— Прошу вас, — предупредительно посторонился швейцар. — Направо у стены свободный столик, — затворив дверь, подсказал он.

Едва ли не половина людей в зале была одета в морские тужурки с шевронами, либо в синие куртки с узенькими погончиками. А загорелые, обветренные лица и громкие голоса выдавали даже переодетых марсофлотов.

Ролдугин, придерживая за локоть, вел Татьяну по узкому проходу, кивком головы приветствуя знакомых.

— С законным браком, штурманец! — хихикнул какой-то подвыпивший субъект.

— Заткнись! — шикнул на него Борис, извинительно шепнув Татьяне: Один балбес из здешних бичей-прилипал…

Столик оказался двухместным. Ролдугин выдвинул стул для Татьяны, сел напротив, небрежно смахнув трафаретку «Не обслуживается». Тут же к ним подлетел официант.

— По полной схеме, Юра, — сказал ему Ролдугин, а Татьяна заметила про себя, что тут он держался совсем иначе, чем девять месяцев назад в Москве, в Центральном доме литераторов.

Вскоре на столе появилась бутылка французского коньяка, кувшин с банановым соком, стало тесно от закусок.

— Первую за встречу, — поднял налитую до краев рюмку Борис. — За очень радостную для меня встречу!

Чтобы заглушить щемящую грудь тоску, Татьяна одним глотком осушила рюмку, но даже не почувствовала крепости коньяка. Ролдугин тут же налил ей снова.

— Вторую за тебя, Танюшка, за самого прекрасного врача во всем Балтийском пароходстве!

И опять она выпила до дна, а чуть погодя все поплыло у нее перед глазами, растворилось в клубах табачного дыма, висевшего над столиками. Существо ее как бы расщепилось: словно со стороны смотрела она на себя, с усмешкой выслушивающую красноречивые признания собеседника.

— Слушай, Борис, а кто такие бичи-прилипалы? — раскурив сигарету, спросила она.

— Бездельники, норовящие кутнуть за чужой счет. По ошибке они разок сходили в море, а теперь разыгрывают из себя бывалых мариманов. Прилипнут к морячку, загулявшему после рейса, и крутятся возле него, пока не вытрясут… Но знаешь, Танюшка, среди них не бывает военных моряков. Все-таки военный флот дает не только физическую, но и моральную закалку.

— Они, наверное, думают, что и я прилипла к тебе, — натянуто усмехнулась Татьяна.

— Чего ты мелешь, Танюшка? — Ролдугин опрокинул бокал, у которого хрустнула тонкая ножка. — Пусть кто-то посмеет обидеть тебя! Вот и посуда разбилась на счастье…

— Разве кто-нибудь знает, что такое счастье?

— Я знаю, Танюшка! Нынче я самый счастливый человек в этом зале, в этом городе, на всей земле! Давай учудим, Танюшка, пойдем завтра в загс и распишемся!

— Я уже один раз учудила, Борис…

Они выпили третий тост «за тех, кто в море», и еще одна полная рюмка совершенно оглушила Татьяну…

Проснулась она в ознобе. В распахнутое окно гостиничного номера врывался холодный утренний ветер, парусами надувая ситцевые занавески. Потянула с пола упавшее одеяло, и тут только различила чье-то дыхание за своей спиной. Борис спал, повернувшись лицом к стене, спал тихонечко, как ребенок. Только теперь поняла Татьяна, что ничего ей не пригрезилось, все было на самом деле…

Татьяна поднялась, укрыла одеялом спящего Ролдугина, собрала с пола разбросанную одежду. Быстро натянув платье, торопливо поправила перед зеркалом прическу и потихоньку выбралась за дверь.

На улице было не по-летнему свежо. Люди, торопившиеся на первые электрички, были одеты в плащи и куртки. Но Татьяна не стала возвращаться в гостиницу, срезала угол площади и углубилась в большой неухоженный сквер, весь исполосованный тропинками. Села на влажную скамью, съежившись, застыла словно в оцепенении. На душе было пакостно…

Здесь, в сквере, и разыскал ее Ролдугин.

— Ты с ума сошла, Танюшка! — ужаснулся он. Торопливо сдернул пиджак и укутал ее плечи. — Что случилось? Я тебя чем-то обидел? Но все, что я говорил вчера, я могу повторить сегодня: я люблю тебя, Таня!

— Никто меня не обижал… — попыталась она улыбнуться непослушными, вздрагивающими губами.

— Сейчас же идем обратно! Буфет уже открылся, буду тебя отпаивать горячим кофе!

После завтрака Ролдугин вызвал такси по телефону. И Татьяна ничуть не удивилась, увидев за рулем вчерашнего шофера, бросившего на нее мимолетный проницательный взгляд. Она потеряла способность чему-нибудь удивляться.

— В этот рейс мне не удалось устроить тебя вместе с собой, Танюша, обняв ее за плечи, негромко говорил Борис. — Но в следующий мы обязательно объединимся. У меня есть надежный кореш в кадрах.

Она молча кивала в ответ, почти не вдумываясь в смысл его слов. Мысли ее были далеко…

Ролдугин оформил ей пропуск, затем повел в глубь порта мимо огромных мастодонтов-кранов, огибая стоявшие на путях составы.

— А вот и твой «Новокуйбышевск», — сказал он, указывая на застывший возле причала большущий сухогруз. Еще вчера, когда Татьяна услышала название своего судна, ей показалось оно знамением судьбы. В Куйбышеве остался бывший муж, а здесь начнется ее новая жизнь.

Высокий борт «Новокуйбышевска» был выкрашен в черный цвет, с которым выгодно контрастировала белая надстройка. Судно стояло с полным грузом, легонькая волна омывала грузовую отметку.

— Мировой шип! — оживленно говорил Татьяне Ролдугин. — Полуавтомат, экономическая скорость шестнадцать узлов! По сравнению с ним мой «Аральск» — старая калоша.

Он легко вспрыгнул на покачнувшуюся нижнюю площадку трапа, подал руку Татьяне, широкие ступеньки чуть подрагивали под их ногами, позвякивали цепи, на которых был подвешен трап.

— Принимайте пополнение, мореплаватели! — воскликнул Ролдугин, обращаясь к вахтенному матросу. — Кэп у себя?

— Капитан на берегу, — ответил тот. — На борту старпом с помполитом.

— Знакомься, парень, это ваш новый врач Татьяна Ивановна Юркевич.

Вахтенный смущенно улыбнулся, поправил повязку на рукаве и назвался:

— Гешка… Геннадий Некрылов, матрос.

Он был среднего роста, неширок в плечах, но крепок. Из-под фуражки выбивалась кудрявая прядь темных волос. «Вряд ли этот будет когда-нибудь моим пациентом», — подумала Татьяна, протягивая матросу руку.

Борис провел Татьяну в жилой коридор, костяшками пальцев стукнул в дверь каюты.

— Прошу! — послышался изнутри высокий голос.

За квадратным столом сидел пожилой человек с коротко подстриженными седеющими волосами, щеку наискось метил белесый шрам. Увидев на пороге женщину, он неторопливо, с достоинством поднялся, вышел ей навстречу.

— Кузьма Лукич Воротынцев, первый помощник капитана, — назвался он. А вы наш врач? Татьяна Ивановна, если не ошибаюсь?

От его пытливого со льдинкой взгляда Татьяне стало чуть не по себе, но она скрыла неловкость за любезной улыбкой.

— Я самая, товарищ помполит.

— О! — вскинул кустистую бровь Воротынцев. — Вы, оказывается, разбираетесь в судовых должностях.

— Татьяна Ивановна из флотской семьи, — подал голос Ролдугин. — Отец у нее мичман, старший брат адмирал.

— А вы, товарищ, тоже ко мне? — спросил его помполит.

— Да нет, я вот только проводил к вам… — растерялся тот. — Я третий помощник с «Аральска». — И заторопился к выходу, сказав на ходу: — Я буду ждать тебя вечером возле проходной, Таня.

— Он ваш родственник? — спросил помполит Татьяну.

— Нет, просто давний знакомый.

— Ваш или вашего мужа? — снова уколол ее взглядом Воротынцев.

— Какое это имеет значение? — нервно передернулась в кресле Татьяна.

— Большое, — невозмутимо ответил помполит. — На судне вас будет всего три женщины… Впрочем, даже не три, а две, повариха не в счет, ей уже за пятьдесят… Так вот, имейте в виду, к вам будут присматриваться. Каждое лыко, как говорится, вам в строку поставят.

— Спасибо за предупреждение, товарищ помполит, учту.

— А почему вы не носите обручальное кольцо?

— Не хочу, потому и не ношу, — уже ожесточаясь, буркнула Татьяна.

— Рекомендую надеть, чтобы не вызывать брожения мужских умов…

— Простите, но я его оставила дома, в Москве. Можете сообщить об этом экипажу! — с вызовом сказала Татьяна.

— Это не входит в мои обязанности, — по-прежнему спокойно-ледяным тоном ответил Воротынцев. — Ну что ж, — подытожил он, — времени для разговоров у нас с вами впереди предостаточно. Принимайте дела и имущество. Надеюсь, все в порядке, ваш предшественник был человеком аккуратным… Да, кстати, — остановил он Татьяну возле самой двери каюты, — возьмите-ка эту книжицу, почитаете на досуге. Она называется «Устав плавания на судах советского морского флота».

«Удивительный сухарь, — размышляла Татьяна по пути в лазарет, — не человек, а бесчувственный робот. Без сердца, без печенки-селезенки… Хотя это может и к лучшему, нечему болеть. Попадись такой пациент, всю душу вывернет…»

Лазарет оказался симпатичным трехсекционным помещением с небольшой, но просторной приемной, такой же уютной процедурной, со спальным отделением на четыре койки и санузлом. По сравнению с этим великолепием ее комнатушка-кабинет в районной поликлинике выглядела жалкой лачужкой. Два иллюминатора наполняли приемную ярким солнечным светом, сверкали белизной переборки, искрился никелем инструментарий в застекленных встроенных шкафах. У Татьяны даже настроение поднялось от подобного великолепия. Полюбовавшись своим хозяйством, она достала из ящика папку с документами, сорвала пломбу на сейфике с медикаментами и занялась подсчетом коробок, ампул и облаток.

Стук в дверь заставил ее прерваться.

В каюту, чуть согнувшись, вошел высоченный, под два метра ростом, мужчина в комсоставской тужурке. Черты его лица были под стать фигуре крупными и шероховатыми, словно голову его отлили в форме и забыли пошлифовать. И все-таки — Татьяна это отметила сразу — моряк был красив какой-то особой буйной, мужественной красотой.

— Здравствуйте, дорогой доктор, — склонился перед ней неожиданный визитер.

По тому, как мягко произносил он согласные звуки: «Трасвуйте таракой токтор», Татьяна догадалась, что перед нею прибалтиец.

— Добрый день. Чем обязана?

— Я отец. Значит, второй механик. Меня зовут Ян Томп.

— Меня — Татьяной Ивановной. И много у вас детей?

— Каких детей? Я холостой.

— Но у отца должны быть дети.

— А! В моем заведовании машина и вся ее обслуга. Какое у вас чудесное имя, доктор! «Онегин, я скрывать не стану, пезумно я люплю Татьяну!» неожиданно высоким тенорком пропел он, и забавный его выговор «пезумно я люплю» заставил ее улыбнуться.

— И все-таки вы ко мне по делу? — погасив улыбку, спросила она.

— Да, конечно. Я две ночи не сплю, доктор. Нету сна!

— Такое бывает от переживаний. Наверное, вам трудно было расставаться с родными.

— Мои родные только папа. Он далеко отсюда. У нас мужчины расстаются без переживаний.

— Тогда виновата невеста.

— Моя невеста ушла к другому. Еще не успев познакомиться со мной…

— Давайте, я измерю вам кровяное давление, — сухо предложила Татьяна, чтобы не продолжать глупый разговор.

— С удовольствием! — просиял Томп. Повесив на крюк тужурку, он закатал рукав рубашки, обнажив мускулистую, покрытую белесым пушком и мелкими родинками руку.

Давление у него было как у космонавта, сто десять на семьдесят, а светлые голубоватого оттенка глаза хитровато поблескивали.

— Сколько вам лет? — для приличия спросила Татьяна.

— Много, доктор! Осенью будет тридцать один.

— На каком боку спите?

— На правом, доктор.

— Перевернитесь на левый, обязательно заснете.

— Да что там, доктор, я сплю как сурок. Просто я зашел познакомиться. Не браните меня, пожалуйста!

И снова его «не праните» вызвало улыбку. Почувствовав ее расположение, Томп еще более осмелел:

— Мой отец приказал мне жениться только на враче! Чтобы никогда не вызывать к нему «Скорую помощь»!

— Где он живет, ваш папа? — машинально спросила Татьяна.

— У самого синего моря. Он строит корабли…

Услышав название города, Татьяна встрепенулась, выпалила обрадованно:

— Так там же работает мой брат Павлик!

— Павлик? А как его фамилия?

— Русаков.

— Ха! Павел Иванович Русаков! Мы же знакомы! Я его угощал поцелуем любимой женщины!

— Чем угощали? — озадаченно переспросила Татьяна.

— Так называется чай, заваренный особым способом, с ямайским ромом, Мой отец о вашим братом большие друзья!