочери, чтобы как следует выпороть ее и назавтра же услать подальше ее ухажера, не торопился отыскать комнаты, где остановилась мать, чтобы упасть ей в ноги и вымолить прощение, - ничего подобного, слышишь, ничего подобного! Он всего лишь встал у окна и дышал ночным воздухом, и с каждым вздохом тот казался ему все более тягостным и невыносимым - и в конце концов Пресветлый открыл потайную дверь и вошел в коридор, который невидимой постороннему глазу сетью оплетал весь дворец. Прокравшись в свои покои, правитель отыскал заветный пузырек, сунул его в карман шикарного похоронного халата, в который обрядили его перед тем, как уложить в гроб, - и вернулся обратно в зал. Прикрыл потайную дверь, лег обратно и выпил яд, что хранился в бутылочке.

Вот такая любопытная, а в сущности, банальная история. Теперь, мой мальчик, самое время перейти к морали, не так ли? Что скажешь, прав ли был этот наш предок?

"Выход", говоришь? Согласен, отправлять на плаху женщину, которая тебя не любит и которая вышла за тебя замуж по принуждению, - это не выход. Насчет остального... Ты прав, прав, дело ведь даже не в жене, дочери, матери, дело не в придворных, которые оказались двуличными лжецами.

И все-таки, сынок, я считаю, смерть - не выход. Трусливое бегство - да, но не выход. Когда мой наставник рассказал мне эту историю, мы долго с ним спорили. Ему так и не удалось переубедить меня - я тогда придерживался той же мысли, что и ты сейчас. А переубедило меня время, опыт, если хочешь, жизненный. Сейчас-то я понимаю, что когда Пресветлый принял яд, он тем самым признал: все, о чем говорили над его гробом люди, все то плохое - правда. А ведь сам он так не считал, в глубине души - точно не считал!

Вот чем мне неприятна эта история и этот Пресветлый (пускай даже он выдумка моего наставника). Этот человек абсолютно ничего не сделал для того, чтобы изменить мнение окружающих о себе, ничего не сделал, чтобы измениться самому! Он лишь пожалел самого себя: ах, какой я разнесчастный, никто меня не любит!

...Знаешь, я бы очень не хотел, чтобы мой сын напоминал того Пресветлого.

Я помогу тебе, чем смогу, но все равно справиться с этим ты должен будешь сам. Взгляни на свой дар с другой стороны: ведь то, что ты видишь, оно присутствует в любом из нас всегда, вне зависимости от того, есть ли рядом Пресветлый с даром проницать покровы нашего тела, способный наблюдать за тем, как внутри нас переваривается наш завтрак, обед, ужин... Что же в этом такого уж отвратительного? По мне, так значительно печальнее наблюдать за человеческой глупостью, ограниченностью, жадностью... - да стоит ли перечислять все эти пороки? Однако, мальчик мой, в наших силах справиться с любым из них! В отличие от пищеварительных свойств, они - не есть наша неотъемлемая часть.

Ну что, ты успокоился немного? Тогда договоримся-ка вот о чем. Твоя мама возвращается через неделю, давай сделаем все, чтобы не огорчать ее, ладно? Знаю, привыкать к дару сложно, но ты же будущий правитель, ты справишься. А я буду рядом, мой "проницательный" мальчик, я всегда буду рядом...

...Знаешь, когда я впервые "познакомился" со своим даром? Когда мой лучший друг тонул и никто не успевал прийти ему на помощь, а я - успевал, но не мог! Пока я подбежал - прямо по воде, к удивлению столпившихся на берегу людей - он уже уходил под воду, а я... я просто физически не мог пробить ту проклятую поверхность и нырнуть, чтобы спасти его!.. оставалось только провожать взглядом...

Такие дела...

Нет, я уверен, мы с тобой за эту неделю сделаем все возможное, чтобы не расстраивать твою маму. И даже чуточку невозможного - в конце концов, мы же Пресветлые!

"Восстать, или смириться, или..."

(цикл "Легенды Ильсвура")

"Это случилось в те давние времена, когда Бог торговли Ашкандук уговорил Богиню охоты Сианнэ выйти за него замуж. Как утверждают легенды, на божественном пиру было много вина и самых разнообразных яств и гости вовсю гуляли, от души поздравляя молодоженов.

И вот, когда уже перевалило за полночь, Ашкандук, порядком выпивший и от того - невероятно раздобревший, поднялся с кубком в руках и заявил, что хочет что-нибудь кому-нибудь подарить.

Фаал-Загур, Бог боли, рассмеялся на это и сказал, что впервые слышит, чтобы Ашкандук желал сделать подарок. Все равно, что Ув-Дайгрэйсу, Богу войны, мечтать о мире.

Но Ашкандук настаивал. "Люди несчастны, - говорил он, - пускай и не по своей вине. Так хоть одного из них я сделаю счастливым. Ну же, братья и сестры, решайте, которого!"

И поднялся со своего места Оаль-Зиир, качая седою головой. "Нет, молвил Бог мудрости, - ты не сможешь сделать ни одного из них счастливым. Счастие - не есть состоянием стабильным, поскольку..."

"Довольно! - прервал его Ашкандук (ибо, напомним, был он изрядно пьян). - Я все же попытаюсь. Имею право!"

Ничего не сказал Оаль-Зиир, молча сел он на свое место и опустил очи долу. Но во взгляде его - говорят - таилась печаль предвидения.

Впрочем, никто из Богов этого не заметил. Всех захватила забавная идея, предложенная Богом торговли, и тогда..."

(из книги "Легенды и мифы древнего Ашэдгуна". - С. 75-76)

Утро едва-едва намечалось на сером небосклоне. Здесь же, в небольшой спаленке с единственным окошком, и вовсе царила непроглядная темень, еще не разбавленная рассветными лучами.

И все-таки женщина проснулась. Понять бы, отчего. Шайдин, кажется, не кричала. Малышка вообще оказалась на удивление тихой - не то что ее старший братец, Куугец. Ох, как же намучились с ним, пока Куги не подрос! Если бы не Ставиен, если бы не ее любимый, единственный, самый-самый родной человек во всем мире...

Гиир улыбнулась и рукой потянулась к левой половине кровати, туда, где лежал муж. Ладонь нашла лишь пустоту и смятые покрывала.

"Наверное, вышел по нужде", - Гиир вздохнула, перевернулась, устраиваясь так, чтобы видеть дверь, видеть Ставиена, когда он войдет. Полежала немного, ожидая сначала спокойно, потом - со все возрастающим нетерпением. Приподнялась на локте, выглянула в окошко.

Странно, двор, привычный старый двор напомнил ей сейчас погост. Не звенел цепью Рыжий, не кудахтали куры, молчал петух. Только большая жирная крыса внезапно выскользнула из-под поленницы дров, хозяйски огляделась и неспешно потрусила к хлеву. "И откуда взялась? Раньше никогда не было". Мыши в доме водились - куда от них денешься, но крысы...

Ставиен все не возвращался. Гиир вздохнула. В углу под кроватью хихикнуло беспокойство - хихикнуло, но затихло.

Потом закричала Шайдин. Девочка рыдала с надрывом, так, словно ей приснилось что-то страшное. Отзываясь, залаял Рыжий.

Гиир поднялась, накинула халат, подошла к колыбельке. Заговорила с дочкой, взяла ее на руки - та понемногу затихла, только всхлипывала.

С Шайдин на руках Гиир вернулась к кровати и села, выглядывая в окно. Крыса уже убежала. Рыжий замолчал. Ставиен все не возвращался.

"Наверное, вчерашний суп таки испортился. Нужно было выбросить. Теперь вот мучится желудком".

Хотя, странно, Гиир тоже ела суп - и ничего. И Куугец ел. Да и Ставиен не жаловался, только нахваливал, но он-то всегда нахваливает, так что...

Но куда же он подевался, в конце концов?!

И вот тогда-то Гиир заметила, что посох пропал. Тот самый, высокий - в человеческий рост - посох, который она считала чуть ли не личным врагом. Ставиен всегда, еще с детства, мечтал о странствиях. Его мать, встречаясь с матерью Гиир, частенько говаривала: "Вот ведь блажь какая! И не знаю, как с ней справиться. Это все факиры бродячие, их работа. Наслушался баек, теперь только и разговоров, что про путешествия. Одна надежда..." - и она замолкала, многозначительно глядела на Гиир. Все в поселке знали, что Ставиен и Гиир, когда вырастут, поженятся. Так они сами решили. И родители того же хотели. Но чем старше становился Ставиен, тем чаще и чаще взгляд его уходил к самому горизонту и застывал, как у безумца. "Понимаешь, тянет что-то в дорогу. Не могу объяснить. Сам не знаю..."

После свадьбы это у него прошло. Иногда, приступами, возвращалось, но редко. Как правило, весной. Однажды во время такого приступа Ставиен и вырезал посох. "Зачем?" - спросила Гиир. А он ничего не ответил, молча обнял ее, а потом взял да и отнес посох на чердак. И никогда больше не доставал оттуда.

Когда Куугец подрос и впервые отпросился на лето уходить спать во двор, Гиир, поколебавшись, разрешила. Но не во дворе - на чердаке. Тогда-то посох снова появился в ее жизни. Кууги притащил проклятую палку в дом и спросил, можно ли ему взять ее, чтобы играть в пилигримов с соседскими мальчишками. Ставиен только печально взглянул на посох, а Гиир, неожиданно для самой себя, сорвалась на крик: "Нет! Нет! Положи на место и НИКОГДА не трогай!" Куугец расплакался и убежал - и опять посох на некоторое время ушел из ее жизни.

А три дня назад снова появился.

"Откуда это?" - спросила она вечером у Ставиена, как только тот вошел в дом.

"Что?" - не понял Ставиен.

"Посох. Еще утром не было, а сейчас..." - и вместо слов указала в угол, у двери.

Ставиен пожал плечами: "Не знаю. Наверное, Кууги вытащил. Да пускай стоит, не мешает ведь. И шляпу вешать можно" - и в подтверждение снял да и нахлобучил широкую соломенную нигу на посох.

Почему Гиир тогда не возразила? Наверное, потому что Ставиен отнесся к появлению посоха с абсолютным безразличием. Решила, мол, вылетела блажь из головушки - да и пора, давно пора: четвертый десяток лет разменивает. Не до странствий, тут вон с хозяйством бы управиться (лето сухое, нехорошее), да и четвертый рот в семье (Шайдин родилась два месяца назад) - не шутка.

А вот теперь посоха нет. Сейчас, задумавшись, Гиир вспоминала и странное поведение мужа в эти последние три дня: он был с ней особенно ласков, - и то, как Ставиен смотрел на детей. "Как будто прощался".

Она тихонько уложила доченьку в колыбель и, одевшись, вышла во двор. Солнце уже выдвинулось из-за горизонта, покрыв легкой позолотой листья деревьев, стены домика, лицо Гиир.

"Где же, где же искать?!.."

Она открыла калитку, выбежала на пустынную улицу и лихорадочно огляделась. "Ну же, куда он пошел, думай, думай!" Хотела вернуть во что бы то ни стало, просто не представляла себя без него, дом - без него, детей без... От одной лишь мысли стало тесно и больно в груди, закружилась голова. Гиир жила с этим человеком почти всю жизнь, а вот теперь какой-то посох...

Посох! Вот эти ямки в пыли, они наверняка остались именно от посоха. И - да, да! - начинаются от их дома.

Побежала за ямками. След тянулся вдоль улицы, в сторону леса. Гиир мчалась, неубранные волосы растрепались, волочились по ветру рваным знаменем. "Найду, найду, куда бы не пошел! Найду!"

Лес, кажется, пробежала на одном дыхании. А потом - дорога вывела к тракту. Широкий, как высохшее русло некогда полноводной реки, он раскинул руки и, похоже, намеревался обнять весь Ильсвур, от края к краю. Здесь ямки пропали. И не удивительно - как им пропечататься, на твердой-то земле?

Гиир лихорадочно огляделась, но ни души не было вокруг, только в придорожных зарослях пожухлой травы заходились-стрекотали кобылки да в лесу стукнул о дерево дятел, словно подводя итог. Или - забивая последний гвоздь в крест-накрест заколоченные двери.

x x x

Чуть дальше по тракту, на еще холодном от ночного воздуха валуне сидел человек. Он был широк в плечах, круглолиц и смуглокож, с широкой темной бородой и мелкими блестящими глазами-пуговицами. Одежда сидевшего мало соответствовала тому, где он находился. Право слово, путешествовать в парчовом, богато расшитом халате - это уже слишком. Но человек не путешествовал, человек ожидал.

На горизонте появилась серая точка и стала медленно увеличиваться. В этот ранний час пешеход на тракте был почти так же неуместен, как и сидевший на валуне бородач. Вскоре странник заметил поджидающего, но шагов не ускорил - шел размеренно, как и прежде, стучал посохом о землю, смотрел себе под ноги... или не под ноги: не понять, ибо глаза скрывала тень от шляпы-ниги.

Поравнялся с бородачем, остановился. Встретился взглядом с блестящими пуговицами на лице сидевшего. Тот первым отвел глаза:

- Прости.

- Ничего, - сказал странник, и голос его казался высыпающимся из старого мешка песком. Старым песком. - Значит, так надо. Против Богов не попрешь... - осекся, кашлянул. - А против себя - тем более.

- Но ты ведь именно об этом мечтал всю жизнь, - бородач недоуменно развел руками. - С самого первого дня, как ушел странствовать, оставив ее, оставив дом, мать, отца - с того самого дня ты жалел об этом и мечтал вернуться, чтобы зажить нормальной жизнью. "Как все живут" - твои ведь слова?

- Мои, - согласился пешеход. - А я от них и не отказываюсь. Все так и было: ушел, едва исполнилось восемнадцать - взял да и сбежал вместе с факирами! Сколько раз потом пытался осесть на одном месте, зажить нормально... - а больше недели-двух не выдерживал. Брал посох, нигу - и в путь. Наверное, так устроен. Бывают жрецы и правители, танцовщицы и мясники. А я - странник. Я мертв без дороги.

- Но ты ведь мечтал... - казалось, бородач никак не может смириться с собственным поражением.

- Мечтал. Но пойми: человек без мечты - все одно что фламинго без крыльев. И чем недостижимее мечта, тем краше. И тем меньше шансов, что она пропадет. ...Ты лучше скажи, Гиир... как с ней?

Бородач недовольно заворчал, запыхтел, стал разглядывать узоры на халате.

- Я спрашиваю!..

- Да слышу, слышу! "Как с Гиир"! А раньше чем ты думал? Я, между прочим, хоть и Бог, а и мне столько в нее воспоминаний напихать - в нее, в детей, в родственников - эт-то, извини, не два пальца... - бородач осекся, смущенно кашлянул. - Да все с ней будет нормально, не беспокойся. Вот ведь какой мнительный! Ну порыдает, ну поголосит - со временем успокоится. А я за ней пригляжу, чтобы никто не обидел, мужа подберу хорошего... - он снова запнулся, догадываясь, что наговорил лишнего. - Одним словом, сделаю, что смогу. А, как ты понимаешь, могу я немало.

- Я не о том, - ответил странник. - Денег там достаточно. В саду, под оливой, кое-что зарыл. А записка под подушкой - найдет. Я про... воспоминания. Может, лучше их... обратно...

- А ведь умный человек! - всплеснул руками бородач. - Странствовал, мудрости набирался! А того не знаешь, что для нее жизнь с тобой, мной выдуманная и вложенная в мозг, самое дорогое. Что бы потом не случилось. И для тебя, между прочим, тоже. Нет, я решительно отказываюсь понимать, какого демона ты отвернулся от собственного счастья. Я ведь сделал тебя счастливым, ну, скажи, сделал?

- Ты слышал про буйволицу Исуура? - вопросом на вопрос ответил странник.

- Та, что умерла, так и не выбрав, которую из двух охапок тростника съесть, - уточнил бородач. - Ерунда! Не было такой буйволицы. Выдумки!

- Дело не в том. Дело в нас, людях. Мы все подобны Исууровой буйволице. Только хуже. Мы выбираем одну из двух охапок тростника, а потом всю оставшуюся жизнь об этом жалеем. Но, поверь, если бы мы выбрали другую ничего бы не изменилось. Наилучшим выходом было бы съесть обе охапки или не желать есть вообще - но на такое мы не способны... к счастью.

- Не понимаю я тебя, - с досадой признался бородач. - А выход?.. Выход какой?

- Был я в Гардгене на представлении одного поэта. Так он стихи читал неплохие, замечу, стихи (хотя, конечно, в стихах я мало что понимаю). В общем, у него там такие строчки были:

"Восстать, или смириться, или жить

всего лишь жить... ах, как же это сложно!"

Бородач помолчал.

- Ну да ладно, - преувеличенно громко сказал он после паузы, - дело сделано. Авантюра не удалась, - хохотнул, с прищуром глядя в небеса.

- За попытку - спасибо, - отозвался странник.

Бородач поднялся и уже собрался уходить, когда последняя мысль заставила его обернуться.

- А ведь и правда будешь жалеть о своем поступке, - задумчиво покачал он головой. - Ну ладно. Легкой тебе дороги.

Странник не ответил, только наблюдал, как исчезает, растворяется в воздухе тело Ашкандука. Наблюдал, вспоминая свою первую встречу с Богом на одном из столичных базаров, "хочешь, сделаю счастливым", недоверие, восторженную радость, вспоминал, как оказался дома, как Гиир - его Гиир, о которой мечтал все эти годы, но к которой так и не посмел вернуться! - как она обняла его, как говорила о жизни, не прожитой, но в то же время существовавшей (и он, Ставиен, каким-то чудом помнил эту жизнь так же ясно, как и другую, настоящую). А потом - сменившая радость тоска, мягкая требовательная ладонь на левом плече (и понимание: тяга к странствиям вернулась и требует своего) - нужно было что-то решать, и он решил, и вытащил посох с чердака...