- За троих могли бы и больше потрудиться. Держите уж...

Афина Павловна видела, как Олег Петрович, читая письмо, стал почему-то горбиться и густо краснеть. Дочитав, он сунул письмо в карман, поставил локти на желобок чертежной доски и положил лицо на ладони, сдвинув вверх очки. Так он просидел минуты две, потом вздернул голову и вышел из бюро.

"С ним - очень плохо, но не назойливым ли покажется вмешательство", сочувственно подумала Афина Павловна и все же не утерпела и немного погодя вышла на лестничную клетку, где Олег Петрович докуривал папироску.

- У вас неприятности? - спросила она. Олег Петрович качнул головой.

- Вам кто-нибудь грозит?

И на это он только отрицательно повел головой.

- Так что же произошло?

Олегу Петровичу было совсем не до расспросов, другого он сразу бы оборвал, но Афина Павловна смотрела так участливо, что он даже неожиданно для себя пробормотал:

- Ох, как мне стыдно! Непоправимо стыдно. Знаете... Мне необходимо побыть одному, не до работы, я уйду...

Вернувшись на свое место; Афина Павловна между делом пригляделась, не привлек ли уход Нагого чьего-то внимания, потом посидела за его кульманом и прибрала инструменты, записи и справочники. А после работы пошла к Олегу Петровичу.

- Я так и знал, что вы придете, - сказал он, отперев ей дверь.

- Пришла на всякий случай. Вы, может быть, позволите все же пройти, а то встали, словно памятник.

- Да, разумеется, проходите. Я в самом деле малость обалдел. Присаживайтесь.

- Вы не поделитесь со мной своими огорчениями? Поверьте, я спрашиваю не из пустого любопытства.

- Верю. Нет, вы садитесь на диван, а то от окна сегодня дует. Не знаю, чем я заслужил ваше внимание, но оно трогает.

- Так что у вас случилось, в чем грешны?

- А вот читайте! - и Олег Петрович положил перед ней полученное письмо. Оно было помято и кое-где надорвано, а потом разглажено и сложено по старым складкам. Написано оно было неуверенным почерком редко пишущего человека и с таким пренебрежением к грамматическим правилам, что лишь мысленно проредактировав его, Афина Павловна получила следующее:

"Мой далекий и мало знаемый братец Олежка, здравствуй. Пишет тебе первый и последний раз твоя старшая сестра Груня, последняя из тех, кто был тебе кровной родней, с которой ты так и не захотел знаться за всю твою оторванную от нас жизнь.

Пишу тебе это не в упрек, а сожалеючи тебя, потому как чудится мне, будто не сладко жилось тебе без родной души на свете, потому и ожесточился ты, видать, до того, что, коли верить слухам, от тебя и супруга твоя ушла вместе с дочерью вашей и остался ты, стало быть, совсем теперь одинешенек.

На завод тебе пишу потому, что не знаю адреса твоей квартиры, а про завод твой мне говорили. И пишу тебе на все твои фамилии, кроме одной, которую я опять пошто-то забыла да так и не могу вспомнить, а пишу так потому, что не знаю, под которой из этих фамилий ты теперь проживаешь.

Сейчас я, Олежка, помираю, и письмо перешлет тебе соседка уж опосля моих похорон, чтобы не тревожился и не ехал хоронить меня. Может, и зная, ты бы не приехал, но тут уж не мое дело. Мое дело теперь повиниться перед тобой за себя и за всех вас, что оставили тебя на всю жизнь без нашей помощи. Бог да простит нам этот наш тяжкий грех.

Ты, конечно дело, и без нас прожил не хуже, а лучше, да не наша в том заслуга, и вины нашей от этого не меньше. Вот помирая-то я и думаю, как же это я, окаянная, ни разу тебе ни яблочков не купила, ни петушка на палочке не принесла и ничем тебя ни разу не побаловала, покуда ты рос, и даже рукой по головенке не погладила, не приласкала тебя, брошенного твоей семьей!

Что из того, что твои приемные родители запретили строго-настрого сообщать тебе о твоем происхождении, могла бы ведь я и под видом посторонней побаловать тебя, маленького, так ведь не сделала этого и даже не поговорила с тобой ни разочку. А когда ты вырос, ты и сам не хотел с нами знаться, и то было нам заслуженным наказанием.

Единожды только, помню, пришел ты ко мне с великой нуждой, в которой, слава богу, смогла я тебе помочь одним единственным словом, и только это и отрадно мне в мой смертный час. Не иначе как бог просветил меня тогда и дал мне вспомнить фамилию твоей крестной матери, которая стала и твоей первой фамилией. А потом опять я эту фамилию забыла, да и не нужна она теперь, хорошо, что тот раз выручила тебя.

Вот и все, Олежка. Живи дольше. Ты умный, ты весь - в мать твою родную, а гордый, наверно, в Нагого. Может, и впрямь он твой родной отец, а не тот, который меня породил.

Наследства после меня не остается, так что завещать тебе нечего, вот только посоветую тебе поближе к людям быть и уж ежели не время тебе о новой семье думать, то обзаведись хоть котенком или собакой, чтобы было о ком заботиться, - одному-то, ох, как плохо. Прощевай на этом, Олежка, кланяюсь тебе последний раз. Сестра твоя Груня".

- Не расстраивайтесь, - сказала Афина Павловна, складывая послание. Судя по письму, вы и виделись-то с ней всего раз или два, так что не могли сильно привязаться. Ее, разумеется, жалко, и я вам от души сочувствую, но признаться, я гораздо больше поражена тем, что вы, оказывается, росли у приемных родителей. В наше время, после войны, это совсем не редкость, а с вами это случилось много раньше. Ну, а уж из-за чего вам стыдно стало, совсем не понимаю.

- Тут сложная история, в которой Груня мне очень помогла...

- Так расскажите же, может, легче станет.

- Я расскажу, только надо же вас сначала накормить, а то вы пришли прямо с работы.

- Это будет кстати.

Олег Петрович похозяйничал на кухне и вернулся накрывать на стол.

- Вас не будут искать? - спросил он между делом.

- Наверняка даже не обратят внимание.

- Так вот: как бы то ни было, надо помянуть покойницу, а у меня, кроме коньяка, который вы принесли еще на именины, ничего нет. Можно еще успеть купить, но захотите ли вы ждать?

- Не надо, не ходите, пусть будет коньяк.

Олег Петрович послушался и, наливая рюмки, вздохнул:

- Выходит, даже поминки справляю чужим вином. Ну, ладно, пусть ей будет земля пухом!

Выпили. Закусили. Помолчали.

- Я жду вашей исповеди, - поторопила Афина Павловна.

- Да, хорошо. История эта неправдоподобная и затянутая, и я начну ее не сначала.

- Как хотите.

- Представьте, что в загс рабочего предместья большого города приходит посетитель и просит выдать ему копию метрики, понадобившейся для обмена паспорта. Было это вскоре после окончания войны.

- Представляю. Посетитель этот, конечно, вы?

- Он предъявляет старый паспорт, ему дают узаконенный бланк, и он подходит к столу, на котором стоит казенная чернильница и ручка общего пользования. В заявлении требуется указать, как положено, "фио", год и место рождения и имена родителей. Он отвечает на все, кроме сведений о родителях, и в таком виде подает в окошечко. Через полчаса ему сообщают, что по записям в церковных книгах рождение ребенка, указанного в бланке, не обнаружено.

Олег Петрович прислушался к бульканью на кухне, сходил туда, чем-то побрякал, а возвратившись, продолжал:

- Для нашего посетителя такой результат, по-видимому, не был неожиданностью, он только попросил сотрудницу позвать к нему заведующего загсом.

"Дело в том, - пояснил он заведующей, не старой еще, миловидной женщине, что я - приемыш и толком даже не знаю своих настоящих родителей, а уж тем более не знаю, под какой фамилией я был занесен в книги. Возможно, что я там значусь как Ометов Олег Васильевич".

Заведующую такой оборот дела не удивил, она в своей практике сталкивалась с подобным не впервые.

"Сейчас посмотрим, - сказала она и без всякой волокиты тут же достала с одной из полок толстенную книгу и, просмотрев несколько листов, сочувственно произнесла: - Нет, не значится. Не ошиблись ли вы годом рождения?"

"Да нет же, год рождения записан у меня в паспорте, вот посмотрите".

"Ну, тут возможна и ошибка. А разве у вас не было метрики?"

"Была, как не быть! Но когда я получал свое первое удостоверение личности, мне сказали: вот вам документ на всю вашу жизнь. Потому метрикой я не дорожил, послал в учебное заведение. Когда окончил, не позаботился взять вовремя, а там не стали хранить до бесконечности, выбросили и только".

Заведующая положила перед посетителем другую такую же толстую киту и показала, в каких графах следует искать, что оказалось не так-то просто, поскольку записи были на церковно-славянском языке. Пока посетитель проверил одну книгу, заведующая справилась с тремя, и оба не обнаружили ни Ометова, ни Нагого.

"Послушайте! - вскинулась заведующая. - А не из старообрядцев ли вы?"

"Нет, я православный, - твердо ответил посетитель. - Я хорошо помню, что носил крест, когда был мальчиком, к ходил в церковь".

"Тогда ничем не могу вам помочь. Предстоит длительная канитель с определением возраста, с опросом всех ваших родственников. Трудно вам придется. Сейчас я выпишу вам справку, что в нашем районном отделе вы не значитесь, и с этой справкой отправляйтесь в областной загс".

- Вот тут, Афина Павловна, я струхнул не на шутку, но прежде, чем продолжать рассказ, давайте поедим, на кухне уже все готово.

Олег Петрович принес тарелки с супом и вновь наполнил рюмки.

- Мне достаточно, это же не портвейн, - запротестовала Афина Павловна.

После того, как с едой было покончено, Олег Петрович закурил и продолжал:

- Для меня дело осложнялось тем, что я побывал в оккупации. Не моя в том вина. В армию меня из-за плохого зрения не взяли. Но перед появлением немцев пришлось мне участвовать в эвакуации завода. Жену с дочерью я вовремя отослал к ее родителям, а сам попал с последним эшелоном под бомбежку и не успел вырваться из замкнувшегося кольца. Инженером я там не работал, назвался монтером, так до прихода наших и исправлял проводки по квартирам. Но попробуй, докажи, кем ты там был и кем ты не был.

В общем, ни в облзагсе, ни в облархиве сведений обо мне тоже не нашлось, знакомых порастерял, родственники были невесть где, не мудрено бы и шпиона во мне заподозрить, если бы не Груня, от которой сегодня письмо пришло с того света.

В том же поселке, где я родился, проживал и работал мой двоюродный брат Игорь. С ним меня еще до войны познакомила его мать, моя родная тетка. Вот она могла бы подтвердить обо мне все досконально, да умерла во время войны, а с Игорем у нас хотя и были неплохие отношения, да в чем он мог мне помочь, если родился позднее меня!

Зашел я к нему, однако, рассказал, что у меня, возможно, осталась еще одна сестра, самая старшая, и что жила она даже где-то тут неподалеку. Разыскали; проверили - точно, сидит на крылечке и подсолнухи лузгает. Пригласила в комнату, выслушала и задумалась.

"Ну что, - говорит, - я скажу; знаю, что был у меня брат Олег, видывала его маленьким, в семье Нагого, а уж ты это был или нет, не поручусь, признать не могу".

Тут я ее прошу вспомнить, как это все происходило, когда меня Нагой усыновил, а она отвечает, что это дело ей не известно, а вот что на крестинах со мной путаница вышла, это она помнит. Оказывается, перед тем, как меня крестить, выпили, конечно, кума перехватила, и когда в церкви батюшка ее спросил, как фамилия младенца, она додумала, что ее фамилию спрашивают, свою и сказала.

"Вернулись из церкви, - рассказывала Груня, - кума дала метрику, довольнешенькая такая, а твоя тетушка - она разбитная была - как глянула, так и взвилась: - Ты на кого же младенца записала? - Взяла тебя и помчалась обратно в церковь, исправлять, стало быть, ошибку. Да только из кулька в рогожку исправила. Уж на следующий день твой родной отец вздумал еще раз посмотреть метрику, а в ней дана тебе фамилия Волков, а не Ометов. Он напустился на твою тетушку, а у той только и оправдания, что сама-то она Волкова, и сестра ее, твоя мать, тоже Волковой была, вот ее бес и попутал.

Пока собрались опять к священнику, тот успел уж во все книги занести тебя и сказал, что исправить дело теперь не в его власти, нужно в консисторию писать, а то и так младенец проживет, а и помрет - спросу не будет, лишь бы крещеный был. Писал ли твой отец такое прошение, не знаю, а вскорости тебя отдали Нагому, на том все и кончилось".

Бросился я на другой день снова в загс, искать записи о Волкове Олеге, снова с заведующей два часа убили и опять ничего не нашли. Заведующая даже расстроилась - такая симпатичная женщина попалась - говорит:

"Может, поп не стал делать новой записи, а внес исправление к старой, где вы по фамилии кумы числитесь?"

Эту фамилию я еще накануне спрашивал у Груни, да забыла она, столько лет прошло, разве упомнишь!

А Груня, оказывается, ночь не спала, все вспоминала. И вспомнила ведь! Я уж прощался с Игорем, уезжать хотел, а она приходит и еще с порога кричит: "Яковлевой звали, крестну-то твою, Олег, Яковлевой!"

С трудом дождавшись следующего дня, я в третий раз пришел в загс, и через какие-то десять минут заведующая подняла от книги посветлевшее лицо и сказала: "Ну поздравляю: все сошлось. Четыре фамилии у вас и любая законная, выбирайте". Я сохранил фамилию приемного отца, который меня воспитал.

- И правильно сделали!

- У той заведующей я побывал проездом через год, еще раз поблагодарил. А к сестре не зашел, время не хватило. Все думал навестить. Много лет собирался, да так и не собрался.

И Олег Петрович спрятал лицо в ладонях, но тут же устыдился театральности этого жеста и глянул на Афину Павловну смущенно и растерянно.

- Замотались вы, - сказала она и, пересев к нему ближе, добавила: - И вам нужен близкий друг. - Помолчав, ушла, не разрешив себя проводить.

15

Из дневника Олега Петровича:

Я никогда не вел дневника, считая это занятие рядового человека никчемной блажью, но в этом году со мной творится такое, что настоятельно требует записи. Пока происходящее, касалось только меня и не оставляло вещественных следов, я склонен был приписать это галлюцинациям, был готов допустить какую-то форму помешательства, но случившемуся недавно я даже предположительно не могу найти никакого объяснения.

Она бывала у меня и раньше, но то были деловые посещения или, скорее, визиты вежливости, а тут Она пришла как любящая женщина и осталась со мной до утра.

Это было настолько невероятно, что после некоторого обалдения я прочно утвердился в том, что происходящее вызвано "чертовщиной"; разговаривал же со мной покойный отец, а недавно даже Зор удостоил беседой. Значит, нечего удивляться тому, что и Ее я не только вижу и слышу, но и обнимаю, чувствую. Как жалко, что Она - не более, чем видение, и исчезнет внезапно и бесповоротно!" - думалось мне, и я старался растянуть счастливые мгновения. А Она все не исчезала. И когда Она сказала: "Доброе утро!" - у меня неожиданно сорвалось:

- Слушай, так неужели ты - настоящая?!!

Она, по-моему, даже несколько обиделась, потом со смехом воскликнула:

- Не знаю, какие еще тебе требуются доказательства! Может, тебя булавкой кольнуть?

И все-таки в реальности Ее существования я продолжал сомневаться даже за завтраком, приготовленным Ее руками, помня, что и с покойным отцом я сидел за этим же столом.

И только в бюро, куда мы пришли по Ее настоянию порознь, когда я подошел к ее кульману и шепотом назвал Ее милой, а Она не удивилась и назвала меня дорогим, только тогда я уверился в реальности происшедшего. Уж тут-то в сугубо деловой обстановке не оставалось места никакой "чертовщине".

Я как-то спросил Ее, почему она вздумала связать свою судьбу с моей, пренебрегая существенной разницей наших лет. Ее ответ озадачил меня и прямотой, и расчетливостью:

- Нет, - ответила Она, - я не связываю ни себя, ни тебя. Я тебя полюбила без всяких обязательств. Не знаю, в чем кроется тайна твоей обаятельности, но к тебе влечет. И уж если тебе вздумалось заговорить об этом, скажу честно, что твоей я буду не навек. Я выйду замуж, но не за тебя, а за своего сверстника, чтобы нам стариться вместе. Уж не взыщи, мой дорогой...

Что ж, я Ее понимаю. Много ли мне осталось полноценной жизни, пятилетка, от силы - две? А Она и через десять лет будет полна энергии и страстей. Пусть подарит мне хоть три года, может, после них мне вообще станет не до женщин.

Существеннее, пожалуй, другое: сколько себя помню, не замечал к себе особой благосклонности женщин. Уж чего не было, так не было. Правда, в моей сумбурной жизни я не очень-то и гонялся за ними, мне хватало других забот и переживаний. Те связи, которые все же возникали, были немногочисленны и непродолжительны. Сходился и с теми, к кому тянуло, расставались без сожалений, не было ни любви, ни очарования, - не оделил, видно, господь смолоду такими чувствами. Может быть, женщины чутьем распознают такого сухаря?

А Она, молодая и очаровательная, утверждает, что я обаятелен, что она полюбила меня. Вот и думается, что не обошлось тут все-таки без "чертовщины". Можно подумать, что у меня и впрямь появилась не только способность читать чужие мысли, но и влиять на людей...

Я совсем было утвердился в этом, но тут, как нарочно, таинственные явления прекратились, а связь с Ней осталась. Она приходит ко мне такая же ласковая и любящая, как только я позову. Несколько раз - в Ее отсутствие, конечно, - садился я в кресло перед телевизором, отдежурил несколько вечеров перед пустым экраном, но так никто больше ко мне и не явился. Если в моем телевизоре и был какой-то заряд спиритизма, то он явно выдохся. Поневоле напрашивается объяснение: вся "чертовщина" просто-напросто привиделась потому, что в одиночестве я малость свихнулся, а когда оно кончилось с Ее приходом, прекратилась и "чертовщина". Радоваться этому или огорчаться?

Во всяком случае, я почувствовал облегчение и занялся даже в гараже своей плохонькой машиной. Так я пробел несколько безмятежных дней и не вдруг до меня дошло: явления-то прекратились, а угадывание чужих мыслей продолжается! С кем бы я ни говорил на работе, стоит мне сосредоточиться, и я начинаю понимать, что думает мой собеседник еще до того, как он выразит это словами.

И в это время в моей будничной, насквозь прозаической, ни с какой таинственностью не связанной служебной жизни тоже произошла перемена: я получил повышение по службе, да еще какое! Началось с того, что среди рабочего дня, когда я ничего не подозревал, меня вызвал директор, осведомился о моем самочувствии и о том, не имею ли я каких-либо видов на ближайшее будущее.

- Эге! - подумал я. - Уж не сделал ли я какой-то непоправимой ошибки в чертежах. В общем, было ясно, что меня вызвали не орденом награждать, поэтому я промямлил что-то и даже не сообразил сосредоточиться, чтобы отгадать мысли директора, а он мне и предлагает:

- Как бы вы, Олег Петрович, отнеслись к предложению занять место Льва Васильевича?

Вот уж этого я никак не ожидал! Никому не пришло в голову не только выдвинуть меня, скажем, депутатом, но даже доверить сбор членских взносов в профсоюз. Единственное, что мне регулярно доверяли, - это уборку картофеля в подшефном колхозе. Этого мне перепадало вдосталь каждый год, а чтобы повысить в чине, нет, о таком я забыл и думать. Поэтому предложение меня озадачило настолько, что я долго не мог ничего ответить и только поводил плечами, а директор, неправильно истолковав мое молчание, добавил:

- Я вижу, вас не очень прельщает перспектива взвалить себе на плечи конструкторское бюро. Я понимаю, что при сдельном проектировании вы, если поднатужитесь, заработаете даже больше, чем завбюро, но чего-то стоит ведь и престиж, и перспектива, и степень самостоятельности! Дело в том, что завод, как вам известно, расширяется, будут сдвиги и по административной линии. В частности, есть решение утвердить на заводе вместо должности заведующего конструкторским бюро должность главного конструктора, так что вы не просто унаследуете место Льва Васильевича, но можете в ближайшее время предстать в новом качестве.