Решив перекусить, фермер подъехал к обочине.

На глазах равнодушной ко всему шоферни фермер устроил на старом пне нехитрую закуску, выставил чекушечку водки. Сто граммов, не больше, но чекушечка должна стоять перед ним! У каждого свои устоявшиеся привычки. Вот свои сто граммов фермер и налил, отвел локоть в сторону, торжественно задирая голову, чтобы принять необходимый вес, и в этот момент кто-то требовательно похлопал его по плечу.

— Иди ты! — сказал фермер, зная, что местные алкаши вполне способны учуять запах алкоголя даже за Городом.

И обернулся.

Прямо на него, опираясь на блестящие, как бы под собственным весом расползающиеся спиральные кольца, пристально, даже загадочно смотрел гигантский питон.

Фермер и раздумывать не стал, чего тут раздумывать?

Одним движением он расшиб чекушечку о пень, зажал в руке ужасное холодное оружие, густо попахивающее водкой, и бросился на вторгнувшегося на его территорию питона. Особой веры в успех фермер не испытывал, но надеялся на помощь земляков — машины по шоссе так и катили одна за другой. По словам Сашки Скокова, а Скокову можно верить, битва Геракла со Змеем длилась минут двадцать. Кровь била фонтанами. Иногда опутавший фермера питон отбрасывал хвост чуть не под колеса «КамАЗов» и «ЗИЛов», но ни одному водителю и в голову не пришло остановиться, узнать, не причиняет ли гигантский питон неудобств человеку?

Вот аномальная это история или нет?

На реках вавилонских, там сидели мы и плакали… Откуда это? Где он вычитал такую тревожную фразу? Шурик так и не вспомнил этого.

Недавно узнал, что моего прадеда звали Фима. Имею ли я право незамедлительно свалить за бугор?

Шурик хмыкнул.

Автобус перебежал деревянный брусчатый мост, очень старый, судя по его простой, но сверхнадежной конструкции. Багровые листья осин на высоком берегу речушки трепетали, как флажки на праздничной демонстрации. Июльский, уставший от долгой жары лес походил на театральную декорацию, перенесенную кем-то на пленэр, и в то же время остро чувствовалось, как живы деревья, как они напитаны соками земли, как все вокруг жадно дышит, растет, движется, меняясь ежесекундно, неумолимо.

«Пятнадцатого меня убьют», — вспомнил Шурик.

Какая самоуверенность!

Впрочем, далеко не каждый может так смело заявить о своем последнем дне. Наверное, у Ивана Лигуши, наряду с недостатками, имеются и какие-то достоинства. Не может живой человек состоять из одних недостатков.

Исключая Костю-Пузу.

Отдам бесплатно зуб мамонта.

Вот человек бескорыстный! — восхитился Шурик. Плевать ему на рыночную экономику, романтик, наверное. Целый зуб мамонта! Не молочный, небось. Безвозмездно и бескорыстно. Кому-то, наверное, требуется зуб мамонта, и вот вам — берите! Человек не требует тепленького местечка в зоопарке, не унижается, ничего не просит. Хорошо, что у нас в стране сохранился такой человек.

Усталый мужчина шестидесяти с немногим лет, образование среднее, коммунист, ищет ту свою половину, которая все выдержит и выдюжит, не продаст и не предаст, а в роковой час печально закроет остекленевшие глаза милого друга, поцелует его в холодный желтый лоб и, рыдая, проводит туда, откуда не возвращаются даже коммунисты.

Шурик был потрясен накалом страстей.

Желтый холодный лоб… Рыдая и плача… Не продаст и не предаст…

Потрясенный Шурик исподтишка изучал пассажиров автобуса. Кто может сказать про себя такое? Кто поцелует в желтый холодный лоб? Уж точно не рыжая. У нее глаза злые. И не будут рыдать приятели в лжеадидасовских костюмах, пошитых, в Искитиме. И не потянутся онемевшими губами к желтому холодному лбу отходящего в лучший мир коммуниста уверенные местные челноки, забившие автобус товарами, приобретенными за бесценок где-то на краю ойкумены. И не зарыдает над усталым мужчиной шестидесяти с небольшим лет хмурый хромой богодул, измученный хроническим похмельем. И не хлынут слезы из черных, как ночь, глаз таджиков, кутающихся в пестрые халаты…

Кстати, Шурик знал, что таджикских беженцев в Т. называют максимками, вкладывая в это понятие жалость и благодушие. В Т. такие максимки обосновали как бы горный кишлак прямо на руинах недостроенной гостиницы — весь из деревянных ящиков и картонок. Местные богодулы совершают в кишлак настоящие паломничества. Поход к кишлаку в Т. приравнивается к загранкомандировке. «Мы еще до Индии дойдем!» — хвастаются богодулы. Они всерьез уверены, что рано или поздно кто-то из них омоет свои пыльные сапоги в теплых водах Индийского океана.

Шурик вздохнул.

Широк русский человек.

«Не выйди вовремя закон о частной и охранной деятельности, — подумал он, — тянул бы я сейчас армейскую лямку, поддавшись на уговоры сержанта Инфантьева. Или тянул бы лямку в милиции. Скушно, не хочется. Но Лерка бы не ушла…»

А закон вышел вовремя.

Роальд, суровый прагматик, создал одно из самых первых в стране частных сыскных бюро. Никогда Роальд не был романтиком, потому мечта и сбылась. За два года работы в его бюро Шурик насмотрелся всякого. Его уже не удивляли бурные слезы, он разучился верить слезам. Его не удивляли бурные мольбы, бурная ругань, явная ложь и скрытая ложь, его уже не трогало эффектное благородство, он уже не верил невинным голубым глазкам.

Коля Ежов (который не Абакумов) отследил однажды женщину, с завидным упорством преследовавшую свою соперницу. Бывшую при этом. Едва утром клиентка сыскного бюро С. выходила из дому, тут же появлялся синий «жигуленок» некоей М. Если С. вскакивала в трамвай или в автобус, М. это не смущало, она так и следовала за трамваем до самого места работы С.

Каждый день, каждое утро.

И все лишь потому, что год назад С. увела у М. мужа.

Коля Ежов хорошо поработал. С, по его сведениям, оказалась скромницей, грубого слова не произнесет, а М., наоборот, — типичная хамка. Богатая волевая хамка, умеющая себя держать. Зачем ей преследовать скромницу, пусть и уведшую у нее мужа? Все у М. было при себе — и пронзительно-голубые глаза, и светлые волосы, и холеные руки на руле. Ну, муж ушел к другой, так это сплошь и рядом бывает, никто за это не преследует соперниц день ото дня. И не похоже, чтобы М. жаба душила. Зависть то есть. Хамка — ну да, это есть, но зависть… Она с подружками встретится, разговор всегда прост: все мужики — пьянь, грызуны, бестолочь. Один приходит с цветами, другой с бабоукладчиком (так М. называла сладкие ликеры), а разницы никакой. Только наладишь мужика в постель, а он, грызун, глядь, ужалился… Понятно, такая грымза, пусть и привлекательная, особых симпатий не внушает, но Коля Ежов разобрался с М. справедливо. Оказалось, что никакого криминала нет. И преследований нет. Просто М. поменяла квартиру, место ее работы находилось рядом с местом работы бывшей соперницы.

Людям обычно только кажется, что их преследуют.

На самом деле даже действительные соперники преследуют не тебя, а свои цели.

Всем известно, что монополии — это плохо, любую продукцию должны производить несколько предприятий А предусматривают ли у нас те же антимонопольные меры наличие сразу нескольких президентов, чтобы из кучи дурацких указов каждый гражданин мог без труда выбрать для себя наименее дурацкий?

Шурик читал уже по инерции.

Только привычка работать тщательно не позволяла ему пропускать массу стандартных объявлений. «Продам дом с хозяйственными пристройками…», «Именная бизнес-программа осуществит вашу мечту…», «Немец тридцати шести лет примет подругу…», «Продам щенков, куплю корову…», «Опытный юрист поможет неопытной фирме…»

Шурик уже не верил, что из всей этой мешанины, называемой газетой «Шанс», можно выловить информацию, относящуюся к бывшему бульдозеристу Ивану Лигуше, надежно упрятавшему в Городе что-то такое, из-за чего ровно пятнадцатого его могут убить.

Бред какой-то.

Время от времени сквозь разметывающуюся рыжую гриву соседки Шурик всматривался в знакомые места. Село под холмом, речушка… Длинное село, дугой уходит за холм… Домики веселые…

«Пятнадцатого меня убьют…»

В свое время, из чистого любопытства, Шурик прошел краткий курс графологии. Понятно, поверхностный, но все же. Судя по завитушкам крупных букв, бывший бульдозерист не был лишен самоуверенности. Он, наверное, много чепухи несет, решил Шурик. Дырявая память, да еще самоуверенность. Но этот быстрый нажим в гласных… Этот легкий быстрый нажим… Лигуша как бы отгораживался от окружающего мира…

Объявляю о создании добровольного Союза слесарей Всем, кто вступит в Союз сразу и добровольно, полагаются льготы

А тем, кто вступит в Союз под давлением обстоятельств? Таким полагаются льготы? — невольно заинтересовался Шурик. Или они становятся как бы нижним спецконтингентом, чем-то вроде серого резерва, принципиально лишенного льгот за одно то, что вступили в Союз не сразу и добровольно, а под давлением пусть объективных, но все же внешних, а значит, не самых главных обстоятельств?

Впервые! Только у нас! Дешевая распродажа! Египетские пирамиды, Эйфелева башня, Лувр, Вестминстер, московский Кремль, Суэцкий, Волго-Донской, Панамский и все марсианские каналы, плюс пять самых крупных солнечных пятен и ближние спутники Юпитера!

Неплохой масштаб.

Рыжая соседка, странно пригнувшись, вдруг снизу вверх быстро глянула на Шурика. Зеленые глаза блеснули. Голосом, низким и сильным, неприятным, как ее взгляд, она прошипела:

— Масоны.

Шурик не понял:

— Что?

— Масоны, — негромко, но злобно прошипела рыжая соседка. — Русский Кремль, и тот на продажу! — В зеленых, болотного цвета глазах угадывалось легкое безумие.

— Да кому такое продашь?

— Масонам, — злобно прошипела рыжая. — Полстраны продали, теперь Кремль продадут. — И ткнула тонким пальцем в строку. — Вы что, не видите?

Слышал от ясновидцев, что Великий Вождь умер насильственной смертью, то есть его энергетическая сила осталась там, где лежит тел.о Не думаете ли вы, что рано или поздно это поможет возникновению полтергейста, который наломает немало дров? Где можно узнать подробности?

— Вот именно! — Рыжая в упор уставилась на Шурика. — Где?

Рассматривая рубль нового выпуска, обратил внимание на то, что слово «один» написано как бы на деревянном торце, там даже годовые кольца просматриваются Означает ли это, что наш отечественный рубль наконец официально признан деревянным?

— Зачем вам это? — прошипела рыжая.

— Сокращаю дорогу.

— Жизнь вы сокращаете.

— Почему?

— Как это — почему? — прошипела рыжая, нетерпеливо, даже нервно ведя тонким пальцем по газетной строке. — «Симпатичная женщина не первой молодости увезет в США энергичного молодого мужчину»

— Ну и дай Бог.

— А если это ваш сын?!

— У меня нет сына — энергичного молодого мужчины, к тому же нуждающегося для переезда в США в помощи симпатичной женщины, пусть и не первой молодости.

— А это? — задохнулась от гнева рыжая. — «Женщина с опытом и в самом расцвете сил с удовольствием и эффектно поможет богатому пожилому мужчине растратить накопленные им капиталы»

— Да на здоровье, — благодушно кивнул Шурик. Он не одобрял поведения всех этих странных женщин, но злобное пристрастие соседки невольно заставляло его вступаться за них. — Пусть живут, как хотят.

— Ничего себе, «как хотят»! — блеснула глазами соседка. Буквально, как бутылочным стеклом. Слова прямо вскипали в ней. — Вы что, не видите, что вокруг творится9 Вот, вот и вот! — Ее палец так и бегал по строчкам. — «Продам мужа за СКВ или отдам в аренду!» Это как понять? Или вот… «Ищу человека, способного выполнить любое задание» Это как? Объясните!

Шурик пожал плечами.

— Я видел здесь и здравые объявления.

— Здравые?! Где? Покажите!

— Да вот, например. — Шурик процитировал негромко, боясь, что его услышат челноки или парни, обсуждающие судьбу урода: — «Господа! Не „вольво“ и не „мерседес“, не трактор и не комбайн, я прошу у вас просто лопату, обыкновенную железную лопату! Кто поможет несчастному огороднику?»

— Вы считаете это здравым?

— А почему нет?

— Это такие, как вы, всех довели до ручки!

— Что вы имеете в виду? — обиделся Шурик, убирая газетные вырезки в сумку.

— А то не понимаете?

— Да вот не понимаю!

— Да понимаете, понимаете! — Рыжая презрительно сощурилась, ее глаза хищно сверкнули. — У нас тоже один живет. Не пропустил ни одного профсоюзного собрания, картошку всю жизнь сажал да решал в «Огоньке» кроссворды, а теперь, как демократы к власти пришли, выяснилось, что он наследство в Парагвае получил, скот!

— Да почему скот? На здоровье!

— Так в Парагвае же! — Рыжая резко выпрямилась. — До вас не доходит? Не в соседнем селе, не в Москве, даже не в Болгарии, а в Па-ра-гва-е! В пристанище мафии и недобитых фашистов. Случись такое при советской власти, его, скота, далеко бы за Магадан отправили! Так ведь нет крепкой власти, — горестно вздохнула рыжая. — Этот скот совсем обнаглел, тайком скупает валюту! Всю жизнь оттрубил в локомотивном депо, а теперь в Парагвай рвется! До того дошел, что подал заявление о выходе из КПСС, а ведь в ней он и дня не состоял, скот!

Старая коза! Верни вилы, которые ты сперла у меня в прежней жизни!

Шурик покачал головой.

Напор рыжей соседки ему не нравился.

Парни в лжеадидасовских костюмах давно решили судьбу урода, а рыжая все еще кипела. Максимки, забывшиеся в смутных снах, плотно сжимали колени руками, будто обнимая любимое дерево, а рыжая все еще кипела.

— В Город ездили? — перевел Шурик разговор в более безопасное, на его взгляд, русло. — По делам?

Рыжая зашипела.

Шурик испугался. Что ее так жжет? Что ей до отъезжающих в Парагвай и до всех тех, которые беспощадно сдают мужей в аренду?

Рыжая объяснила.

Взяв себя в руки, стараясь не брызгать кипящей злобной слюной, она объяснила.

Гад один ее обидел. Не трогай ее этот гад, она бы ни в какой поганый Город не поехала. Но гад обидел, а речь идет о чести. Она хорошо знает, что такое честь. Она эту штуку берегла смолоду. «А вы не перепутали честь с девственностью?» — хотел спросить Шурик, но она так взглянула на него, что он заткнулся. Она ведь по характеру мягкий, даже беспомощный человек, но если речь о ее чести, она никакому гаду не спустит!

«Кошкина! — вдруг дошло до Шурика. — Судя по тому, что говорил Роальд, — Кошкина! Злая, рыжая, хрупкого сложения. Такая только и могла найти общий язык с Костей-Пузой».

Взяв себя в руки, рыжая негромко шипела. Город поганый, шум и тоска, не будь нужды, никогда не поехала бы. Но ей драку приписывают. Невинной, мягкой, жопы бы им надрать! Власти как бы во всем этом разобрались, но на самом деле не до конца. Она сама во всем разберется.

«Кошкина!»

Законов нет, правды нет, чести нет, шипела рыжая. Она рог хрустальный подарочный, чудесный хрустальный рог расшибла о голову одного гада, а возместить стоимость расшибленного рога ей никто не хочет. Местная прокуратура подкуплена В милиции негодяи. Ее саму чуть не упекли в тюрьму, хорошо, этот гад не помер. Но, если честно, она бы предпочла тюрьму. Что бы ни делалось, торжествующе шипела рыжая, какие бы вихри ни вились над нами, я с этого гада слуплю полную стоимость рога! Раз уж выжил, слуплю! Пусть прокуратура подкуплена, пусть власть продалась мафии и масонам, я от своего не отступлюсь.

«Кошкина! — уверился Шурик. — Это она отделала рогом бывшего бульдозериста».

Искоса, стараясь не выдать себя, он присмотрелся к Анечке. В общем внешне Кошкина его не разочаровала.

— Как там у вас в Т.? — спросил он. — Жить можно?

— Да как жить, если людей бьют!

— Где? — опешил Шурик.

— В милиции, в школах, в переулках, на рынке, в магазинах, в детских садах и в яслях, в погребах, на огородах, на автобусных остановках, на чердаках…