— О чем вы, товарищ помполит, я вас не понимаю?

— Общесудовая трансляция предназначена вовсе не для того, чтобы разносить скабрезности!

— Простите, но я всего-навсего прочла статью из «Краткого медицинского справочника». Издание вполне официальное, утвержденное Академией медицинских наук. Вот, посмотрите. — Татьяна протянула помполиту объемистый фолиант. Тот машинально полистал страницы и положил книгу на стол.

— Это индивидуальное пособие врача, а не информационный бюллетень, и никто не разрешал вам цитировать его с такими подробностями.

— Но ведь вы же сами просили меня проинформировать экипаж…

— Давайте договоримся раз и навсегда, — перебил ее Воротынцев, прямых передач по трансляции вы больше делать не будете. Сперва на магнитофон, чтобы я мог прослушать пленку, а потом…

Заскрежетал зуммер телефона. Юра Ковалев вынул из упругих креплений трубку, поднес к уху.

— Это вас, доктор.

— Эк вы нас по самому чувствительному месту! — услышала она веселый голос капитана. — Ну теперь держитесь: очередь на прививки будет через весь коридор!

Татьяна невольно улыбнулась, жалея, что эти слова не слышит помполит.

— На мостик у вас нет желания подняться? — продолжал капитан. Приглашаю. Обстановка самая благоприятная.

— Спасибо, товарищ капитан. Непременно воспользуюсь вашим приглашением.

— Так вы меня поняли, доктор? — почуяв неладное, поспешил закруглить разговор Воротынцев.

— Я вас поняла. Думаю, что микрофон теперь мне понадобится не скоро.

По окованному медными пластинами трапу Татьяна поднялась в ходовую рубку, казавшуюся полукруглой из-за выпуклых ветровых стекол впереди и по бокам. В просторном помещении было прохладно и тихо. Возле квадратной тумбы переминался с ноги на ногу матрос Гешка Некрылов. Татьяна кивнула ему, словно старому знакомому. Она поняла, что тумба — это рулевое устройство, а Гешка несет вахту возле него. Оглядевшись по сторонам, она догадалась о предназначении еще нескольких приборов, ведь ей неоднократно приходилось бывать на кораблях отца и старшего брата.

— Это радиолокатор? — спросила Татьяна, подойдя к высокой колонке, прикрытой сверху резиновыми наглазниками.

— Угу, — откликнулся матрос. — Навигационная станция кругового обзора.

Татьяна прильнула к наглазникам и увидела зеленоватый экран, обрамленный сероватой каймой; по кругу бежала желтая линейка, расцвечивая экран серебристыми оспинками. Она сообразила, что кайма — это очертания ближнего к судну берега, а оспинки — попутные и встречные пароходы. Радиолокатор ей тоже показывали и объясняли суть его работы.

До рези в глазах всматривалась она в белесое кружево побережья, словно в абстракции света и тени хотела разглядеть свой дом на Беломорской улице в Москве. Поймав себя на этой мысли, горько усмехнулась: нет больше у нее собственного угла, живет она у отца по временной прописке. Правда, говорят, у женщины дом там, где ее дети…

— Ага, у меня гости! — вернул ее к действительности бодрый голос капитана. Он был при полной форме: в тужурке с четырьмя шевронами, в широкополой фуражке, с большим биноклем на груди. — Идемте-ка на крыло мостика, — предложил он. — Там пейзаж повеселей!

Следом за капитаном Татьяна вышла в боковую дверь на открытую площадку, защищенную спереди широким обвесом. Возле борта на возвышении стоял репитор гирокомпаса под круглым колпаком, Татьяна узнала этот прибор. Она поднялась на возвышение, капитан Стал рядом, по другую сторону тумбы репитора.

— Видите, какой курорт, — глянув окрест, улыбнулся он.

Действительно, ветер дул в корму, и на мостике было тепло и уютно. Сверху волнение не было заметно, видно только, как нос судна вспарывает воду, отваливая на обе стороны пестрые пласты.

Ноздри Татьяны щекотали сызмальства знакомые запахи. Ими были пропитаны одежды отца и брата Андрея, когда те возвращались домой из плавания. Дух моря был стойким и подолгу не выветривался из прихожей, где на вешалке отдыхали флотские регланы. И вот теперь, спустя много лет, она сама полной грудью вдыхала этот воздух, различая в нем привычную терпкость йода, жесткость соляной эмульсии, сладковатость сырой прели.

— Здесь торная дорога, — подал реплику капитан. — Тесно, как на улице Горького в столице. Сейчас в нашей зоне более двадцати судов. Вон, смотрите, совсем рядом чапает норвежский лесовоз. Капитан на нем бережливый, даже флага не поднял, чтобы на ветру не обтрепывался…

Он предложил Татьяне бинокль, и она увидела серый, изборожденный ржавыми потеками остов судна, идущего встречным курсом. На палубе его громоздились штабеля бревен, они были видны так отчетливо, что Татьяне почудился запах соснового бора. На обшарпанной скуле она прочла латинское название судна «Сеуда». Лесовоз шел на волну и ритмично клевал носом, вздымая фонтаны брызг.

— Грузился, видать, второпях, — рассуждал капитан. — С креном идет… У них, у капиталистов, время — деньги. Хотя в этом нам не мешало бы у них поучиться. Уймищу времени теряем на стоянках, бьем по государственному карману… Тридцать лет я морским извозом занимаюсь, портовое оборудование за это время в десять раз мощнее стало, а вот денежки считать до сих пор не научились…

— Но ведь государство, Семен Ильич, за бесхозяйственность по головке не гладит, наказывает нерадивых, штрафы берет.

— Верно, штрафует. Перекладывает деньги из одного кармана в другой. Вот если бы раскошеливались лично те, кто возле причалов пробки создает, тогда бы мигом порядок навели…

Видимо, капитан говорил о наболевшем, выстраданном за долгие годы бродяжничества по морям и океанам, даже лицо его посуровело. Татьяна перевела разговор на другое:

— Жена ваша мужественная женщина, Семен Ильич. Столько лет провожать и встречать — великое терпение нужно.

— Наталья у меня — надежный товарищ, — снова улыбнулся капитан. Такого сынищу мне вырастила — загляденье! Митька наш в армии в ракетных войсках, старший сержант. Только после демобилизации намерен в мореходку двинуть, хочет продолжить династию Сорокиных.

— Значит, ваша жена и сына тоже будет провожать и встречать, вздохнула Татьяна, — а мы, женщины, труднее переносим разлуку…

— Вы никак успели соскучиться по муженьку? — усмехнулся капитан.

— Нет, мы с мужем живем врозь. Сынишка у меня на берегу остался, тоже Димка…

— Знаете, как я растил, в кавычках, своего Дмитрия! — оживился Сорокин. — Впервые увидел его трехмесячным Чебурашкой, во второй раз годовалым ползунком. Когда пришел домой после третьего рейса, он уже лопотать научился. Прогоняет меня от мамки: «Дядька, — сопит, — уходи!»

— Но ведь это грустная история, Семен Ильич…

— Такова наша морская планида, доктор. Мы вот с Натальей, когда бронзовую свадьбу отмечали, сочли по денечкам, сколько же за десять лет вместе пробыли: не наскребли и трех годочков. Зато есть во всем этом и добрая сторона: каждая новая встреча — настоящий праздник! Такого, когда всю жизнь бок о бок живешь, не бывает…

— А почему бы старым капитанам, не по годам, конечно, а по стажу плавания, таким, к примеру, как вы, не разрешить брать с собой в плавание жен?

— Вас бы в наши министры! — весело рассмеялся капитан. — За границей это испокон веков практикуется.

Глава 8

Приворотом линий валов на «Горделивом» начались швартовые испытания. Крейсер уперли форштевнем в бревенчатый щит, опущенный с углового выступа причала, подстраховать корму от рыскания пришел заводской буксирчик-толкач, нос которого был оплетен большущим веревочным кранцем.

Сергей Урманов, Павел Русаков и Георг Томп стояли на противоположном от берега крыле ходового мостика, возле пульта временной трансляционной установки.

— Правая машина к запуску готова! — послышался в динамике глуховатый голос сдаточного механика. Урманов знал, что там, внизу, в машинном отделении, находится сейчас и командир боевой части пять Дягилев, который волнуется не меньше заводчан.

— С богом! — после паузы, возможно неожиданно для самого себя, откликнулся Павел Русаков, и эта его «команда» не удивила ни стоящих на мостике, ни ждущих приказания в машинном.

Корабль мелко задрожал, наполняясь прерывистым гулом, гладкая, подернутая мазутной пленкой поверхность воды за его кормой всколыхнулась, выбросив шапку пузырей.

— Первый вздох младенса, — сказал Георг Томп, и это его «младенса» прозвучало так ласково и проникновенно, что Урманов с Русаковым невольно улыбнулись.

— Хорош младенец, почти полмиллиона пудов! — хмыкнул Павел, вытирая платком вспотевший лоб.

Кормовые швартовые надраились струной; Урманов дал знак рукой капитану буксира, и маленькое суденышко, как теленок слона, боднуло борт крейсера.

— Готовы дать реверс! — доложили из машинного отделения.

— Валяйте! — разрешил главный строитель.

— Тебе, Павел, не мешало бы командные слова подучить, — не выдержал такого легкомыслия Урманов. — Все-таки с военным флотом дело имеешь и морское звание носишь…

— Мои меня с полуслова понимают! — ощетинился Павел.

— Твои, может, и понимают, а вот мои плечами пожимают.

— Сухарь ты, Серега. Неужто не доходит до тебя торжественность момента? Младенец наш вздохнул и ножонками дрыгнул! Через годик заберешь ты его у нас — и прощайте, родные, прощайте, друзья!..

— Этот корабль останется в истории судостроения, — задумчиво вымолвил Томп. — Совершенно новые принципы конструирования, другая технология… Я вот, грешник, думал, что флот никогда не распрощается с госпожой заклепкой.

«А ведь и в самом деле постройка „Горделивого“ — факт исторический, подумалось и Сергею, на душе у него потеплело. — Коль войдет в историю корабль, не должны забыть и первого его командира…» Он пожалел о том, что не привился у нас добрый обычай помещать на видном месте палубной надстройки фамилий командиров — снизу вверх. Верхняя — фамилия действующего. В этом и преемственность поколений, и дань уважения к первому человеку на корабле. Не зря ведь марсофлотам бывшей владычицы морей Великобритании внушали веками: «Бог на небе, король в Лондоне, а капитан на мостике. Он для вас и бог, и король, и воинский начальник!»

Правда, Сергей не посмел бы высказать эти честолюбивые мысли вслух, не всякий поймет… Как не все знают обыденную изнанку командирской должности, в которой огорчений бывает не меньше, чем радостей. Одно ему довелось пережить совсем недавно.

Урманов долго готовился к разговору с Игорем Русаковым, обдумывал, как бы поделикатнее все обставить. Но потом на все махнул рукой, решив объясниться попросту, как мужчина с мужчиной.

— Ты не торопишься вечером, Игорь? — спросил он лейтенанта в конце рабочего дня и, не дав тому ответить, добавил: — Тогда загляни ко мне после ужина.

— Есть, — буркнул Русаков, и глаза его настороженно сузились. Видимо, он догадался, что разговор предстоит не праздный.

Таким он и явился в командирскую каюту: настороженно-собранным, закованным в панцирь холодного равнодушия. Урманов это почувствовал сразу и разозлился.

— Послушай, Игорь, — сказал он, сев напротив лейтенанта, лицом к лицу. — Мы знаем друг друга давно и давай не будем финтить. Сначала ответь на мои вопросы. Ты ведь сам просился на «Горделивый»?

— Сам, — ответил лейтенант, не поднимая взгляда.

— Хорошо, это уяснили. А теперь ты жалеешь о своем выборе?

— Кто вам сказал, товарищ командир? — шевельнул бровями Игорь.

— Сам вижу. Тянешь служебную лямку, будто она тебе бока трет!

— Я свои обязанности выполняю. От и до…

— Вот именно: от и до! А где твоя пытливость? Где профессиональная гордость?

Русаков откинулся на стуле, во взгляде его промелькнула насмешка.

— Служба не женщина, чтобы ее любить, товарищ командир.

— Но как можно по-настоящему узнать свое дело, не полюбив его?!

— Выходит, можно…

— Ремесленником стать можно, а настоящим моряком нельзя!

— Ремесленники пока тоже нужны…

— Стыдно мне слушать тебя, Игорь! Ты ли это говоришь? Ты — моряк уже в третьем колене! Не забывай, чью ты фамилию носишь, ее весь наш флот знает. Ишь ты, служба для него не женщина! А вот дед твой ее на всю жизнь полюбил и отцу твоему эту любовь передал!

Урманов разволновался, встал, резко отодвинув стул, прошелся туда-сюда по комнате. Лейтенант продолжал спокойно сидеть.

— Кстати, о женщинах, — снова подошел к нему Сергей. — Может, потому тебе служба в голову не идет, что другим твоя голова занята? Что у тебя с этой маляршей?

Русаков встрепенулся, словно его неожиданно окликнули, на скулах проступили багровые пятна.

— Ничего особенного, — выдохнул он. — Ирина моя невеста.

— Так, — обескураженно крякнул Урманов. — Вон, значит, куда у вас зашло. А сколько же тебе лет, Игорь?

— Вы же знаете, двадцать три…

— Совсем перестарок! Пора, пора тебе жениться, не то всех невест расхватают, в бобылях останешься, как твой командир!

— Не понимаю вашей иронии…

— Чего тут понимать! Зеленый ты еще для женитьбы! Ты сначала на палубе как следует стоять научись, ракушками хоть чуть-чуть обрасти, а уж потом заводи семью!

— Женитьба — мое личное дело, товарищ командир! — повысил голос лейтенант. — И просить разрешения я ни у кого не намерен.

— А совета у отца с матерью спросить ты намерен? Им не безразлично, кого ты в свой дом приведешь. Кстати, а сколько лет твоей избраннице? Мне думается, она постарше тебя…

— Это не имеет никакого значения.

— Пока не имеет, а пройдет десять-пятнадцать лет, ох как будет иметь. Я уже не говорю о сомнительной репутации твоей невесты…

— Не смейте так говорить о ней! — вскочил со стула лейтенант. Щеки его пылали, алые пятна выступили даже на шее.

— Словом, так, товарищ лейтенант, приказываю вам завтра же переселиться в казарму, будете жить вместе со всеми командирами групп.

— Вы не имеете права!

— Имею. Не нравится — можете жаловаться по инстанции, как положено по уставу. Вам ясно мое приказание? Свободны, товарищ лейтенант.

После ухода Игоря Урманов долго еще не мог успокоиться. Чувствовал, что неубедительно говорил с парнем. Наорал как на мальчишку, а тот уже сам людьми командует, сложнейшая техника ему доверена… Ехидный червячок точил совесть Сергея: «Вспомни, сколько было тебе, когда ты собирался делать предложение его тетке Татьяне? Двадцать шесть? Велика ли разница?» И тут же самолюбиво оправдывался тем, что был в ту пору уже просоленным морским волком и должность занимал на две категории выше…

Назавтра Павел Русаков встретил его в диспетчерской вопросом:

— Ты чего заставил Игореху чемодан собирать?

— Перевел его на казарменное положение.

— А по какой причине?

— Пусть живет вместе со всеми. Ему полезно побыть в коллективе.

— Понятно. Значит, выразил недоверие его дяде, — многозначительно произнес Павел.