- Я посылала, но не дают... Что же мне делать?.. - отвечала Жиглинская каким-то металлически-холодным тоном.

- Отчего же не дают? Мы не даром бы у них взяли; я говорила, что принесу денег - и принесла наконец.

- Не дают!.. - повторила госпожа Жиглинская.

Ей как будто даже весело было давать такие ответы дочери, и она словно издевалась в этом случае над ней.

- Вы сделаете то, - продолжала Елена, и черные глаза ее сплошь покрылись слезами, - вы сделаете то, что я в этаком холоду не могу принять князя, а он сегодня непременно заедет.

- Отчего же не принять?.. Прими! Пускай посидит тут и посмотрит, отвечала госпожа Жиглинская явно уже с насмешкой.

Сближение Елены с князем сначала очень ее радовало. Что там между ними происходило и чем все это могло кончиться, - она особенно об этом не заботилась; но видя, что князь без памяти влюблен в дочь, она главным образом совершенно успокоилась насчет дальнейших средств своих к существованию. На деле же, сверх всякого ожидания, стало оказываться не совсем так: от князя им не было никакой помощи. В одну из минут весьма крайней нужды госпожа Жиглинская решилась было намекнуть об этом дочери: "Ты бы попросила денег у друга твоего, у князя; у него их много", - сказала она ей больше шутя; но Елена почти озлобленно взглянула на мать. "Как вы глупо говорите!" - сказала она ей в ответ и ушла после того из ее комнаты. Госпожа Жиглинская долго после этого ни о чем подобном не говорила с дочерью и допекала ее только тем, что дня по два у них не было ни обеда, ни чаю; хотя госпожа Жиглинская и могла бы все это иметь, если бы продала какие-нибудь свои брошки и сережки, но она их не продавала. В вечер этот она, вероятно, выведенная из всякого терпения холодом, опять, по-видимому, хотела возобновить разговор на эту тему.

- И побогаче нас люди иногда одолжаются и принимают помощь от своих знакомых, - проговорила она, как бы размышляя больше сама с собой.

- Никогда! Ни за что! - воскликнула Елена, догадавшаяся, что хочет сказать мать. - Я могла пойти к князю, - продолжала она с каким-то сдержанным достоинством: - и просить у него места, возможности трудиться; но больше этого я ни от кого, никогда и ничего не приму.

Елена, действительно, по совету одного молодого человека, встречавшего князя Григорова за границей и говорившего, что князь непременно отыщет ей место, обратилась к нему. Князь, после весьма короткого разговора с Еленою, в котором она выразила ему желание трудиться, бросился к одной из кузин своих, Анне Юрьевне, и так пристал к ней, что та на другой же почти день дала Елене место учительницы в школе, которую Анна Юрьевна на свой счет устроила и была над ней попечительницей. Елена после того пришла, разумеется, поблагодарить князя. Он на этот раз представил ее княгине, которая на первых порах приняла Елену очень любезно и просила бывать у них в доме, а князь, в свою очередь, выпросил у Елены позволение посетить ее матушку, и таким образом, они стали видеться почти ежедневно.

- Тебя никто и не заставляет ни от кого ничего принимать, - говорила между тем старуха Жиглинская.

- Нет, вы заставляете, вы пишете там князю о каких-то ваших салопах, возразила ей Елена.

Госпожа Жиглинская вспыхнула при этом немного; дочь в первый еще раз выразила ей неудовольствие по этому поводу.

- Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! - захохотала она каким-то неприятным и злобным смехом. - Я могу, кажется, и без твоего позволенья писать моим знакомым то, что я хочу.

- Да, вашим, но не моим, а князь - мой знакомый, вы это очень хорошо знаете, и я просила бы вас не унижать меня в глазах его, - проговорила резко Елена.

Госпожа Жиглинская окончательно рассердилась.

- Ты мерзкая и негодная девчонка! - воскликнула она (в выражениях своих с дочерью госпожа Жиглинская обыкновенно не стеснялась и называла ее иногда еще худшими именами). - У тебя на глазах мать может умирать с голоду, с холоду, а ты в это время будешь преспокойно философствовать.

- Философствовать лучше, чем делать что-нибудь другое!.. - начала Елена и вряд ли не хотела сказать какую-нибудь еще более резкую вещь, но в это время раздался звонок. Елена побледнела при этом. - Марфуша, Марфуша! крикнула она почти задыхающимся голосом. - Он войдет и в самом деле даст нам на дрова.

Вбежала толстая, краснощекая девка.

- Не принимай князя, скажи, что я больна, лежу в постели, заснула... говорила торопливо Елена и вместе с тем торопливо гасила лампу.

Марфуша выбежала отворить дверь. Это действительно приехал князь.

- Барышня больны-с, легли в постель-с, почивают, - донесла ему та.

Князя точно обухом кто ударил от этого известия по голове.

- Но, может быть, она примет меня, доложи! - как-то пробормотал он.

- Нет-с, они уж заснули! - сказала Марфуша и захлопнула у него перед носом дверь.

Князь после этого повернулся и медленно стал спускаться с лестницы... Вскоре после того Елена, все еще остававшаяся в темной гостиной, чутким ухом услыхала стук его отъезжавшей кареты.

III

На другой день в кабинете князя сидело целое общество: он сам, княгиня и доктор Елпидифор Мартыныч Иллионский, в поношенном вицмундирном фраке, с тусклою, порыжелою и измятою шляпой в руках и с низко-низко спущенным владимирским крестом на шее. Елпидифор Мартыныч принадлежал еще к той допотопной школе врачей, которые кресты, чины и ленты предпочитают даже деньгам и практику в доме какого-нибудь высшего служебного лица или даже отставного именитого вельможи считают для себя превыше всего. У Григоровых Елпидифор Мартыныч лечил еще с деда их; нынешний же князь хоть и считал почтенного доктора почти за идиота, но терпел его единственно потому, что вовсе еще пока не заботился о том, у кого лечиться. Княгиня же ценила в Елпидифоре Мартыныче его привязанность к их семейству. Происходя из духовного звания и имея смолоду сильный бас, Елпидифор Мартыныч как-то необыкновенно громко и сильно откашливался и даже почему-то ужасно любил это делать.

- К-х-ха! - произнес он на всю комнату, беря князя за руку, чтобы пощупать у него пульс. - К-х-ха! - повторил он еще раз и до такой степени громко, что входившая было в кабинет собака князя, услыхав это, повернулась и ушла опять в задние комнаты, чтобы только не слышать подобных страшных вещей. - К-х-ха! - откашлянулся доктор в третий раз. - Ничего, так себе, маленькая лихорадочка, - говорил он басом и нахмуривая свои глупые, густые брови.

- Конечно, ничего, стоило посылать! - произнес князь досадливым голосом, между тем лицо у него было какое-то искаженное и измученное. Руку свою он почти насильно после того вырвал из руки Елпидифора Мартыныча.

- Все лучше посоветоваться! - отвечала кротко княгиня: вечером она видела, что муж откуда-то приехал очень мрачный, затворился в своем кабинете и притворился, что читает; но потом, ночью, она очень хорошо слышала, что князь не заснул ни на минуту и даже стонал несколько раз, как бы от чего-то душившего его. Испугавшись всего этого, она поутру, не сказав даже о том князю, послала за Елпидифором Мартынычем, который и прибыл сейчас же и вместе с княгиней вошел в кабинет к князю. Тот, увидев его и поняв в чем дело, в первую минуту взбесился было; однако удержался и принял только очень сердитый вид.

- Ничего-с! - повторил еще раз Елпидифор Мартыныч, усаживаясь в кресло и приготовляясь, как видно, побеседовать. - К-х-ха! - откашлянулся он затем с каким-то особенным наслаждением и отнесся уже с разговорами к княгине. Был я, сударыня, ваше сиятельство, у графа Виктора Сергеевича на обеде; кушали у него: владыко с викарием, генерал-губернатор со свитой, разные господа сенаторы...

- Что же это, он награду свою праздновал? - спросила княгиня.

- Непременно так-с, непременно! - подтвердил Елпидифор Мартыныч. Очень старик доволен; с коронации{28} еще он желая сей первенствующей ленты Российской империи и вдруг получил ее. Приятно каждому, - согласитесь!

- Да! - поспешила согласиться княгиня: она больше всего в эти минуты желала, чтобы как-нибудь прекратить подобный разговор, от которого, она очень хорошо видела и понимала, до какой степени князь внутри себя рвет и мечет; но Елпидифор Мартыныч не унимался.

- Я, когда награжден был сим крестом, - продолжал он, указывая с гордостью на своего Владимира: - приезжаю тогда благодарить генерал-губернатора, всплакал от полноты чувств, - ей-богу!

Князь уже более не вытерпел.

- Не о чем, видно, вам плакать-то о более порядочном! - произнес он.

- О более порядочном - а?.. Вольнодумец какой он!.. Вольнодумец он у вас, княгиня, а?.. - обратился Елпидифор Мартыныч к княгине.

- Ужасный! - отвечала та.

- А вы за ушко его за это, за ушко!.. И в бога ведь, чай, не верует?.. - шутил Елпидифор Мартыныч.

- Не знаю! - сказала княгиня с улыбкою.

- Вам, как медику, совестно, я думаю, об этом и спрашивать и беспокоиться, - проговорил насмешливо князь.

- А вот что медики-с, скажу я вам на это!.. - возразил Елпидифор Мартыныч. - У меня тоже вот в молодости-то бродили в голове разные фанаберии, а тут как в первую холеру в 30-м году сунули меня в госпиталь, смотришь, сегодня умерло двести человек, завтра триста, так уверуешь тут, будешь верить!

- Смерть, и особенно близких нам людей, лучше всего нас может научить этому, - подтвердила и княгиня.

- Да как же, помилуйте! - воскликнул Елпидифор Мартыныч. - Из земли взят, говорят, землей и будешь. А душа-то куда девается? Ее-то надобно девать куда-нибудь.

Князь на это только злобно усмехнулся.

- Нынче, сударыня, все отвергают, все! - продолжал Елпидифор Мартыныч, по-прежнему обращаясь к княгине. - Нынче вон, говорят, между молодыми людьми какие-то нигилисты{29} есть, и у нас в медицине все нигилисты, все отвергли; один только, изволите видеть, лапис{29} и опиум признали! Все в природе сотворено не на потребу человека, а ко вреду ему, и один только лапис и опиум исцеляют и врачуют его от всех болезней!

- Не от всех болезней, - возразил на это сердито князь, - a genius morborum* нашего времени таков, что эти средства, по преимуществу, помогают.

______________

* дух недугов (лат.).

- Какой это genius morborum такой, желал бы я знать?.. Какой это он?.. - вспылил уже Елпидифор Мартыныч. - Господи помилуй! - продолжал он, разводя руками. - Всегда были лихорадки, чахотки, параличи, - всегда они и будут!.. - Новое нам надобно было что-нибудь выдумать - вот что-с! Приедет нынче доктор к больному и расписывает ему: "У вас то-то и то-то; организм у вас такой-то, темперамент такой-то!" Батюшки мои! Целую лекцию прочтет ему из медицины, а тот и думает: "Ай, какой мудрец-всезнайка!" А я, извините меня, за грех всегда считал это делать. Я никогда не скажу больному, что у него; должен это знать я, а не он: он в этом случае человек темный, его только можно напугать тем. Родных, конечно, предуведомлю, когда кто труден, чтобы успели распорядиться о духовной и причастить заблаговременно!.. К-х-ха!.. откашлянулся старик в заключение, но вместе с тем раздался и звонок снизу от швейцара.

Князь и княгиня переглянулись между собой.

- Кто может быть так рано? - проговорила последняя.

Князь тоже недоумевал.

- Дама какая-то идет! - сказал Елпидифор Мартыныч, обертываясь и оглядываясь в залу.

- Это, вероятно, Елена! - произнесла княгиня более уже тихим голосом.

У князя все мускулы в лице передернуло.

В кабинет вошла действительно Елена. Внутри себя она, должно быть, была страшно взволнована; но, по наружности, старалась сохранить смелый и спокойный вид.

- Bonjour, princesse!* - отнеслась она как-то особенно смело к княгине.

______________

* Добрый день, княгиня! (франц.).

- Здравствуйте, - отвечала та ей негромко.

- Я пришла, князь, проведать, приехали ли вы из Петербурга, обратилась она каким-то неестественным голосом к князю.

Тот при этом сильно сконфузился.

- Да, я вчера приехал, - отвечал он, понимая так, что Елена не хочет говорить при княгине о том, что он заезжал к ней вчера.

Они часто о многих вещах, вовсе не условливаясь предварительно, не говорили при княгине.

Доктору Елена вежливо поклонилась. Елпидифор Мартыныч, в свою очередь, перед ней встал и, как только умел, модно раскланялся и вслед за тем уже не спускал с нее своих старческих очей.

Елена благодаря тому, что с детства ей дано было чисто светское образование, а еще более того благодаря своей прирожденной польской ловкости была очень грациозное и изящное создание, а одушевлявшая ее в это время решительность еще более делала ее интересной; она села на стул невдалеке от князя.

- Maman просит вас сегодня заехать к ней, она очень желает вас видеть, - проговорила Елена.

- А сами вы будете дома? - спросил ее протяжно князь.

- Непременно! - подхватила Елена стремительно.

Она и прежде, когда приглашала князя, то всегда на первых же порах упоминала имя "maman", но саму maman они покуда еще княгине не показывали, и князь только говорил ей, что это очень добрая, но больная и никуда не выезжающая старушка.

Елпидифор Мартыныч, все еще продолжавший смотреть на Елену, не утерпел наконец и отнесся к ней.

- К-х-ха! - начал он прежде всего с кашля. - Позвольте мне спросить: не имел ли я удовольствия встречать вас в доме графини Анны Юрьевны?

- Очень может быть, - отвечала Елена, - но только не в доме у ней, а в передней: я приходила к ней просить место учительницы.

Елпидифор Мартыныч склонил при этом свою голову.

- И получили вы сие место?

- Получила, вот по милости князя! - сказала Елена.

Елпидифор Мартыныч еще ниже склонил свою голову.

- Значит, мы в некотором роде товарищи с вами по службе. Я тоже служу у Анны Юрьевны по попечительству и смею рекомендовать себя: действительный статский советник Елпидифор Мартыныч Иллионский!

Елена молчала на это.

- А ваша фамилия? - продолжал старикашка.

- Жиглинская! - сказала Елена.

Елпидифор Мартыныч растопырил руки.

- Елизаветы Петровны дочь? - воскликнул он.

- Да! - отвечала Елена.

- Я вот еще какую вас видел, вот какохонькую! - говорил Елпидифор Мартыныч, показывая рукою от полу на аршин и все ниже и ниже затем опуская руку. - Что же ваша матушка поделывает и как поживает?

- Ничего, хорошо! - отвечала ему сухо и почти с неудовольствием Елена, потому что Елпидифор Мартыныч, говоря последние слова, явно уже обратил на нее какие-то масленые глаза: он был ужасный волокита и особенно за небогатенькими девушками.

- Ну, однако, мне пора! - сказала Елена, вставая.

Ее, по преимуществу, конфузило то, что княгиня во все это время не проговорила с ней ни слова.

- А вы в какие страны, осмелюсь вас спросить? - обратился опять к ней Елпидифор Мартыныч, тоже поднимаясь с своего места.

- На Покровку! - отвечала ему Елена и отвернулась от него.

- Так не угодно ли, я довезу вас на своих конях? Я в эти именно страны и еду, - говорил Елпидифор Мартыныч, явно уже любезничая с ней.

Елена несколько мгновений заметно недоумевала и в это время успела бросить короткий, но вопрошающий взгляд на князя.

- Он вас довезет отлично! - проговорил тот, как бы в ответ на этот взгляд.

- Ну, хорошо! - сказала Елена. - Adieu, princesse, - прибавила она опять как-то официально княгине.

- Прощайте! - отвечала та, стараясь, по обыкновению, придать как можно более простоты и естественности своему голосу.

- Ну так, значит, до свидания, до вечера, - говорила Елена, подавая бойко руку князю.

- До вечера! - повторил тот, видимо, делая над собой страшное усилие, чтобы не смотреть на Елену тоже неравнодушным оком. - А я книг много для вас накупил: прикажете их ужо привезти к вам? - присовокупил он.