- Точно так.

- Ах, боже мой, извините, я очень хорошая знакомая Катерины Архиповны. Честь имею рекомендоваться: Татьяна Ивановна Замшева.

- Позвольте и мне, с своей стороны, представиться: Антон Федотыч Ступицын. Что мы здесь стоим? Милости прошу!

Хозяин и гостья вошли в залу, в которой никого уже не было. Татьяна Ивановна и Антон Федотыч смотрели несколько времени друг на друга с некоторым удивлением. Обоих их поразили некоторые странности в наружности друг друга. Антону Федотычу кинулись в глаза необыкновенные рябины Татьяны Ивановны, а Татьяна Ивановна удивлялась клыкообразным зубам и серым, навыкате глазам Ступицына. Оба простояли несколько минут в молчании.

- Могу ли я видеть почтеннейшую Катерину Архиповну? - проговорила Татьяна Ивановна.

- Не знаю-с; она там у себя. Я сейчас спрошу, - отвечал Ступицын и вышел. К супруге, впрочем, он не пошел, но, постояв несколько времени в темном коридоре, вернулся.

- Она чем-то занята, милости прошу садиться, - проговорил он и, указав гостье место, сам сел на диван.

- По семейству, вероятно, соскучились и изволили приехать повидаться? начала Татьяна Ивановна.

- Да, повидаться захотелось, - отвечал Антон Федотыч, - раньше нельзя было; у меня нынче летом были большие постройки: тысяч на шесть построил.

- На шесть тысяч?

- Почти на шесть. Два скотных двора на каменных столбах - тысячи в две каждый, да кухню новую построил в пятьсот рублей. Нельзя, знаете, усадьба требует поддержек.

- Без всякого сомнения; однако у вас и усадьба должна быть отличная.

- Изрядная. Хлебопашество, главное дело, в хорошем виде: рожь родится сам-десят, это, не хвастаясь, можно сказать, что я устроил. Прежде, бывало, как сам-пят придет, так бога благодарили.

- Скажите, что значит хозяйство.

- Хозяйство вещь важная, глубокомысленная в то же время, - сказал Ступицын.

- Нынче без ума нигде нельзя, - заметила Татьяна Ивановна.

Разговор на несколько минут остановился.

- Да это бы ничего, - начал опять Ступицын, - за хозяйством бы я не остановился, да баллотировка была, так, знаете, нельзя.

- Вы изволили баллотироваться?

- Нет, то есть меня очень просили в предводители, да не мог отказался.

- Отчего же это не захотели послужить?

- Нельзя-с, семейные обстоятельства; впрочем, на одном обеде мне очень выговаривали... совестно, а делать нечего.

- Конечно, Антон Федотыч, в семействе иногда и не хочешь, а делаешь.

- Не иногда, а всегда. Вы имеете детей?

- Я девица.

- А батюшка жив?

- Помер. Я живу одна - сиротой... Каковы дороги?

- Кажется, хороши: шоссе отличное, а проселков я почти и не заметил. У меня очень покойный экипаж.

- Бричка, верно?

- Нет, коляска; совершенная люлька; прочности необыкновенной, и, вообразите, я ее купил у соседа за полторы тысячи и вот уже третий год езжу, ни один винт не повредился.

- Приятно в таких экипажах ездить, - заметила Татьяна Ивановна. - Вот мне здесь случалось с знакомыми ездить, так просто прелесть. Нынче, я думаю, этаких экипажей прочных не делают.

- Есть и нынче, только дороги. Нынче, впрочем, все вздорожало. Вот хоть бы взять с поваров: я платил в английском клубе за выучку повара по триста рублей в год; за три года ведь это девятьсот рублей.

- Легко сказать: девятьсот рублей! Впрочем, я думаю, и повар вышел отличный?

- Бесподобный. Он у нас теперь в деревне; так вот беда: захочешь иногда этакий для знакомых сделать обедец, закажешь ему, придет: "Вся ваша воля, говорит, я не могу: запасов нет". Мы думаем его сюда привезти. Вот здесь он покажет себя; милости прошу тогда к нам отобедать.

- Покорнейше вас благодарю, я уж и так много обласкана вниманием Катерины Архиповны. А я заговорилась и не спросила: здоровы ли Прасковья Антоновна, Анна Антоновна и Марья Антоновна?

- Слава богу. Я, признаться сказать, очень рад, что они сюда переехали, а то в деревне от женихов отбою нет.

- Ну, этим для родителей тяготиться нечего.

- Даша! - послышался голос Катерины Архиповны. - Где барин?

- В зале, с Татьяной Ивановной разговаривают, - отвечала горничная.

- Теперь, я думаю, можно к Катерине Архиповне? - спросила гостья.

- Можно, я думаю, - отвечал Антон Федотыч, остановленный голосом супруги.

Татьяна Ивановна ушла. Антон Федотыч сидел несколько минут в каком-то приятном довольстве от того, что успел себя показать новому лицу и еще даме. Посидев несколько времени, он вдруг встал, осмотрел всю комнату и вынул из-под жилета висевший на шее ключ, которым со всевозможною осторожностью отпер свой дорожный ларец, и, вынув оттуда графин с водкою, выпил торопливо из него почти половину и с теми же предосторожностями запер ларец и спрятал ключ, а потом, закурив трубку, как ни в чем не бывало, уселся на прежнем месте.

Подобного рода контрабанду Антон Федотыч употреблял в своей безотрадной жизни при всяком удобном случае, то есть когда у него случалось хоть сколько-нибудь денег. Для этой, собственно, цели имел он особую шкатулку, которую тщательно запирал и никому не показывал, что в ней хранится.

Татьяна Ивановна, войдя к хозяйке, которая со всеми своими дочерьми сидела в спальной, тотчас же рассыпалась в разговорах: поздравила всех с приездом Антона Федотыча, засвидетельствовала почтение от Хозарова и затем начала рассказывать, как ее однажды, когда она шла от одной знакомой вечером, остановили двое мужчин и так напугали, что она после недели две была больна горячкою, а потом принялась в этом же роде за разные анекдоты; описала несчастье одной ее знакомой, на которую тоже вечером кинулись из одного купеческого дома две собаки и укусили ей ногу; рассказала об одном знакомом ей мужчине - молодце и смельчаке, которого ночью мошенники схватили на площади и раздели донага.

- Ах, какие вы ужасы рассказываете, - сказала Катерина Архиповна.

- Как же вы от нас пойдете? - заметила Мари.

- А как бог приведет; признаться сказать, очень потрушиваю, да уж повидаться очень хотелось, - отвечала Замшева.

- Вы извозчика возьмите, - сказала хозяйка.

- Ай, нет, Катерина Архиповна, ни за что в свете, - возразила гостья и здесь рассказала происшествие, случившееся с одною какой-то важною дамою, которая ехала домой на извозчике и которую не только обобрали, но даже завезли в такой дом, о котором она прежде и понятия не имела. После этого рассказа ужас овладел всеми дамами.

- Хорошо, что мы никогда на извозчиках не ездим, - сказала мать. Когда мы выезжаем, - прибавила она, обращаясь к Татьяне Ивановне, - то знакомые обыкновенно на своих лошадях нас возят.

- Мамаша! Татьяну Ивановну, пожалуй, оберут, - сказала Мари, принимавшая больше всех участия в гостье, - она бы у нас ночевала.

- В самом деле, ночуйте у нас, - проговорила хозяйка, - да только где?

- У меня в комнате, - отвечала Машет.

- Ах, боже мой, что вы беспокоитесь; мне, право, очень совестно, что доставляю столько хлопот, - отвечала жеманно Татьяна Ивановна. - Какой у вас ангельской доброты Марья Антоновна! - прибавила она вполголоса Катерине Архиповне.

- Очень добра, - отвечала мать, с удовольствием глядя на дочь. - Вы ночуете в ее комнате; у ней наверху особый кабинетик.

- Ночую, Катерина Архиповна, - отвечала Татьяна Ивановна, - я очень боюсь идти.

Перед ужином Антон Федотыч вошел, наконец, в комнату жены и уселся на отдаленное кресло. Впрочем, он ничего не говорил и только, облизываясь языком, весело на всех посматривал. Заветный ящик еще раз им был отперт.

- Что это глаза у вас какие странные? - заметила Катерина Архиповна.

- Ветром надуло, - отвечал Антон Федотыч.

За ужином Катерина Архиповна ничего не ела, потому что все еще была расстроена. Машет отучили ужинать в пансионе; Анет никогда не имела аппетита, а Татьяна Ивановна отказывалась из деликатности. Одна только Пашет с папенькой ратоборствовали: они съели весь почти суп, соус, жареное и покончили даже хлеб и огурцы. После ужина барышни и Татьяна Ивановна, простившись с хозяевами, отправились наверх. Антону Федотычу, впредь до дальнейших распоряжений, повелено было спать в зале на диване, с строжайшим запрещением сорить. Пашет и Анет, не простившись с сестрою, ушли к себе наверх в общую их спальню. Татьяне Ивановне было постлано в кабинете Мари на кушетке. Гостья за причиненные хлопоты еще раз извинилась перед Катериною Архиповною, которая не утерпела и пришла поцеловать и перекрестить своего идола.

- Ах, какие вы, Марья Антоновна, хорошенькие, - сказала Татьяна Ивановна, когда девушка разделась.

Та, улыбнувшись, прыгнула в постель и начала укутываться в теплое одеяло.

- Я к вам с поручением, - начала Татьяна Ивановна, подойдя к кровати. Я принесла вам от Сергея Петровича дневник, который вы просили, - прибавила она, подавая конверт.

Мари сначала с каким-то испугом взглянула на посредницу, а потом, вся вспыхнув, схватила пакет и спрятала его под подушки.

Татьяна Ивановна хотела было говорить, но Мари показала ей на соседнюю комнату и приложила в знак молчания пальчик к губам. Татьяна Ивановна поняла, что это значит: она кивнула головой, отошла от кровати и улеглась на своем ложе. Прошло более часа в совершенном молчании. Татьяне Ивановне показалось, что Мари заснула, ее самое начал сильно склонять сон. Вдруг видит, что девушка, потихоньку встав с постели, начала прислушиваться; Татьяна Ивановна захрапела. Мари, видно, этого и поджидавшая, потихоньку встала с постели, вынула из-под подушек дневник и на цыпочках подошла к лампаде. Дрожащими руками она распечатала пакет, поцеловала тетрадку и быстро начала читать. С каждою строчкою волнение ее увеличивалось; щеки ее то бледнели, то горели ярким румянцем. Она, кажется, готова была заплакать. Дочитав до конца, она схватила себя за голову и потом снова начала перечитывать. В средине тетрадки, а именно на том самом месте, как могла заметить Татьяна Ивановна, где были написаны знакомые нам стихи, она еще раз поцеловала листок. Прочитав другой раз, девушка опять на цыпочках подошла к своей кровати и улеглась в постель; но не прошло четверти часа, она снова встала и принялась будить Татьяну Ивановну, которая, будто спросонья, открыла глаза.

- Возьмите, - сказала шепотом Мари, подавая ей тетрадку.

- А что же? - спросила Татьяна Ивановна.

- Здесь сестрицы найдут.

- Да вы сами-то напишите ему что-нибудь.

- Не могу.

- Так что же мне ему сказать?

- Скажите, что merci*.

______________

* благодарю (франц.).

Проговоря это, девушка сунула дневник под подушку Татьяне Ивановне и тотчас же улеглась в постель.

"Какая миленькая и умненькая девушка", - проговорила сама с собою Татьяна Ивановна и совершенно осталась довольна своим успехом: она все видела и все очень хорошо поняла.

Возвратившись домой ранним утром, девица Замшева тотчас же разбудила своего милашку Сергея Петровича и пересказала ему все до малейшей подробности и даже с некоторыми прибавлениями.

III

Четвертого декабря, то есть в Варварин день, Хозаров вместе с Татьяною Ивановною был в больших хлопотах: ему предстоял утренний визит с поздравлением и танцевальный вечер в доме Мамиловых, знакомством которых он так дорожил. Туалетом своим он занялся с самого утра, в чем приняла по своей дружбе участие и Татьяна Ивановна. Первая забота Хозарова была направлена на завивку волос, коими уже распоряжалась не Марфа, а подмастерье от парикмахера, который действительно и завил мастерски. Девица Замшева, исполненная дружеских чувствований к Хозарову, несмотря на свойственную ее полустыдливость, входила во все подробности мужского туалета.

- Что хотите, Сергей Петрович, - говорила она, - а сорочка нехороша: полотно толсто и сине; декос гораздо был бы виднее.

- Какие вы, Татьяна Ивановна, говорите несообразности! - возразил Хозаров. - Кто же носит декос?

- Все носят: я жила в одном графском доме, там везде декос.

- Ошибаетесь, почтеннейшая, верно, батист: это другое дело.

- Слава богу, уж этого-то мне не знать, просто декос, - декос и на графе, - декос и на графине.

- Заблуждаетесь, почтеннейшая, и сильно заблуждаетесь. Голландское полотно лучше всего.

- Лучше бы вы, Сергей Петрович, не говорили мне про полотно, возразила Татьяна Ивановна, - полотно - полотно и есть: никакого виду не имеет... В каком вы фраке поедете? - спросила она после нескольких минут молчания, в продолжение коих постоялец ее нафабривал усы.

- Разумеется, в черном, - отвечал тот.

- Наденьте коричневый; вы в том наряднее, да у черного у вас что-то сзади оттопыривает.

- Нет, почтеннейшая, вы в мужском наряде, извините меня, просто ничего не понимаете, - сказал Хозаров. - Нынче люди порядочного тона цветное решительно перестают носить.

- Что и говорить! Вы, мужчины, очень много понимаете, - отвечала Татьяна Ивановна, - а ни один не умеет к лицу одеться. Хотите, дам булавку; у меня есть брильянтовая.

- Нет, не нужно; а лучше дайте мне денег хоть рублей десять; не шлют, да и только из деревни, - что прикажете делать! Нужно еще другие перчатки купить.

- Право, нет ни копейки.

- Ни-ни-ни, почтеннейшая, не извольте этого и говорить.

- Да мне-то где взять, проказник этакий? - говорила Татьяна Ивановна, опуская, впрочем, руку в карман.

- Очень просто: взять да вынуть из кармана, - отвечал постоялец.

- Ах, какой вы уморительный человек, - сказала она, пожав плечами, какие вам послать? - прибавила она.

- К Лиону, почтеннейшая, к Лиону: в два целковых, - отвечал тот.

- Хорошо. Скоро будете одеваться?

- Сейчас.

- Ну, так прощайте.