…Резко взвизгнув тормозами, машина остановилась перед светофором. Сергей видел в зеркале, как дернулась адмиральская голова, и на лице появилась недовольная гримаса. Очень уж не терпел любой непорядок Андрей Иванович Русаков.
— Как дела на корабле? — спросил он после затянувшейся паузы.
— Я только три дня назад посылал донесение…
— Бумага все вытерпит. Ты мне по совести обо всем доложи. Завод сроки выдерживает?
— Как будто бы да. Хотя бывают и срывы. Снимают людей на другие заказы.
— Ты Пашку почаще за галстук бери, пусть ушами не хлопает.
— Ему не позавидуешь, крутится, как тигр в клетке, рычать рычит, а укусить никого не может.
— Зубки бережет. Но ты и сам не стесняйся — начальников рангом повыше тереби.
— Теребим, товарищ адмирал.
— С дисциплиной-то как? У заводской стенки соблазнов уйма.
— Народ в экипаже подобрался сознательный, паршивых овец немного.
— Игорь среди них?
— Ну что вы, товарищ адмирал, — смутился Сергей. — Парень он с характером, но не разгильдяй.
— Неужто ни разу не наказал?
— Не было серьезного повода.
— На отца оглядываешься? Как бы чего не вышло! На его художества глаза закрываешь!
— Ну чего ты опять раскипятился, Андрюша, — усовестила мужа Полина Никитична. — Совсем заклевал парня.
— Об него клюв сломаешь, — пробурчал напоследок адмирал и снова монументально застыл.
В гостинице Сергей проводил чету Русаковых до двери номера.
— Спасибо вам за встречу, Сережа, — ласково улыбнулась Полина Никитична.
— Эти дни действуй по своему плану, мешать тебе не буду, — сказал Русаков. — Увидишь Павла, передай, что жду его здесь.
«Ну берегись теперь ты, братец, снимут с тебя стружку по-родственному», — мысленно посочувствовал Павлу Ивановичу Сергей, радуясь, что сам-то легко отделался. Но тут же вспомнил о предстоящем сидении на свадебном торжестве и затосковал.
Вряд ли сумел бы Урманов объяснить толком, почему так огорчила его женитьба Игоря Русакова, однако такого скверного настроения не бывало у него, пожалуй, с той давней поры, когда узнал он о замужестве Татьяны Русаковой. В запутанном сонме его переживаний, и тогда и теперь, верх брала не личная обида, а предчувствие беды, грозящей не только ему самому… В случае с Татьяной предчувствия эти, пусть через много лет, сбылись, а у Игоря все может произойти гораздо быстрее…
Как тонущий за соломинку, цеплялся Сергей за последнюю надежду, что контр-адмирал Русаков по каким-то причинам не сможет приехать на свадьбу, тогда бы и он увильнул под мало-мальски удобным предлогом.
Но и эта зыбкая надежда испарилась… Хорошо еще, что Татьяна сейчас далеко, для полного контражура не хватало лишь ее присутствия…
Среда и четверг растворились в заводской суете, наступила пятница, взбудоражившая почти всю кают-компанию «Горделивого».
Лейтенант Русаков пригласил на свадьбу даже тех, кому никогда не симпатизировал.
Ясность по составу приглашенных внес командир, оставивший в казарме руководство боевой смены во главе со старпомом. Урманова ничуть не тронуло затаенное недовольство остающихся: «Зачем, мол, такие драконовские порядки, корабль еще не в строю, хватило бы и дежурной службы…» Командир был убежден, что настало время приучать людей к боевой корабельной организации.
К ресторану «Парус» Урманова, Валейшо и механика Дягилева подбросил на своей машине Павел Русаков. После ухода Васи Хлопова он не стал брать нового шофера, а сел за руль персональной «Волги» сам. Сейчас Павел вел себя так, словно именно он сосватал новобрачных: довольно похохатывал, то и дело поправлял торчащую из нагрудного карманчика пиджака большущую белую махровую гвоздику. Сергея подмывало подпортить ему настроение вопросом о результатах объяснения со старшим братом, но присутствие в машине замполита и механика связывало его.
— До самого шабаша возле «Паруса» будут дежурить автобус и машина, которую выделили Андрюхе. Я свою коломбину ставлю в гараж и возвращаюсь на трамвайчике, — говорил Павел, небрежно одной рукой пошевеливая руль. Кроме того, заказано пять такси по вызову. Думаю, колес на всех хватит…
— Слушай, Павел, а почему Иван Егорович не приехал? — задал ему вопрос Сергей.
— Прислал телеграмму, что нездоровится, — сказал Павел. — Нелегко ему теперь разъезжать, за семьдесят перевалило… Зато явился нежданно-негаданно гостенек!
— Это кто? — поинтересовался Сергей, чувствуя, как болезненно екнуло сердце.
— Бывший зятек Илюша Юркевич…
Не зря заныло ретивое… Все минувшие годы Урманову хотелось взглянуть на человека, которого предпочла Татьяна, без ревнивой предвзятости оценить щедрость его характера, остроту ума, интеллект, чтобы уяснить наконец причины своего поражения. Сергею казалось, что он сумеет быть беспристрастным вопреки древней мудрости, которая гласит: «Забудь о справедливости, когда сравниваешь себя с соперником». Теперь представлялся такой случай, но судьба-индейка распорядилась по-своему, сделав их как бы сотоварищами по несчастью, и Сергею было неловко от мысли, что Юркевич может заподозрить злорадство с его стороны.
— Кто его пригласил на свадьбу?
— Он часто звонит Андрею, видно, тот и сообщил ему новость. Илья везет Димку обратно в Москву, к деду, вот и завернул сюда. Я-то смекаю, для чего он прискакал! Решил застать нас всех вместе и уговорить повлиять на Танюшку.
Летний ресторан «Парус» построен на свайном фундаменте у самого края набережной. Центральный его зал стилизован под корабельную рубку: продолговатые стекла окон, круглые плафоны электрических светильников на потолке, даже подвесные фестончики с кнопками для вызова официантов. Сергею доводилось бывать здесь раньше, и в антрактах шумного эстрадного оркестра он с большим удовольствием слушал шебуршание волн под полом.
На просторной веранде толпились приглашенные Отдельной компанией держались офицеры «Горделивого» с женами, поодаль от них сгрудились девчата-маляры, а у самого входа в ресторан собрались родичи новобрачных.
Валейшо с Дягилевым примкнули к своим, а Урманов, вынув из багажника «Волги» охапку цветов, направился к родственникам, среди которых, несмотря на штатский костюм, властной осанкой и военной выправкой выделялся Андрей Иванович Русаков. Об руку с ним в бархатном вечернем платье, сильно полнящем ее, стояла супруга, тут же была жена Павла — Александра Осиповна, рядом с дородной адмиральшей выглядевшая девушкой-горничной. Возле них притулилась еще одна моложавая женщина с лицом, показавшимся Сергею очень знакомым. «Да это же мать Кармен», — догадался он. Заметно было, что сватья чувствует себя неуютно среди важных родственников. А немного поодаль переминался с ноги на ногу мужчина в очках, среднего роста, с шапкой рыжих кудрей, прореженных со лба глубокими залысинами. На его полных, чуть выпяченных губах застыла вымученная улыбка.
— Капитан второго ранга Урманов, — официально представился ему Сергей.
— Юркевич Илья Борисович, — ответил тот, как шарик в милицейском свистке, прокатив в гортани букву «р». Собственно, Сергей с первого взгляда догадался, кто перед ним, однако не смог побороть смущения, услышав фамилию.
— Очень приятно, — выдавил он банальную фразу.
«Сомневаюсь, что очень», — колючим взглядом зеленоватых глаз ответил Юркевич.
«Красивый мужик и, видать, неглупый», — подытожил первое впечатление Сергей.
Мимо «Паруса» по узкому фарватеру прытко прошлепала какая-то посудина, под дощатым настилом веранды заухала, заколотилась взбудораженная вода, проплескиваясь в плохо зашпаклеванные щели. Дамы засуетились, спасая от брызг подолы длинных платьев.
Воспользовавшись суматохой, Урманов перекочевал к своим офицерам. И еще раз убедился, что не бывает худа без добра: когда бы еще привелось разом познакомиться с женами почти всех своих подчиненных.
Молодые женщины — заметно старше была лишь супруга Дягилева — с откровенным любопытством посматривали на отца-командира. Сергей не полагался на скромность своих офицеров и понимал, что их подруги знают о нем немало, причины для любопытства у них довольно веские.
Валейшо подвел к нему худенькую узкоплечую женщину:
— Рекомендую свою дражайшую половину, Сергей Прокофьевич, — чопорно произнес замполит, а жена его легонько наклонила гладко причесанную голову и назвалась:
— Лариса… — потом на секунду замялась и добавила: — Кузьминишна.
«Да, разница у них не меньше чем в полтора десятка лет», — подумалось Урманову.
Гости на веранде оживились, двинулись к входу: подкатывал разукрашенный гирляндами цветов и воздушных шариков свадебный кортеж. Лихо затормозив, шофер передней машины шустро вынырнул из кабины и церемонно распахнул дверцу.
Первым из машины выбрался Игорь Русаков и протянул руку невесте. Когда она распрямилась, отбросив упавшую на лицо фату, Сергей чуть не ахнул от изумления: так хороша была эта смуглолицая женщина в белом наряде.
Навстречу молодоженам спешил официант с хлебом-солью и двумя бокалами шампанского на червленом подносе.
Игорь осушил свой до дна, затем хватил бокал об пол, сыпанув под ноги гостям хрустальные осколки. Ирина лишь пригубила, осторожно поставила бокал обратно на поднос и гордо вскинула голову, словно приглашая всех полюбоваться ею.
По иронии судьбы чуть наискось от Сергея за столом оказался Юркевич, который тоже не сводил глаз с молодоженов, поднимая единственный раз налитую рюмку и нетронутой ставя ее обратно возле пустой тарелки. «Вспоминает, верно, свою свадьбу», — подумал Урманов.
Сергею рассказывали, что свадьбу с Татьяной они сыграли по-студенчески скромно в красном уголке общежития, были только сокурсники по институту да родственники. Татьяна выглядела очень счастливой, много смеялась, танцевала и пела. Вряд ли она в тот вечер хоть раз вспомнила о нем.
А Сергей в тот вечер сидел один за пнем-столиком в полупустом загородном ресторане, прозванном «шайбой», лил себе водку в фужер, но никак не мог захмелеть. Когда его выпроводили после закрытия, он всю ночь бродил по сырой осенней степи, с трудом волоча облепленные мокрыми штанинами ноги в пудовых от налипшей грязи ботинках…
На невысокой эстраде заиграл небольшой, но слаженный оркестр.
Жених с невестой первыми вышли на круг. Чтобы не остаться один на один с тоскующим Юркевичем, Урманов встал и пригласил одну из подружек невесты. Миловидное скуластое лицо девушки просияло, она с готовностью поднялась ему навстречу.
— Вы знаете, товарищ командир, — говорила она, озорно прищурившись, мы всей бригадой в вас влюблены!
— Всей? — невольно усмехнулся Сергей. — А как же она? — кивнул он в сторону вальсирующей невесты.
— И она тоже… пока этот мальчик не подвернулся.
Оркестр переменил мелодию. Звонко вывел руладу саксофон, загремел, выбивая залихватскую дробь, барабан, малиновым звоном поддержали его медные тарелки.
С эстрады в зал полетели слова разудалой старинной песни:
Глава 11
Лишь на третьей неделе плавания приноровилась Татьяна к ритму судовой жизни. До этого же сознание ее обреталось как бы в двух измерениях: в зримом и ясном до мельчайших деталей прошлом и в зыбком, страшащем, необнадеживающем будущем. Настоящего как бы не существовало. Почти каждую ночь снились ей отцовский кров то в Севастополе, то в Москве, симферопольское студенческое общежитие и даже мужние хоромы в Куйбышеве. Сны были объемными, цветными и даже пахучими.
Как-то ей пригрезилась унылая желтая пустыня без единого человеческого следа. Откуда-то из-за колышущихся барханов доносился отчаянный Димкин крик: «Мама! Ма-мочка!» Она бросалась на помощь сыну, но тут же увязала по пояс в сухом хрустящем песке, а Димкин зов доносился уже совсем с другой стороны…
Она вскочила с койки в липком горячечном поту, дрожащими пальцами кое-как застегнула платье, простоволосая и нечесаная опрометью бросилась в радиорубку. Больно ударилась ногой о желтовато мерцающую в свете ночника ступеньку трапа.
Юра Ковалев никак не мог взять в толк, чего она хочет.
— Радиограмма… сын… мой Димка… — словно спьяну бессвязно выкрикивала Татьяна.
— Что с вами, Татьяна Ивановна? Успокойтесь, вот выпейте воды, наконец сообразил радист. — Никакой радиограммы мы для вас не получали.
Она приняла из его рук наполненный стакан, с жадностью отхлебнула глоток.
— Ради бога, Юра, пошлите запрос о здоровье моего сына! Он тяжело заболел, я это знаю, я чувствую!
— Но в Москве сейчас полночь, телеграмму вряд ли доставят. Погодите до утра, доктор.
— Пошлите любую, срочную, «молнию»! Иначе я с ума сойду!
— Хорошо, давайте московский адрес.
Спать Татьяна больше не могла, страшилась вновь увидеть ту ужасную желтую пустыню, еще раз услышать рвущий сердце Димкин вопль. Она обреченно брела по тускло освещенному коридору и в конце его чуть не столкнулась с Яном Томпом. Тот едва успел придержать ее своими большущими руками.
— Татьяна Ивановна, что с вами? — озабоченно спросил Ян. — На вас лица нет.
— Извините, Ян, у меня дома, должно быть, случилась большая беда. Такой страшный сон!
— Всего-навсего сон? Какой сейчас день недели? Понедельник? Моя мама говорила: в понедельник сон бездельник. Не берите в голову, ничико не произойдет, честное слово, Татьяна Ивановна!
«Ничико ни произойдет» — только эти три слова остались в сознании Татьяны из всей горячей тирады Томпа, и они подействовали на нее, как струя свежего ветра в застоялой духоте. Она благодарно взглянула на зеленоглазого великана.
— Пойдемте в кормовую рубку, Татьяна Ивановна, оттуда чудесный вид, предложил Ян.
— Но вы только что с вахты, вам отдыхать надо, — возразила было она, но Томп решительно взял ее за локоть.
— Я и так многое в своей жизни проспал, — добродушно рассмеялся он.
Ночь была светлой, через широкие иллюминаторы лунные блики падали на линолеум палубы, расчертив ее, словно шахматную доску, на квадраты. В иллюминатор была видна приподнятая кормовая надстройка, а за ней, на темно-зеленой поверхности воды, как спина неведомого морского чудовища, выгибалась белесая полоса кильватерной струи — следа от винта.
Судно шло под ветром, потому создавалась иллюзия тишины и спокойствия.
Пожалуй, впервые за весь рейс видела Татьяна океан таким умиротворенным, казалось, он устал от собственного буйства и теперь отдыхает, глубоко дыша пологой зыбью.
— Вы знаете, — заговорил Ян. — Самовнушение страшнее морской болезни. Несколько лет назад был у нас в экипаже один слесарь. Умный парень, книжки любил читать, анекдотов знал жуть сколько. Где ни присядет, вокруг него сразу матросы, от хохота переборки дрожат. Так вот втемяшилось как-то слесарю, что не сходится арифметика между его рейсами и рождением дочки. Почернел слесарь, товарищей стал избегать, забился как рак в свою слесарку. Доктор наш — тогда с нами Пал Сергеич плавал, фельдшер по образованию, — целую лекцию прочел слесарю, что, мол, бывают и ранние роды, и поздние. А тот уперся: пока, говорит, она не докажет, что дочь моя, говорить с ней не о чем. Весь рейс самоедством занимался, а пришли домой — списался и больше в море не ходит. Вот до чего самовнушение довело. Совсем как у Некрасова:
«Вот и я в такого блаженного мужика превращаюсь, — слушая Томпа, горько размышляла Татьяна. — Правильно, видимо, говорят, что море — не женская доля…»
— Красивая ночь, правда, Татьяна Ивановна? — снова подал голос Ян. В такие ночи рождаются поэты… И вы знаете, я тоже балуюсь стихами… Только по-эстонски.
— Прочтите мне что-нибудь свое, Ян, — попросила Татьяна.
— Но вы же не знаете нашего языка.
— Все равно читайте, я слушаю.
— Хорошо. — Ян на минутку задумался, сосредоточиваясь, пригладил ладонью белесые вихры.
Татьяна слушала мягкие гортанные фразы Томпа, и ей казалось, что это волна накатывается на отлогий галечный берег, потом с шипением откатывается назад, оставляя после себя влажные кружева водорослей, битый перламутр ракушек, ноздреватую янтарную крошку…
— Это стихи о море? — спросила она, когда тот замолк.
Поделиться книгой: