«Выше возможного!» — думал Владимир Ильич.
Советское правительство делало выше возможного. Мало золота в советских банках. Но Ленин подписал приказ о выдаче двенадцати миллионов золотых рублей на закупку за границей семян для сожжённых полей. Рабочие писали в Совнарком:
«Товарищ Ленин! На нашей матушке-Руси тысячи тысяч церквей. Золотые кресты в церквах, ценная утварь. Отобрать бы да пустить голодным на хлеб».
Молодцы рабочие! Ленин ухватился за подсказку рабочих. Надо подготовить декрет об изъятии церковных ценностей. Что ещё?
Зазвонил телефон. Говорил из Поволжья Калинин, Ленин тревожно приник ухом к трубке:
— Как, Михаил Иванович?
— Плохо, Владимир Ильич.
Мёртвые поля. Мглистым маревом окутаны деревни и сёла. Не слышно мычания коров. Скотину прирезали или от бескормицы пала. Даже грибов и ягод не родила земля в это окаянное лето. Люди варили похлёбку из листьев и трав. Валились с ног от слабости. Целые семьи вымирали, будто в чуму. Волки хищно рыскали из деревни в деревню…
Долго после звонка сидел Ленин, откинувшись на спинку стула, не двигаясь. Непривычно это для Ленина.
Очень правильно, что Помгол организовал вывоз детей из голодных губерний. И жутко было: так тихи полные ребятишек вагоны, так тихи…
В разные города из голодных губерний шли поезда. А Москва взяла чувашских детей. В бывших барских и буржуйских хоромах пооткрывали детские дома для маленьких осиротевших чувашей.
Была совсем уже ночь. Владимир Ильич бесшумно вошёл в дом. Все спали. Но нет, Маняша не спала, дожидалась. Позвала на кухню.
— Не жалеешь ты себя, Володя. Хоть чаю горячего выпей. А Надя вернулась с работы без ног, прилегла.
Владимир Ильич увидел на столе зашитую в мешковину посылку. Крестьяне из Тамбовщины писали, что посылают окорок да сальца: «Отведайте нашего деревенского продукта, Владимир Ильич, подкрепите силы».
— Володя, ты никогда не принимаешь посылок, — заговорила Мария Ильинична, — и мы с Надей совершенно согласны. Но, Володя… У тебя такой утомлённый вид…
Владимир Ильич улыбнулся. Милая Маняша! Он любил её. Она была малышом, когда в 1887 году казнили брата Александра. Весь город отвернулся от дома Ульяновых. А чуваш Иван Яковлевич Яковлев, товарищ отца, не ушёл, не оставил. И чуваш Охотников не бросил в беде. Спасибо им.
— Знаешь, что мы с этой штуковиной сделаем? — сказал Владимир Ильич, похлопывая по зашитой в мешковину посылке. — К нам в Москву привезли чувашскую ребятню. Отошлём в детский дом, в чувашский. Согласна, Маняша?
Мария Ильинична пристально поглядела на брата. Истомлённый, под глазами тени. Устал. У неё сердце тоскливо сжималось.
— Попросим, чтобы самым слабым раздали, самым слабеньким, — сказал Владимир Ильич.
Она кивнула.
У Владимира Ильича по-прежнему болела голова. Но он повеселел. Капля в море тамбовская посылка. А приятно всё же, что завтра каким-то маленьким, изголодавшимся детишкам отрежут к обеду по куску вкусного розового тамбовского окорока.
ЧТО ТАКОЕ НЭП
И рабочие приходили в кабинет Ленина рассказывать, как живут и работают. И командиры Красной Армии приходили обсуждать военные действия. И учёные. Со всеми Ленин советовался, каждого внимательно слушал.
А потом на Совнаркоме обсуждались подсказанные народом вопросы, и правительство принимало законы, нужные для Советской страны.
Приходили крестьяне. В первые месяцы у крестьян основной вопрос был насчёт помещичьих и кулацких земель. Как их между бедняками и середняками распределить, как полезней использовать?
Потом началась гражданская война.
Тогда Советское правительство установило для крестьян продразвёрстку. Это значит: убрали рожь — на семена отложи, на еду себе отложи, да небогато, а в самый обрез. Остальное подчистую отдай государству. Не отдашь — кто накормит Красную Армию? Кто рабочих накормит?
Тяжелы для крестьян были те времена. А что делать? Всем тяжело.
Но вот кончилась война. И к Ленину стали приходить из деревень ходоки. С Тамбовщины, из Владимирской и Орловской губерний, из Сибири. Идут и идут. Бородатые, не верхогляды, с опытом жизни. Ленин был рад. Расспрашивал: какое у вас о будущем мнение?
Крестьяне говорили: надо отменить продразвёрстку. Устанавливайте вместо развёрстки налог.
А это что значит? Значит, не всю рожь, что посеял да сжал, отдавай. Кто больше нажал, тому больше осталось. Интерес у крестьянина. И засеять побольше хочется. И поглубже вспахать. Потому что отвезёт государству налог, сколько положено, а всё в амбаре для себя кое-что осталось. Остаток продаст. Что для дома и хозяйства понадобится, в городе купит. Мыла, керосину, материи. Косы и плуги, жнейки — рожь жать. Плуги и жнейки в поле не вырастишь. Значит, надо в городах на полный ход пускать фабрики и заводы. Чтобы всего было вдоволь.
Неужели не сумеет трудящийся народ своими руками добиться безбедной жизни? Капиталистов прогнали, белые армии выгнали — сами свою долю будем устраивать.
Из таких разговоров с крестьянами, из советов с товарищами и собственных мыслей родился у Ленина план. Новой экономической политикой назвал Ленин этот план.
После революции вошло у нас в моду длинные названия сокращать. Так и здесь сократили, и получилось название — нэп.
Советская власть позволила открыть частную торговлю. Но очень немного. Не опасно для Советской страны. Ведь власть была рабоче-крестьянская. Рабоче-крестьянская власть зорко следила за главным: крепила и развивала промышленность, железные дороги, морской и речной транспорт — всё это было народное, собственность государства.
Во время гражданской войны Советское правительство ввело суровые и крутые порядки. Так было нужно. В мирное время порядки надо было менять.
Всё, что Ленин делал, чего добивался, — всё для пользы, выгоды, счастья народа. Теперь, после войны, Ленин добивался развития хозяйства, торговли, промышленности, электрификации, машиностроения и крепкой дружбы между деревней и городом.
Вот для этого строительства и нужен был нэп. X съезд партии утвердил ленинский план нэпа.
Нелегко добивался Ленин перестройки жизни по-новому. Были преграды. Были споры, нападки. Казалось, о чём спорить? А вот Троцкий спорил. Как всегда, выдвигал неверное, вредное мнение. Он был против Брестского мира. Много он принёс зла советскому народу.
И сейчас выступил против Ленина. По разным вопросам он с Лениным и партией спорил. Не согласен был с планами Ленина. Привлекал на свою сторону нестойких партийцев. Сколачивал против Ленина группы. И другие противники были у Ленина.
Надо бы вместе, дружно, согласно налаживать мирную жизнь. Так мечтал Ленин, — чтобы партия всегда шла согласно!
Но находились люди, мешали строить новую жизнь.
Ленин беспощадно против них боролся.
Большинство коммунистов стояло за Ленина. И они побеждали и вели партию и советский народ к коммунизму.
КОГДА ПОЁТ ЛЁД
— Едем! — сказала Надежда Константиновна.
— Непременно, Володя! — подхватила Мария Ильинична, в душе опасаясь, что он будет противиться.
Но Владимир Ильич не противился, хотя и соблазнительно было посидеть над статьёй в уединённом по случаю воскресного дня кабинете. И письма важные написать было надо…
Но октябрьское ясное утро манило на волю. Хорошо в такой погожий денёк прокатиться за город, позабыть до завтра дела! В календаре красное число как-никак. И они уселись в большую чёрную машину английской марки «роллс-ройс», и товарищ Гиль повёз Владимира Ильича с Надеждой Константиновной и Марией Ильиничной в Горки.
Выехали из Москвы. Владимир Ильич полной грудью вдыхал свежий воздух. Утренняя розовая зорька была так мила! Солнце медленно всплывало, озаряя тихим светом блёкло-голубой небосвод. Дорогу подморозило, на кочках и колдобинах машину трясло. Гиль вёл не спеша, осторожно. А Владимир Ильич любил быструю езду. Чтобы ветром резало щёки, кружилось весело сердце!
— Вы, товарищ Гиль, машину ведёте, будто каждой курице реверанс делаете, — сказал Владимир Ильич.
Шутки Владимира Ильича веселили товарища Гиля. Но скорости он не прибавил. Нет уж, будем лучше реверансы курицам делать, проезжая деревни, а растрясти Владимира Ильича по избитой дороге шофёр Гиль себе не позволит.
Горки — старинная усадьба. Прекрасный парк окружил особняк с белыми колоннами и два флигеля. Тенисты аллеи из раскидистых лип и могучих дубов. Привольны лужайки. Есть там удивительные уголки — видно оттуда далеко-далеко, видно даже Подольск.
Владимир Ильич любил вглядываться в зеленоватую даль и угадывать город за лесами и резвой речкой Пахрой. Владимир Ильич приезжал в Подольск молодым, когда вернулся из ссылки. В 1900 году это было, вот когда. Там жила в это время Мария Александровна с высланным из Москвы сыном Митей. И сёстры Владимира Ильича там жили, когда Владимир Ильич приехал повидаться с родными перед отъездом в Швейцарию. Владимир Ильич подготавливал тогда выпуск за границей «Искры» — рабочей революционной газеты…
Машина въехала в парк и мягко, без толчков, подкатила к северному флигелю. У Владимира Ильича не лежала душа к большому дому. Предпочитал северный флигель, где маленькие комнатки, невысокие потолки, небольшие окошки. При господах здесь, должно быть, были помещения для служащих. После Октябрьской революции господа удрали за границу, а Советское правительство позднее открыло в Горках дом отдыха. И Председателю Совнаркома определили здесь место для отдыха, когда после ранения врачи строго-настрого предписали ему чистый воздух.
Верно. Едва Владимир Ильич вырывался из духоты заседаний и московского шума в горкинский парк — голова почти переставала болеть.
— Деревенского воздуха глоток глотнул, сразу щёки и порозовели, — довольно заметила Надежда Константиновна.
— Милостивые государыни, следуем в дальнее странствие, — заявил Владимир Ильич.
Было сухо и холодно. Каменно стучала под ногами земля. Листья с деревьев опали. Весь парк гляделся насквозь, и только сирень скучно стояла в сумрачной зелени пожухлой листвы. Да встретится рябина с отяжелевшими от красных гроздьев ветвями.
Стая желтогрудых синиц шумно перепархивала с куста на куст.
— Эй вы, жилетники! — крикнул Владимир Ильич.
— Что это? — не поняла Надежда Константиновна.
— Погляди, будто жилетики жёлтые надеты на них, — сказал Владимир Ильич.
Как любила Надежда Константиновна его любовь, его восхищение природой! В эмиграции в свободные часы они лазали по горам. Или укатят на велосипедах бог знает куда. Чем глуше лес, круче, нелюдимей тропки, тем сильней Владимира Ильича брал задор.
— Махнём, Надюша, туда, там скала нависла над озером…
Величавы, роскошны швейцарские озёра и горы. А русская, скромная природа ближе. Роднее.
— Смотрите, Малый пруд! — сказал Владимир Ильич.
— Вон в какое мы славное местечко притопали! — обрадовалась Мария Ильинична.
Пруд застыл. Синевато-сизый, прозрачный ледок сковал Малый пруд. Как бы стеклом его затянуло, и сквозь стекло отражались в пруду опрокинутые стволы и голые сучья деревьев, путаница кустарника на плоских берегах. Тёмные водоросли видны были под крышей ледка.
Вдруг звенящий мелодический звук разнёсся по пруду. Словно на каком-то странном инструменте тронули струну, и она прозвучала нежно и длинно.
Брошенный кем-то комок смёрзшейся земли проскользнул по льду от берега до середины. Лёд отозвался.
— Чудеса! — тихонько ахнул Владимир Ильич.
Тут они увидали отделённых от них кустарником мальчишку и девчонку, лет по восьми. Это мальчишка запустил на лёд комок.
— Как поёт! По всему пруду звон, — сказала девочка.
— Поймать надо день, когда его впервой ледком схватит, — ответил мальчишка. — А то покрепчает или снегом закроет, тут он петь перестанет.
— Давай ещё, — попросила девочка.
Снова заскользил по пруду комок, лёд зазвенел.
— Ой! — вскрикнула девочка.
Ребята увидели взрослых. Мальчишка снял шапку:
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, — ответил Владимир Ильич, приближаясь. — Откуда вы?
— Мы местные. Недалече, из Горок. — Мальчишка махнул рукой в сторону деревни Горки, видной от пруда. — А вы, чай, московские?
— Угадал, — засмеялся Владимир Ильич. — Хорошо у вас лёд поёт.
— А как же! В самый раз надо его уловить, не всякий сумеет, — хвастливо ответил мальчишка. — А вы начальство небось?
— У нас «лампочка Ильича» загорелась, — сказала девочка.
— Электричество. Не хуже Москвы. Как вечер, деревня вся так и засветится, — хвастал мальчишка.
— Значит, довольны? — спросил Владимир Ильич полушутя, полувсерьёз.
— А что? Дальше-то лучше, чай, будет!
И они переглянулись, и мальчишка стащил с головы шапчонку, сказал: «До свидания», — и они побежали куда-то, может, домой, а может, ещё подсматривать чудеса и загадки осеннего леса.
А Владимир Ильич с Надеждой Константиновной и Марией Ильиничной пошли глубже, глубже в парк, потому что Малый пруд от дома не так далеко, а ведь Владимир Ильич позвал их сегодня в дальнее странствие.
МАЯК
Гимн гремел. Бился в окна двусветного зала в Большом Кремлёвском дворце. Летел к лепным потолкам.
Несколько сот человек стояли в кремлёвском зале и на пятидесяти языках пели гимн. На французском, немецком, итальянском, турецком, японском, английском, норвежском, финском, эстонском, латышском… русском, конечно.
Ленин тоже пел. Владимира Ильича всегда волновал международный рабочий гимн. А сейчас, когда сотни коммунистов разных стран собрались на IV конгресс Коминтерна у нас, в Советской стране, и в бывшем царском дворце пели вольно, свободно, — сейчас душа его полна была счастьем.
Много иностранных революционеров знал Владимир Ильич, когда был в эмиграции. Знал талантливого французского социалиста Жана Жореса, который создал «Юманите», знаменитую революционную газету во Франции.
А немецкие марксисты! Клара Цеткин, Роза Люксембург, Карл Либкнехт! А сколько финских революционных рабочих знал Владимир Ильич! А гельсингфорсский социал-демократ Ровио, скрывавший Владимира Ильича от преследований Временного правительства! А швейцарец Фриц Платтен, который помог Владимиру Ильичу с товарищами вернуться на родину, когда в России началась революция! И еще много было иностранных революционеров, рабочих и нерабочих, с которыми встречался и дружил Владимир Ильич.
Теперь, когда рабочая Октябрьская революция победила в России, марксисты-революционеры тоже образовали в своих странах коммунистические партии.
Поделиться книгой: