IV. Клирики

В рядах крестоносцев часто встречались церковнослужители. Еще на клермонском соборе было установлено, при соблюдении каких условий клирики могли, как и миряне, принимать крест. Для этого им требовалось разрешение вышестоящего начальства, аббата или епископа, получив которое клирик мог участвовать в вооруженном паломничестве и, как следствие, носить меч, хотя бы это и противоречило нравам его сословия. Таким образом, Церковь играла в период крестовых походов двойственную роль с одной стороны, она брала под свое покровительство имущество крестоносцев, становившееся, как и церковное добро, неприкосновенным, и ее представители – прелаты, равно как и мелкое духовенство, – активно участвовали в экспедициях. Гораздо позднее появится правило, по которому проповедники крестовых походов, прежде чем начинать проповедовать поход, побуждая слушателей принять крест, были обязаны сами принести тот же обет крестоносца.

Прелат при оружии, уже занявший свое место в героических песнях, стал реальным персонажем с появлением на сцене Адемара Монтейского и его товарищей и уже никуда не исчезал, хотя по большей части, его роль сводилась к воодушевлению бойцов, иногда в первых рядах, с реликвиями в руках, как это делал в битве при Монгизаре епископ Одеберт Вифлеемский, несший подлинный Крест.

Присутствие клириков среди крестоносцев только подчеркивало религиозный характер движения; судя по всему, их было довольно много. Некоторым, в том числе и Раймунду Ажильскому, капелану графа Тулузского, позже ставшему историографом первого крестового похода, Адемар Монтейский пожаловал сан священника по дороге в Иерусалим. Именно клирик, Петр, епископ Нарбоннский, от имени простого люда обратился в Маарре к баронам с просьбой прекратить распри и возобновить движение на Иерусалим.

Проповедование крестового похода продолжалось даже в пути. Известно, что Гильом, епископ Оранжский, на некоторое время заменивший крестоносцам умершего Адемара Монтейского и сам скончавшийся в Маарре, вместе с епископом Гренобля проповедовал крестовый поход в Генуе; и вполне возможно, что именно их проповеди побудили генуэзский флот оказать своевременную поддержку крестоносцам во время осады Иерусалима. Историки заметили, что не сохранилось ни одного упоминания о разногласиях в рядах клириков, в отличие от баронов. Более того, многие из церковнослужителей, взяв крест, позабыли о своих распрях, как, например, епископ Страсбургский Оттон, бывший до первого крестового похода сторонником антипапы Гиберта и, соответственно, противником Урбана И. Напротив, их примиренческая деятельность была особенно плодотворна- ведь предводители похода всегда примирялись перед епископами, как Боэмунд и Раймунд Сен-Жилльский после ссоры из-за Антиохии, которую они оспаривали друг у друга.

Некоторые из этих клириков свершили значительные деяния, в основном морального свойства, и одному из них, провансальскому священнику Петру Варфоломею было суждено вновь отыскать Святое копье в Антиохии. Его откровениям, правда, поставленным под сомнение его современниками, предшествовали пророчества другого священника, Стефана Валентина, объявившего 11 июня 1098 г., что помощь, увиденная им во сне, придет через пять дней. Неоднократно мы видим, как клирики поднимали моральный дух крестоносцев; когда в 1189 г. армия, ослабленная голодом и эпидемией, была уже готова снять осаду Акры, епископы Солсбери, Вероны и Фано поддержали доблесть войск и устроили сбор средств, чтобы накормить самых бедных, кто "страдал более всех". Их поступок позволил дождаться подхода подкреплений с Запада, что привело к захвату Акры.

Многие из этих клириков-крестоносцев прибыли в свите баронов в качестве капелланов, а не бойцов. Готфрид Бульонский первый подал пример, взяв в дорогу монахов, "известных своей святой жизнью", чтобы отправлять церковную службу в походе; точно так же поступил и Раймунд Сен-Жилльский.

Как только крестоносцы обосновались в Иерусалиме, возник вопрос, не является ли Святой город вотчиной Церкви и не стоит ли в таком случае передать его священникам; возможно, если бы Адемар Монтейский остался в живых, авторитет, которым он пользовался среди крестоносцев и звание папского легата, могли перевесить чашу весов в пользу Церкви. Но, как мы видели, вопрос разрешился по-другому. Тогда же один нормандский клирик, по имени Арнульф де Роол, имевший в войсках очень скверную репутацию, всячески интриговал, чтобы добиться своего назначения патриархом Иерусалимским. Ему удалось достичь желаемого, но процедура избрания была неправильной, и Пасхалий II опротестовал его, послав легата, Даимберта Пизанского. Легат поторопился низложить Арнульфа и приказал избрать себя, потребовав затем клятву верности от Готфрида Бульонского и князя Антиохийского Боэмунда.

Возможно, что Готфрид Бульонский отказался от короны, чтобы не ущемлять прав святого престола. Это право, принадлежавшее патриарху, нашло свое выражение в церемонии коронации, патриарх встречал государя у врат церкви Святого Гроба и предлагал ему поклясться защищать его и церковь; также патриарху вменялось помазать короля и ему передавать королевский сан.

Помимо патриарха, заседавшего в Иерусалиме и избиравшегося королем из кандидатов, выдвинутых канониками церкви Святого Гроба, папа Римский почти ежегодно присылал в Святую Землю своих представителей – легатов. Каждый легат имел право на белого коня и красную мантию, которые на Западе были привилегией одного папы.

В Сирии и Палестине было около ста двух епископств, и далеко не все из них процветали. Неизвестно, существовали ли многие из них перед крестовым походом; положение тех, кто существовал, – пятерых архиепископов и девяти епископов, было весьма непрочным; доходы от земельных владений, обычно кормившие церковь, собирались с большим трудом, и Церковь добилась сбора церковной десятины в свою пользу, только справившись с недовольством баронов и простых христиан, раздраженных тем, что с них взимают налоги, а с мусульман – нет.

Роль прелатов, представлявших Церковь в Святой Земле, можно оценивать по-разному. Одни, как Даимберт, слишком гордились своими полномочиями и, прежде всего, требовали их признания; другие были святыми, проникнувшимися духом Евангелия; третьи было похожи на первых и вторых, и они разрывались между молитвой и своими амбициями. Однажды противостояние первого и второго типа священников воплотилось в личности двух клириков, сыгравших важную роль в особенно критический для Иерусалима миг, ибо тогда рушилось королевство Иерусалимское. Одним был Ираклий, патриарх Святого города, назначенный на это место благодаря заступничеству Агнессы де Куртене, которая, по утверждению хронистов, "не отличалась добродетельностью, но слишком любила сеньорию (власть) и была жадна до денег"; подобно ей, Ираклий был достойным презрения скупцом. Его жизнь была полна скандалов – на улицах пальцами показывали на его любовницу, которую в народе прозвали "патриархессой". Ираклий был душой заговора, в результате которого после смерти прокаженного короля Балдуина IV, в нарушение последней воли покойного, был лишен регентства Раймунд III Триполийский, что, в свою очередь, сделало возможным коронацию сестры короля Сибиллы и выбранного ею бездарного мужа, Гвидо де Лузиньяна, несмотря на оппозицию баронов. Молва винила Ираклия и в предполагаемом отравлении человека, бывшего олицетворением совершенно иных качеств – Гильома Тирского и отстранении его, в свою пользу, от Иерусалимского патриаршества.

Сам Гильом, человек, абсолютно несхожий с Ираклием, стал одним из самых величественных персонажей франкской Сирии, которой он посвятил свой исторический труд. Сын этой страны, рожденный в Палестине, возможно отпрыск французской семьи, он был представителем поколения, которое в силу своего смешанного происхождения испытало на себе влияние двух культур; хотя Гильом завершил свое воспитание на западе, где ему довелось изучать свободные искусства и каноническое право, великолепно знал французский и латынь, он также говорил, будучи коренным жителем Палестины, на греческом и арабском, он даже немного понимал древнееврейский, что было абсолютно нормальным для образованного человека, жившего в библейской земле. Гильом был каноником в Тире, когда в 1167 г. король Амори, привлеченный его блестящими дарованиями, выдвинул его на место главного декана в этом городе и предложил ему написать историю его правления. Спустя несколько лет хронисту, участвовавшему по поручению короля во многих посольствах и переговорах, Амори доверил воспитание своего сына Балдуина; Гильом обучал мальчика четыре года, с 1170 по 1174 гг., и именно тогда он составил свою "Историю деяний за морем (Historia rerum transmarinum)", один из основных источников по истории Иерусалимского королевства, с первых дней его образования до падения Иерусалима, а также, что свидетельствует о любознательности и широте кругозора автора, – "Историю деяний князей Востока" – повествование, ныне, к несчастью, утраченное, об истории арабов со времен Магомета.

Чтобы понять, как Гильом Тирский представлял свою задачу историка, достаточно прочесть один отрывок из его труда, посвященный нахождению в Антиохии Святого копья, которое должно было поднять боевой дух крестоносцев. Но обстоятельства, при которых Петр Варфоломей нашел копье, заставили крестоносцев усомниться в искренности этого провансальского священника, после чего тот решился пройти ордалию, испытание огнем, чтобы доказать свою правоту:

"Варфоломей умер несколько дней спустя, и многие говорили, что, поскольку до этого (ордалии) он был совершенно здоров и полон жизни, столь стремительная кончина была следствием испытания, и, (следовательно) свидетельствовала, что он был защитником обмана, раз нашел свою погибель в огне. Другие же, напротив, говорили, что (когда) он вышел из костра целым и невредимым, избегнув действия огня, толпа, в благочестивом исступлении бросившись на него, так напирала и давила со всех сторон, что это было единственной и истинной причиной его смерти. Таким образом, этот вопрос так и не был до конца разрешен, и (остается) покрытым великой тайной".

И это все – Гильом излагает факты, но сам не принимает ту или иную точку зрения, поскольку ни одна не кажется ему более убедительной, чем другая. Но иногда автор способен испытывать эмоции: как видно из хроники, весть о том, что его царственный воспитанник в возрасте восьми лет был поражен проказой, тут нарушило его сдержанность:

"Мы старались с заботой развивать его характер, а также научить словесности. Он же без конца играл со своими сверстниками из благородных (семей), и часто, как это бывает с детьми, когда они веселятся, они щипали друг друга за руки: все (дети) вскрикивали, чувствуя боль, но юный Балдуин переносил эти игры с необычайным спокойствием, как будто и не испытывал никакой боли. Я посчитал сначала, что это проистекает из его (природного) терпения, но вовсе не от повреждения чувствительности; я его позвал и узнал, наконец, что его правая кисть и рука нечувствительны. Это было началом и первым признаком очень тяжкой и совершенно неизлечимой болезни. Когда же он (Балдуин) достиг зрелых лет, стало ясно, о чем мы не можем вспоминать без слез, что юноша поражен проказой".

По поводу труда Гильома Тирского можно только повторить недавно высказанное суждение историка А. С. Крейя: "Его история превосходит все современные анналы, как латинские, так и арабские, по своей жизненности, энергии и информированности". Добавим: и по своей справедливости.

Когда его воспитанник в четырнадцатилетнем возрасте стал иерусалимским королем, Гильом Тирский, назначенный канцлером, и, в следующем году (1175 г.) архиепископом Тира, принял участие во всех его военных кампаниях и поддерживал все героические деяния этого подростка, подтачиваемого болезнью, которая свела его в могилу в двадцать четыре года; за свою жизнь Балдуин не только смог одержать верх в боях с перегруппированными и объединенными под предводительством Саладина мусульманскими силами, но и противостоять интригам королевы матери, его дяди Жослена де Куртене, патриарха Ираклия и вероломного магистра ордена тамплиеров Жерара де Ридфора, приведших, в конце концов, к падению королевства. И, независимо от того, каковы были причины смерти короля и его учителя архиепископа Тирского, приятно сознавать, что они умерли, не увидев сражения при Гаттине, которое повлекло за собой потерю Святого города и свело на нет все победы прокаженного короля (часто одержанные в совершенно безнадежных условиях – в битве при Монгизаре 500 рыцарей Балдуина победили 30-тысячную армию Саладина).

Урбан II, отправляя поход, надеялся также восстановить связь между восточной и западной церквами, разорванную со времен схизмы 1054 г., когда византийцы прекратили все отношения с римским престолом. Однако эти его надежды потерпели крах; если и были предприняты определенные попытки сближения, если даже некоторые группы, как марониты, вернулись в лоно римской церкви, то многочисленные конференции, на которых стремились положить конец церковным распрям Запада и Востока, не привели ни к какому практическому результату.

Когда в 1204 г. крестоносцы захватят Константинополь, будут предприняты шаги к примирению, и в 1205-1206 гг. папский легат Бенедикт из церкви Св. Сюзанны и греческий священник из южной Италии, Николай Отрантский постараются разрешить все спорные вопросы. Но эти попытки осуществлялись в неблагоприятных условиях, так как западноевропейцы только что завоевали византийскую империю и престол патриарха, поэтому разногласия религиозного характера усиливались ненавистью побежденных к победителям, захватчикам.

Позднее были вновь начаты переговоры, в 1213 г., но они закончились еще хуже, ибо их вел знаменитый легат Пелагий, нрава вспыльчивого и авторитарного – ведь именно из-за него спустя несколько лет провалится поход против Дамиетты и Египта – который не придумал ничего лучшего, как применить строгие меры против схизматиков: греческое духовенство в своем большинстве бежало в Никею, где присоединилось к "оппозиции", которая сплотилась вокруг Феодора Ласкаря, продолжавшего борьбу с латинскими императорами. Вскоре и венецианец, Томмазо Морозини, избранный патриархом западноевропейскими канониками собора Св. Софии, заменившими греческое духовенство, изо всех сил стал противодействовать папе, стремившемуся к унии. И несмотря на это, в стенах церкви Св. Софии, ставшей кафедральным собором Константинополя, продолжали сосуществовать два ритуала – латинский и греческий, мелкое греческое духовенство в основном спокойно оставалось на своих местах, и даже специальный устав позволял монахам горы Афоса продолжать жизнь в молитвах и покаянии. Но все надежды на унию не имели будущего: объявление об унии двух Церквей на Лионском соборе в 1274 г., переговоры о возвращении греческой Церкви принесут свои плоды только двумя столетиями позже, в понтификат Евгения IV, на Флорентийском соборе в 1439 г., когда натиск ислама станет настолько угрожающим, что сам византийский император почувствует, правда, слишком поздно, необходимость в объединении христианского мира; но даже тогда далеко не все его подданные последуют за ним.

Напротив, крестовые походы привели к установлению отношений религиозного характера между Западом и завоеванным Востоком. Побратимство, которое в наше время связывает один город с другим, в XII в. объединяло церкви, о чем свидетельствует письмо епископа Вифлеемского Ансельма, направленное в Реймсское епископство (между 1132-1146 гг.):

"Из ваших писем мы узнали о вашем желании духовно соединиться со славной церковью Рождества Господа Нашего, и мы рады единению с вами, как братьями на молитве Св. Реймсской церкви. По вашему милосердному желанию мы решили, что ваши благочестивые посланцы примут участие в торжественном богослужении в Вифлеемской церкви. Тот прекрасный псалтырь, который вы нам прислали в дар, будет залогом этого святого единства".

Эти активные сношения между христианскими мирами Запада и Востока с самого начала сопровождались основанием церковных строений, о которых в нашей стране, равно как в Сирии и Палестине, сохранилась память. Видно, как во Франции сразу увеличилось количество церквей, посвященных Святому Гробу, начиная с таких базилик, как Неви-Сен-Сепулькр и заканчивая крошечными капеллами, как в Пейролле, в Провансе. Сам Петр Отшельник первым, вернувшись на Запад, ушел в монастырь Невмутье, построенный тогда около Уи и подчиненный церкви Святого Гроба.

Точно так же с приходом крестоносцев стали возводиться монастыри в Святой Земле: Готфрид Бульонский воздвиг в Иосафатской долине монастырь Святой Марии, который предназначался для прибывших с ним монахов, судя по всему клюнийцев. Сразу же были основаны монастыри на Сионской горе, в оливьерском саду, у Храма, и дальше, у Фаборской и Кармельской гор, и т. д. Цистерцианцы, активно развивавшиеся с середины XII в., основали в 1157 г. аббатство Бельмон к югу от Триполи, подчиненное аббатству Моримон в Бургундии и в следующем столетии построили клуатр Дафны в Афинах, цистерианский филиал бургундского монастыря в Беллево; основанный монастырь сразу же стал "Сен-Дени герцогов Афинских[16]", их усыпальницей. Некоторые из этих аббатств, особенно цистерцианцев, которые не замедлили утвердиться в Сирии и Палестине, добились разрешения на вооруженную охрану, что отчетливо характеризует ситуацию в областях, подвергавшихся внешней угрозе. Добавим, что археологические раскопки, ведущиеся в наше время, позволили вновь открыть религиозные строения, такие как кафедральный собор в Тире или огромный зал рыцарей – госпитальеров в Акре, скрытый до этого времени под землей.

Некоторые следы пребывания Церкви на востоке сохранились до нашего времени: например, бревиарий из церкви Святого Гроба, ныне хранящийся в музее Конде в Шантийи и особенно прекрасный требник оттуда же, сейчас находящийся в итальянской Барлотте; церковь Святого Гроба, среди прочих литургических праздников, ежегодно отмечала годовщину входа христиан в Иерусалим, 15 июля. В этот день процессия доходила до того участка стены, где прорвались первые бойцы и, в напоминание об этом событии, произносилась проповедь. Помимо прочего, взятие Иерусалима ознаменовалось возвращением реликвий Истинного Креста, вследствие чего литургический календарь пополнился торжествами, введенными, чтобы отпраздновать присылку или перенесение некоторых фрагментов этих святынь в западные церкви. Курьезная переписка между капитулом собора Парижской Богоматери и священником по имени Анцо, певчим церкви Святого Гроба в Иерусалиме, показывает, как парижские каноники стремились получить точные сведения о происхождении одного из фрагментов реликвии, который Анцо им выслал около 1108-1009 гг. В ответ на запрос Анцо объяснил, при каких обстоятельствах в Иерусалиме произошел раздел реликвии, чтобы ее легко скрыть в случае завоевания города сарацинами и как фрагменты были разосланы в разные города – центры патриархатов Антиохии, Эдессы, Александрии, Дамаска и т. д., так же как и в Константинополь, Кипр, Крит и т. д. Сама реликвия, посланная в Париж, принадлежала ранее одному царю Грузии: его вдова, ушедшая в монастырь, продала ее патриарху Иерусалима в голодные времена, чтобы помочь своей общине.

До наших времен сохранились, пройдя сквозь века, не только предметы, реликвии, хартии и манускрипты. Известно, например, что орден Святого Гроба, существующий и функционирующий в XX в., своими корнями уходит в латинский патриархат Иерусалима и что посреди различных превратностей судьбы он увековечил память о рыцарях, защищавших Святые места, и о канониках, окружавших патриарха, молившихся и выполнявших службы в Ротонде Гроба Господня и здании, возведенном крестоносцами. В 1336 г. несколько рыцарей вновь собрались после падения латинских королевств вокруг Святого Гроба, вверенного отныне заботам францисканцев. Гораздо позднее, в 1847 г., когда Пий IX вновь учредил латинский патриархат в Иерусалиме, он заодно реорганизовал орден Святого Гроба и установил для него новые статуты. В наше время орден состоит из рыцарей и дам, распределенных по национальным командорствам. В французское командорство входит четырнадцать областных представительств. Деятельность этого ордена ощущают 52 прихода и 40 школ, так же как и другие благотворительные заведения патриархата.

Еще более известен Мальтийский орден, единственный, кто, включая орден Святого Гроба в Иерусалиме, признан сегодня Святым престолом. Этот орден заслуживает того, чтобы о нем вспомнить, ибо его учредили, что очень характерно для этой эпохи, из насущной необходимости защищать Святую Землю. Военные ордена – тамплиеров и госпитальеров – обязаны своим рождением только спонтанной реакции нескольких христиан на проблемы, возникшие в Святой Земле: необходимость охранять паломников, заботиться о тех, кто болен и беден, и, конечно, защищать завоеванные Святые места. Так возник и стал распространяться один из самых удивительных институтов, какие когда-либо видел христианский мир и который пал точно так же, как и все остальное: застыв в прежнем виде, обремененный захваченными богатствами, не готовый на необходимые перемены.

Когда Геральд Тенк, средний рыцарь родом из Мартига, основал госпитальный дом Св. Иоанна в Иерусалиме (около 1080 г., – в любом случае перед первым крестовым походом), то предполагал сначала всего лишь помочь бедным паломникам, заболевшим в пути или же обнищавшим вследствие грабежей и поборов, жертвами которых они стали; позже Гуго де Пейен и его товарищи кучка шампанских и фламандских рыцарей (в самом начале – в 1118 г., их было восьмеро) – обеспокоенные опасностями, угрожавшими путникам на дорогах, особенно на отрезке между Яффой и Иерусалимом, поклялись посвятить свою жизнь сопровождению и охране передвигавшихся по маршрутам благочестивых людей. Но ни те ни другие не предвидели блистательного будущего своих проектов. Однако не прошло и десяти лет, как в 1128 г., на соборе в Труа уже вырисовывается образ тамплиера, воина-монаха, для которого сам Св. Бернард составил устав, порывающий со всем, что христианский мир знал до этого и возносящий рыцаря до уровня монашеского идеала. К рыцарю были предъявлены новые требования: воину, гордому своей силой, было предложено служить своим мечом слабым; более того, он должен был стать монахом с мечом на боку и копьем в руках, чтобы "служить Царю Небесному".

Тамплиеры и последовавшие их примеру госпитальеры присутствовали на монастырских службах, ежедневно читали молитвы, предписанные уставом, и следовали тройному каноническому обету – бедности, целомудрия и подчинения, сообразно евангельским заветам. Поскольку они посвятили жизнь защите церкви в Святой Земле, их устав предусматривал как физические тренировки, так и, например, заботу о лошадях. Но военная сторона не исключала строгих правил, тамплиеры должны были соблюдать посты, не только по пятницам и накануне праздников, как обычные христиане, но также в течение всего Рождественского поста, начиная со дня Св. Мартина (11 ноября) и заканчивая Рождеством, и весь великий пост, со среды до Пасхи. Устав запрещал тамплиерам вступать в битву, опередив шеренгу бойцов, распылять свои силы, например, охотясь: им было разрешено охотиться только на львов.

Справедливо, что жизнь этих монахов – воинов неоднократно изучалась (особенно современным ученым Марионом Мельвилем, посвятившим много работ исследованию роли тамплиеров в Святой Земле); ведь белый плащ тамплиеров с красным крестом, надетый поверх кольчуги, и черный или красный с белым крестом плащ госпитальеров можно было встретить в любом уголке Святой Земли и даже на Западе, откуда в ордена стекались дары и новобранцы, и это не говоря о других военных орденах, основанных по их подобию, как, например Тевтонский орден или орден Св. Иакова Меченосца, задачей которого было охранять дороги в Компостелу[17].

В 1131 г. в Реймсской епархии постановили ежегодно собирать пожертвования, дабы оказать помощь воинству тамплиеров, тогда как несколькими годами ранее было основано первое приорство госпитальеров в Европе (в Сен-Жилль-дю-Гард), в Провансе, недалеко от родины блаженного Геральда. Таково было скромное начало неисчислимых богатств, которое два ордена скопили как на Востоке, так и на Западе. Заметим, однако, что строительство и ремонт ими уже одних крепостей служат оправданием этих вольностей, ведь именно тамплиерам обязаны своим возникновением Шатель-Пелерен, Шатель-Блан, Тортоса, Бофор, и другие, менее значительные крепости, тогда как госпитальеры построили и укрепили Крак, Маргат, сеть фортификаций, особенно в областях Антиохии и Триполи.

Также хорошо известно, что ордена, филиалы которых были одновременно расположены в Европе и Святой Земле, охотно принимали денежные суммы от паломников, желавших перевести их за море, они выплачивались владельцам в командорствах Святой Земли по предъявлению расписки, что позволяло тем уберечь свои средства от превратностей во время транспортировки. Эта профессия банкиров, очень прибыльная, все же была довольно рискованной: нельзя было безнаказанно превратиться из рыцарей в администраторов. Именно из-за их богатств тамплиерам был нанесен смертельный удар в Европе, так же как из-за их духа независимости и последующего разложения им был нанесен смертельный удар в Святой Земле.

Во второй половине XII в. великого магистра тамплиеров Эда де Сент-Амана обвиняли в том, что он был "скверным человеком, надменным и дерзким, дышащим злобой, (который) не боялся ни Бога, и не уважал никого из людей". Его непосредственный преемник Жерар де Ридфор, один из тех, кто нес ответственность за разгром при Гаттине (после которого Саладин, по неизвестным причинам, даровал ему жизнь, приказав перебить остальных тамплиеров), снискал еще худшую репутацию. Но как после, так и до них, были великие магистры, достойные стать примером для подражания; добавим, воспользовавшись выражением Рене Груссэ, что "эти рыцари сумели достойно умереть" – ибо, несомненно, в день их поражения и падения последнего христианского города в Святой Земле (28 мая 1291 г.), тамплиеры проявили себя как нельзя лучше после упадка, настигшего их в XIII в., вновь обретя дух первых и героических лет своего существования.

Госпитальеры сумели остаться верными задаче, для выполнения которой их орден был учрежден, и никогда не прекращали свои миссии милосердия. До нас дошли сведения об их деятельности. В иерусалимском госпитале[18] не только лечили больных, но каждый день кормили около двух тысяч бедных и заботились о стариках; во всех заведениях госпитальеров этой эпохи было принято принимать больных как "хозяев дома", и санитарам из числа монахов был отдан приказ обращаться с хворыми людьми так, как если на их месте был бы сам Христос. До нас дошел анекдот, который свидетельствует о точном соблюдении этого предписания: рассказывали, что сам Саладин, пожелав лично проверить милосердную репутацию госпитальеров, переоделся в бедного паломника и попал в иерусалимский госпиталь; устроенный со всеми удобствами, он отказывался от всякой пищи, и, в ответ на торопливую просьбу указать ту еду, что ему была бы по нраву, заявил, что будет есть только бульон из ноги Мореля, коня великого магистра. Магистр, поставленный в известность об этой просьбе, скорбя в душе привел своего коня на бойню, чтобы выполнить желание больного. Тогда-то Саладин открыл свое истинное лицо и, простившись, отбыл, полный восхищения монахами.

Когда в XIV в. великий магистр Фульк де Вилларе завоевал Родос, то в первую очередь возвел на острове госпиталь; сохранился текст прекрасной "молитвы больных", которая каждый вечер звучала в главном зале, ныне превращенном в музей:

"Сеньоры больные, помолитесь за мир, чтобы Господь послал нам его с небес на землю.

Сеньоры больные, помолитесь за плоды земли, чтобы Господь увеличил их (число) так, что и ему службу сослужили и христиан поддержали.

И помолитесь за паломников, христианский люд в море и посуху, чтобы Господь им был поводырем и привел их спасенными телесно и духовно.

Сеньоры больные, (помолитесь) за вас и всех недужных, какие есть во всем мире их христианского рода, чтобы Владыка Наш даровал им такое здоровье, какое необходимо для их души и тела.

Сеньоры больные, помолитесь за души отцов и матерей ваших и всех христиан, которые перешли из этого мира в другой, чтобы Господь им даровал requiem sempitermam. Аминь".

V. Женщины

Привычный образ рыцаря, отправляющегося в крестовый поход, оставив жену одну в замке, где она в праздности убивает время, прядя шерсть – впрочем, дозволяя юному пажу себя утешить – пользовался наибольшим успехом в псевдо-романтической литературе и ее течениях, не говоря уже о пикантных подробностях, всплывающих то там, то здесь – самым типичным примером может послужить знаменитый "пояс целомудрия", который, по стойкой легенде, якобы до сих пор хранится в музее Клюни.

Действительность была совершенно иной. Конечно, не все бароны взяли с собой своих жен в крестовый поход, но многие поступили именно так, и, если хорошенько всмотреться, становится видно, как женщина в этих обстоятельствах во всем разделяла походную жизнь своего супруга. Ее роль в Святой Земле выходит на первый план, тем более что по феодальным кутюмам ибо еще не вспоминали знаменитый "салический закон", который вступил в силу только благодаря легистам в XIV в. – женщина могла наследовать своему мужу и, как следствие, встать во главе фьефа, или даже самого Иерусалимского королевства.

Известно, что поведение предводителей первого крестового похода не было одинаковым. Если Готфрид Бульонский выступил один в поход, то его брат Балдуин привел с собой жену англичанку, Годверу де Тони, – оба они с детьми стали заложниками в Венгрии по требованию короля Коломана, желавшего таким образом избежать возможных беспорядков при проходе крестоносцев.

Раймунд Сен-Жилльский поступил так же, и его жена, Эльвира Арагонская, происходившая из семьи испанских королей, разделила с ним превратности дороги и сражений, как и их сын Альфонс, умерший в походе; но вскоре в замке Мон-Пелерен у них родился новый сын, которого назвали Альфонс-Иордан, по месту рождения и в память о первом отпрыске.

Хронисты не скрывали, что женщины, оказавшись в тяжелой ситуации, как, например, во время осады Антиохии, были на высоте и проявляли активную деятельность, снабжая бойцов водой: "В тот день наши женщины были нам великой подмогой, принося питьевую воду нашим бойцам, и, не прекращая, подвигали на битву и оборону", – писал Аноним, историк первого крестового похода. Гораздо позже, во время осады Акры, которая также была решающим моментом в истории франкской Сирии, можно было увидеть женщин, засыпающих рвы, и в хронике Амбруаза рассказывается о героической смерти одной из них. Бароны, оставившие своих жен на Западе (как это сделали Роберт Фландрский и Стефан Блуасский), рассчитывали, что за время их отсутствия те будут управлять их фьефами; из письма последнего видно, что мысли о жене поддерживали Стефана во время тягот, которые испытала армия перед Антиохией, тогда как энергичная Адель Блуасская, вынужденная управлять обширными фьефами ее супруга, не теряла времени даром в его отсутствие.

Хотя женщины лишь в неполной мере привлекают внимание современных историков, их лица вырисовываются почти на каждой странице истории крестовых походов и заморских королевств. Можно было бы написать целое исследование о женщинах из народа, крестьянках или горожанках, разделявших в Святой Земле участь простых бойцов, иногда оседавших в Сирии и игравших рядом с мужем ту малоприметную, но важную роль, которую много позже будет суждено сыграть в США "жене пионера", за что американцы и возвели ей памятник в Мериленде. Присутствие такой женщины ощущается или, точнее, вырисовывается на страницах большинства текстов, но поскольку все записи о ней очень скудны, удовольствуемся лицами принцесс, которым хронисты уделили гораздо больше внимания.

Все они очень разные. Среди них встречаются амазонки: например, маркграфиня Ида Австрийская, известная красавица и закаленная спортсменка, которая, взяв крест наравне с баронами во время второго похода, в 1101 г., сопровождала Вельфа герцога Баварского. Ей суждено было войти в легенду: она пропала во время битвы при Гераклее, обернувшейся катастрофой для франкских войск, полностью уничтоженных, и рассказывали, будто она окончила жизнь в далеком гареме, родив будущего мусульманского героя Зенги, завоевателя Эдессы.

Были и совсем девочки, как маленькая принцесса Изабелла, дочь Жана де Бриенна, которой выпала злая доля стать женой человека, совершенно не способного понять ребенка, императора Фридриха II, сразу же после свадьбы реализовавшего мечту германских императоров, добавив к своей короне венец латинского королевства, грубо вырвав его из рук своего тестя (несмотря на свое обещание сохранить за тем пожизненное регентство).

Три года спустя Изабелла – ей не было и семнадцати лет – закончила свою жизнь, полную слез, тогда как ее муж император навлек на себя столь жуткую ненависть, что в течение некоторого времени борьба против имперцев заменила на Востоке битву против мусульман, к большой выгоде последних.

Скандальная хроника не пощадила Альенору Аквитанскую в Святой Земле. Жена Людовика VII, она со своими аквитанскими вассалами сопровождала мужа, когда, вняв призыву Бернарда Клервосского, он первым среди французских государей взял крест (1147 г.). Итак, Альенора встретилась в Сирии со своим дядей, красавцем Раймундом де Пуатье, ставшим князем Антиохийским по своему браку (в обстоятельствах как комедийных так и романтических) с наследницей этого княжества Констанцией Антиохийской. Возникло ли между Альенорой и ее юным, участвовавшим в ее детских играх, дядей чувство более глубокое, чем естественная радость от новой встречи? Историк Гильом Тирский на это определенно намекает. В любом случае, у Людовика появились подозрения, и по прошествии пятнадцати дней он почти силой увел Альенору с собой в Иерусалим.

Последствия этой ссоры были более чем губительны для похода, уже отмеченного жестокими сражениями во время прохода через Малую Азию: вместо того чтобы слушать советы Раймунда, стяжавшего большой опыт в Святой Земле и вроде бы желавшего атаковать Алеппо и его ужасного султана Нуреддина, Людовик упрямо настаивал на осаде Дамаска; но султаны Дамаска всегда ладили с франками и даже несколькими годами ранее заключили с ними союз, который мог бы быть возобновлен. Этот политический просчет усугубился губительной стратегией, в результате чего осада Дамаска плачевно провалилась. Людовик и Альенора пустились в обратный путь, оказавшийся довольно беспокойным: бури, похищение византийскими пиратами королевы, освобожденной благодаря смелой атаке сицилийских нормандцев. Их одиссея закончилась в Риме, где папа Евгений III, потрясенный их злоключениями, поспешил примирить обоих супругов на время. Но, как известно, вернувшись во Францию, они не замедлили расстаться, теперь уже навсегда, поскольку спустя два месяца после их развода Альенора повторно вышла замуж за герцога Нормандии и будущего короля Англии Генриха Плантагенета. Между тем до нее дошла весть о гибели Раймунда де Пуатье, убитого в сражении с атабеком Алеппо при Маарафе, чуть менее года спустя после прохода крестоносцев через Антиохию.

Но куда более драматической является история любви латинского императора Константинополя Роберта де Куртене, произошедшая спустя сто лет. Бароны сделали его своим предводителем в то время, как их завоевания подвергались сильной опасности со стороны наступавших греческих "оппозиционеров" во главе с Иоанном Ватакием и Феодором Ангелом. Но абсолютно безразличный к своим обязанностям, юный император был занят своей любовью к дочери артезианского рыцаря, погибшего в битве при Адрианополе, Балдуина де Невилля. Выведенные из себя бароны задумали ужасную месть: убили мать девушки, которую обвиняли в покровительстве встречам влюбленных и изуродовали саму виновную, отрезав ей нос. Роберту было суждено ненадолго пережить эту драму.

Рядом с роковыми женщинами находились женщины мужественные. Хватает примеров, когда ситуация была спасена благодаря женской храбрости. Наиболее известен случай с Маргаритой Прованской, женой Людовика Святого, вместе с ним пустившейся в его первый крестовый поход. В Дамьетте, где она родила через три дня, Маргарита узнала, что крестоносная армия потерпела поражение, король пленен, а город находится под угрозой захвата. Жуанвиль рассказывает, что она действовала с рассудительностью и энергией, свойственными ей по природе:

"Прежде чем родить, она приказал всем покинуть ее комнату, за исключением восьмидесятилетнего старика рыцаря (то был ее старый доверенный человек, спавший возле ее кровати), она склонилась перед ним и испросила у него милости; и рыцарь ей в том поклялся, и она ему сказала "Я прошу вас, ради верности, которой вы мне обязаны, если сарацины войдут в город, отрубите мне голову прежде, чем они меня схватят". И рыцарь ответил: "Знайте же, что я это обязательно свершу, ибо уже подумывал вас убить прежде, чем они нас схватят".

Однако это не все. Едва оправившись от родов, королева узнала, что итальянские, пизанские, генуэзские и другие купцы, пришедшие вслед за крестоносцами, собираются покинуть Дамьетту: Город вот-вот был бы брошен на произвол судьбы вместе с женщинами, стариками и больными; королева собрала предводителей купцов в своей комнате (встреча состоялась на следующий день после рождения маленького Жана-Тристана) и просила их проявить к ней сострадание- "И если это вам не по нраву, пожалейте это маленькое дитя, лежащее здесь, подождите, по крайней мере, пока я не встану с постели".

Но она обращалась к купцам, людям рассудительным: "Что мы можем сделать? Ведь мы умрем от голода в этом городе!" Тогда королева предложила реквизировать, за ее счет, всю провизию, находящуюся в городе и начать продовольственные раздачи. Благодаря этому итальянцы согласились остаться. Маргарита истратила триста шестьдесят тысяч ливров на эту закупку и наладила пайковую раздачу продовольствия, что позволило удержать Дамьетту, которую позднее обменяли на короля и его людей. Она покинула город только непосредственно перед сдачей и направилась в Акру, где и нашла своего мужа: они оба вели себя достойно своему положению в одинаково драматической ситуации, олицетворяя идеал Рыцаря и Дамы в средние века.

Однако не все женщины латинских королевств принадлежали к "крестоносцам". С самого начала своей длительной авантюры франкские рыцари выказали полное безразличие к тому, что мы сейчас называем "расовыми проблемами", охотно беря в жены уроженок страны, при условии, что те были христианками или соглашались принять христианскую веру. К 1180 г. в Палестине проживало около пяти тысяч воинов, многие из которых были женаты на местных жительницах, армянках или сарацинках; в результате в Иерусалиме было множество полукровок, говоривших на арабском языке.

Бароны первыми подали пример, и вот тому свидетельство – Балдуин дю Бург, двоюродный брат и наследник Балдуина Булонского, став графом Эдессы, женился на армянской княжне Морфии, дочери Гавриила, владельца Мелитены и являлся безупречным мужем, хотя его отношения с семьей жены в самом начале ознаменовались грубоватой шуткой, достойной попасть в лучшее из фаблио. Балдуин, желая добиться от тестя денег для оплаты своих войск, якобы убедил того, что он дал людям клятву обрить бороду, ежели платеж не произойдет. Гавриил, ошеломленный мыслью получить безбородого зятя, не колеблясь, передал Балдуину требуемую сумму, попросив, однако, в будущем быть более осторожным в принесении клятв.

Балдуин дю Бург лишь последовал примеру Балдуина Булонского, который после смерти своей жены Годверы. женился на армянке Арде. Правда, по истечении некоторого времени он развелся, обвинив жену в прелюбодеянии; возможно, у него действительно были основания для этого, так как его экс-жена, заключенная в монастыре Св. Анны Иерусалимской, не замедлила бежать в Константинополь, и вела в этом огромном городе беззаботную жизнь до конца своих дней. Тогда Балдуин, принявшись разыскивать богатую невесту, решил, что графиня Аделаида, регентша Сицилии, чей сын Рожер II уже достиг совершеннолетия, будет ему достойной партией. Он испросил ее руки, на что та, без сомнения, уже смирившаяся с мыслью о продолжительной вдовьей жизни, сразу же согласилась. В августе 1113 г. Аделаида прибыла в порт Акры с необычайной пышностью, отмеченной в анналах королевства: сидя на ковре, вышитом из золота, на галере, нос которой был украшен золотом и серебром; две триремы сопровождения везли ее арабскую гвардию, одетую во все белое, и позади них плыли семь кораблей с имуществом графини. Балдуин, ожидавший на берегу, чтобы не ударить в грязь лицом, разоделся в золото и пурпур, равно как и рыцари его свиты; сбруя на их конях была тех же цветов. Несмотря на такое многообещающее начало, брак продлился недолго, ибо папа, извещенный о произошедшем, стал энергично протестовать, обвинив Балдуина Булонского в двоеженстве – ведь его жена Арда еще не умерла, – и призвал его расстаться с графиней. Вынужденная подчиниться, Аделаида спустя четыре года после своего триумфального приезда отплыла в Сицилию.

Браки с местными уроженками также были многочисленны в истории латинской константинопольской империи столетие спустя. Известно, что даже Генрих, граф Эно, став императором, женился на дочери болгарского царя Бориля. Впоследствии императрицу болгарку обвинили в отравлении своего мужа, внезапно умершего в Салониках, когда ему еще не исполнилось и тридцати девяти лет; эта история вошла в греческий фольклор. Император Балдуин II превратил заключение брачных союзов в настоящую политику: он заключил союз с куманами, еще полукочевым народом, и во время торжественной церемонии, следуя обычаям этого народа, скрепил договор, пролив в кубок несколько капель своей крови, как и вожди степняков, отпив затем глоток из чаши; двое из его рыцарей Наржо де Туей и Гильом де Море взяли в жены дочерей двух вождей Жонаса и Зарония; девушки приняли христианство – куманы были еще язычниками – и заняли почетное место в императорском окружении. В свою очередь, один болгарский князь Слав женился на внебрачной дочери императора Генриха, что дало случай заключить между князьями соглашение.

Несколькими годами ранее, когда византийская столица пала под натиском франкских рыцарей, захватчики, проникнув в дворец Буколеон, приветствовали "множество наизнатнейших дам, которые укрылись в этом замке"; среди этих женщин была Агнесса, родная сестра Филиппа Августа, которая в возрасте 11 лет вышла замуж за императора Андроника. Робер де Клари рассказал об их встрече, сильно разочаровавшей его соотечественников:

"Тогда бароны пошли туда свидеться с нею, и приветствовали ее, и горячо обещали служить ей, а она оказала им весьма худой прием, и она не хотела разговаривать с ними, но она все же говорила с ними через толмача, а толмач сказал, что она ни слова не знает по-французски"[19].

Вдова Андроника была настолько ассимилирована в греческой среде, что вышла замуж за византийского феодала Феодора Врана. Усама поведал о еще более изумительном случае, как юная девушка франкского рода вышла замуж за мусульманина, правителя Табра. Но затем, хотя ее сын стал владетельным князем, она вернулась к франкам и сочеталась браком с одним из них.

Браки и семейное имущество сыграли решающую роль в истории Иерусалимского королевства – впрочем, как и во всем средневековом обществе: связь между разношерстными барониями зависела от кровных союзов так же или почти так же, как от самих феодальных отношений между вассалом и сеньором. Когда Понс Триполийский был осажден в Монферране, то король Фульк пришел ему на помощь именно под давлением своей жены – сестры Понса. Неоднократно случалось, что женщины требовали для себя регентства. Наследные кутюмы в каждой местности были разными. В Триполи женщина не могла рассчитывать на наследство, но зато ей уступали вдовью часть из родовых земель, которой она могла распоряжаться по своему усмотрению. Известно, что графиня Цецилия, поочередно выходившая замуж за Танкреда и Понса Триполийского, от своего имени подарила Мон-Пелерен. В XIII в. другой женщине, Плезанции Антиохийской десять лет пришлось быть регентшей на острове Кипре, заслужив репутацию, по словам Мартина Канальского, "самой храброй дамы в мире".

Однако, вероятно, что наиболее поразительной будет история регентства королевы Мелисанды, правившей в первые годы существования иерусалимского королевства. Именно ее регентство породило первую значительную распрю между франками латинского королевства – распрю, о которой арабские хронисты рассказывают с изумлением: "средь них (франков) такое не часто случается" писал Ибн-ал-Каланиси.

Мелисанда, дочь короля Балдуина II в детстве дружила с сыном одного крестоносца, Гуго де Пюизе, умершего в Святой Земле вместе со своей женой; этот юноша, также названный Гуго, получил воспитание в Апулии, и в шестнадцать лет прибыл в Святую Землю, чтобы потребовать себе во фьеф Яффу – наследство его отца. Именно тогда он появился в королевском дворе в Иерусалиме, где он встретил Мелисанду и вступил с ней в интимные отношения, которым не смог помешать даже брак этой дочери Балдуина с Фульком Анжуйским.

Тем не менее Гуго вступил в брак с графиней Эммой, старше его и вдовы барона Евстахия Гарнье, имевшей от первого мужа двух сыновей. Разногласия не замедлили возникнуть между этими людьми и их слишком юным отчимом. Один из них, Гарнье, однажды прилюдно обвинил Гуго в безнравственности и вызвал на поединок на мечах. В назначенный день Гуго, то ли струсив, то ли почувствовав свою вину, не явился. Все отшатнулись от него, и тогда рыцарь, не выдержав всеобщего порицания, совершил ошибку, которой не должен был делать: он направился в Аскалон (события разворачивались в 1132 г., когда Аскалон еще находился в руках мусульман) и просил помощи у египетского гарнизона этого города.

Обрадованные представившимся поводом мусульмане тотчас же начали опустошительные набеги на окрестности Яффы и Зарона. Поняв, что он натворил, Гуго, терзаемый угрызениями совести, пустился в обратный путь к Иерусалиму и бросился к ногам короля, умоляя о прощении.

Сам король Фульк никогда не прислушивался к обвинителям своего вассала; кроме того, будучи человеком мудрым, он опасался, что дело еще более усложнится и сарацины смогут извлечь пользу из разногласий баронов сторонников или противников Гуго. Он простил запутавшегося юношу и, по настоянию королевы, наказал его всего лишь тремя годами ссылки. Однако, когда Гуго покидал город, на него было совершено нападение, в результате которого он получил колотую рану, как думали смертельную (на самом деле, он выздоровел). Для короля это было опасным, ибо могли его заподозрить в намерении избавиться от молодого человека. Поэтому он, не мешкая, приказал схватить нападавшего, который, подвергнутый прилюдной пытке, поклялся, что действовал без сообщников.

Постепенно страсти утихли и, когда спустя несколько лет король Фульк скончался от падения с лошади (1143 г.), Мелисанда стала править от имени своего сына, будущего Балдуина III, которому тогда не исполнилось и тринадцати лет. Именно она принимала крестоносцев, прибывших на помощь королевству, и возглавляла знаменитую ассамблею, 24 июня 1148 г. в Акре одно из самых блистательных собраний того времени, ибо на нем присутствовали многие коронованные особы Европы, принявшие тогда крест. Там видели короля Франции Людовика VII, императора Конрада и его братьев, один из которых, Фридрих Швабский, был отцом будущего Фридриха Барбароссы, и, конечно, все прелаты и князья Святой Земли.

Среди крестоносцев был также Альфонс – Иордан – живое напоминание о первом крестовом походе – сын Раймунда Сен-Жилльского, некогда родившийся в Мон-Пелерен, в разгар осады Триполи. Он умер почти сразу после своего прибытия, и некоторое время ходил слух, что Раймунд Триполийский избавился от него, опасаясь, как бы он не потребовал свое наследство.

Годы шли, а Мелисанда настолько пристрастилась к власти, что не желала вообще ее терять. Ее сыну Балдуину III, достигшему двадцатидвухлетнего возраста, самому не терпелось взять правление в свои руки, но Мелисанда под любыми предлогами оттягивала его коронацию. Однажды – в Пасхальный вторник 1152 г. – Балдуин появился в церкви Святого Гроба Господня и приказал патриарху Иерусалимскому Фульхерию тотчас же приступать к церемонии коронования. Прелат был вынужден повиноваться, и Балдуин в одиночестве приняв помазание и корону, известил затем мать о происшедшем. Между ними произошла ссора, которая, впрочем, длилась недолго. Мелисанда, побежденная, ушла из политики, и некоторое время спустя Балдуин, пойдя навстречу желаниям своих подданных, ради интересов королевства женился на Феодоре, племяннице императора Мануила Комнина, устроив свадебные торжества на несколько дней.

Мы также видим лица женщин в эпизодах, бывших поворотными для истории латинских королевств. Прежде всего, это Констанция Антиохийская, из-за романтических грез которой антиохийское княжество досталось такому роковому персонажу, как Рено де Шатийон. Будучи уже двадцать лет как вдовой, она все это время отказывалась от предложенных ей блестящих партий. Хронист писал, что "княгиня слишком хорошо знала по себе, как скучно находиться во власти мужа, и как мало свободы оставлено даме, имеющей сеньора". Между прочими она отвергла Рожера Соррентского, родственника византийского императора, который с досады сделался монахом, и другому византийскому "кесарю" Андронику-Иоанну Комнину. К великому несчастью для Святой Земли, она внезапно влюбилась в простого рыцаря, младшего отпрыска в семье, уроженца Шатийон-сюр-Луен, нищего и находившегося на жаловании у короля, которого звали Рено. Однако, охваченная сомнениями, "она не захотела, – писал Гильом Тирский – объявить о своем выборе прежде чем сеньор король, чьей кузиной она была и под покровительством которого находилось княжество Антиохийское, не подтвердит его своей властью и своим согласием". Балдуин III в то время направился осаждать Аскалон. Рено поспешно проскакал расстояние, отделяющее Антиохию от Аскалона:

"Он доставил королю послание княгини, получил его согласие, вернулся в Антиохию и тотчас же женился на ней, вызвав удивление у многих людей, которые не могли понять, как женщина, столь изысканная, могущественная и знаменитая, вдова такого великого князя, снизошла до женитьбы на человеке, бывшем лишь простым рыцарем".

Из-за подобного же каприза Сибилла, сестра Балдуина Прокаженного, вышла замуж за юного пуатевинского сеньора, бывшего, как и Рено, младшим сыном в семье, не получившим никакого состояния. Сначала Сибилла была женой Гильома Монферратского, прозванного Длинным Мечом, который умер через несколько месяцев, оставив сына, родившегося уже после смерти отца маленького Балдуина, скончавшегося восьми лет от роду. Поскольку болезнь короля не оставляла никаких сомнений на то, что Палестине скоро придется искать другого защитника, всякий находившийся около Сибиллы, предлагал все возможные брачные варианты. Но она сама объявила, что нашла мужа по любви. К сожалению, Гвидо де Лузиньян, как бы обворожителен он ни был, совершенно не обладал качествами, необходимыми для правителя королевства, тем более в критических обстоятельствах, когда Святой Земле угрожал непоколебимый противник – Саладин. Балдуин Прокаженный был слишком болен, чтобы справиться с капризами своей сестры; он согласился на этот брак (1180 г.) и передал Гвидо де Луизиньяну "бальи" – регентство – над королевством. Но когда его зять тут же доказал свою бездарность (во время нашествия Саладина на Галилею в 1183 г.), король пересмотрел свое решение и завещал трон маленькому Балдуину, назначив при нем регентом графа Триполи Раймунда III. К несчастью, король умер два года спустя, и его последние распоряжения, как мы увидим, не были выполнены. Фактически, Гвидо де Лузиньян вместе с Рено де Шатийоном и патриархом Ираклием является главным виновником разгрома при Гаттине, утраты Иерусалима и большей части королевства.

После этого разгрома на сцену выходит младшая сестра Балдуина и Сибиллы – Изабелла. Одно время бароны надеялись передать ей корону, но она также выбрала себе мужа по любви, с которым была помолвлена в восемь лет, и сочеталась браком в одиннадцать: ее юный красавец муж Онфруа Торонтский происходил из рода, известного своими героическими деяниями в Святой Земле. Но из качеств своих предков он скорее унаследовал обширные культурные знания – на арабском Онфруа говорил как на своем родном языке и выполнял функции переводчика во время переговоров с Саладином, – чем беззаветную храбрость. В остальном же он был просто веселым мальчишкой. "Я видел этого юношу, он действительно очень красив", – писал про него арабский хронист. Бароны, собравшиеся в Наблусе, предложили ему принять корону, которую только что без их согласия присвоил в Иерусалиме супруг Сибиллы. Мучился ли Онфруа из-за соображений вассальной верности или же он попросту испугался предложенной ему роли? В любом случае он ночью тайно покинул Наблус, чтобы предстать перед Гвидо и Сибиллой, "подобно ребенку, пойманному с поличным", писали в хрониках.

Бароны не простили ему этой измены. После битвы при Гаттине, когда королевство более чем когда-либо нуждалось в защитнике, они заставили Изабеллу не только принять корону (ее сестра Сибилла умерла бездетной), но и развестись с Онфруа, ибо им нужен был "человек действия". И такой человек существовал: пьемонтский маркиз Конрад Монферратский, высадившийся в Тире в тот момент, когда город был уже готов капитулировать, и хладнокровно оборонивший его, за заслуги он потребовал сделать его сеньором города и известил короля Гвидо и королеву Сибиллу, "что покуда он жив, они не войдут туда". Про маркиза Монферратского шла молва, что он оставил жену на Западе (некоторые хронисты уточняли, что двух). С другой стороны, Изабелла, поставленная в известность об этом проекте, сопротивлялась изо всех сил: слишком любя своего прекрасного мужа, она и подумать не могла, чтобы расстаться с ним. Онфруа сам пожелал спорить с баронами. Тогда один из них, Ги Санлисский, сторонник маркиза Монферратского, "бросил перчатку", вызвав его на поединок; однако Онфруа не хватило духу принять вызов.

Изабелле оставалось только подчиниться требованиям государства Впоследствии папа, узнав об этом деле, яростно протестовал против подобного нарушения религиозных законов; но тем временем Конрад уже играл свадьбу с Изабеллой. В остальном же этому перевороту не было суждено завершиться успехом. Конрад уже готовился к коронации, когда вечером 28 апреля 1192 г., возвращаясь после ужина у епископа Бове по улочкам Тира, был атакован двумя мусульманами, которые совсем недавно, чтобы ввести его в заблуждение, согласились принять крещение. Один из них протянул Конраду записку, и пока ничего не подозревавший маркиз читал, другой заколол его. Эти мусульмане были членами ужасной исламской секты "ассасинов", фанатично преданные своему властелину, фигурировавшему в хрониках под именем Старца Горы, сделавшему политические убийства своей специальностью.

Таким образом, вновь на повестке дня стоял вопрос о наследовании Иерусалимского престола. Решение было неожиданно найдено в лице графа Генриха II Шампанского, только что прибывшего на восток. Правда, он не торопился стать королем столь уязвимого королевства: отправляясь в крестовый поход, он и не помышлял остаться навсегда в Святой Земле. Но, призванный защищать интересы христианского мира, он 5 мая 1192 г. в свою очередь стал мужем Изабеллы, к тому времени уже беременной от Конрада. Хроника Амбруаза уточняет, что сначала Генрих колебался, но сразу же передумал, увидев, "как она (Изабелла) потрясающе хороша и очаровательна". Поскольку Изабелла родила дочь Конрада, за Генрихом оставались все права на корону. Заметим, что он ее заслуживал, будучи настолько же мудрым во время мира, насколько отважным на войне. Неоднократно его действия позволяли восстановить порядок в королевстве, особенно когда в Акре высадилась группа германских крестоносцев, тут же поведших себя как на вражеской территории, выгоняя жителей, насилуя женщин. В городе после осады[20] и без того было неспокойно, вспыхивали постоянные распри между прежними владельцами, желавшими вернуть дома, и осаждавшими, которые размешались там, где хотели. Генрих Шампанский, укрыв женщин и детей за стенами резиденции госпитальеров, объявил, что намеревается призвать к оружию население. После этого предводители только что высадившихся крестоносцев поспешили разместить свои войска в пригородах.

Генрих также предусмотрительно возобновил отношения с "ассасинами", диссидентской силой внутри исламского мира, которые могли стать бесценными союзниками, равно как и опасными противниками, и также с киликийскими армянами Казалось, что для франкской Сирии наступила эра спокойствия (Саладин умер в 1193 г.), которую внезапно нарушил странный несчастный случай Генрих Шампанский выпал с балкона своего дворца в Акре на мостовую, разбив череп; его карлик Экарлат, видя, как он падает, напрасно пытался удержать его за одежду (1197 г.) Так Изабелла в третий раз стала вдовой. Ей исполнилось тогда тридцать пять лет.

В четвертый раз она уже не противилась женитьбе, зная, что обречена жить во имя государственных интересов. Судьба послала ей, как это ни забавно, родного брата Гвидо де Лузиньяна, Амори, который унаследовал от того в 1194 г. кипрское королевство Невозможно представить себе столь непохожих друг на друга братьев. Амори был одновременно осторожным политиком и умелым воином. В октябре 1197 г он отвоевал Бейрут у мусульман, заключив затем выгодный мир с султаном Меликом-аль-Адилом. На этом закончились супружеские авантюры Изабеллы.

Но, пожалуй, самые трогательные женские черты времен крестовых походов проступают не на страницах хроник Их мы видим на могильном камне – без сомнения, самом патетическом изваянии, которое сохранилось из скульптур XII в. Оно существует и в наше время в кордельерской церкви в Нанси – на нем изображены Гуго и Анна де Водемон, олицетворяющие "возвращение крестоносца". Видно, как стоят, тесно обнявшись, крестоносец в рубище и его жена. Эта скульптура напоминает об истории ожидания, продлившегося, если верить легенде, почти всю жизнь для Гуго де Водемона, содержавшегося в плену в Святой Земле на протяжении шестнадцати лет и прослывшего мертвым, и его жены Анны Лотарингской, упорно отвергавшей все попытки вновь выдать ее замуж. Однажды вернулся тот, кого не ждали именно этот момент изобразил скульптор на могиле, где спустя несколько лет были погребены рыцарь и дама, хранившие обоюдную верность всю свою жизнь.

VI. Семена и плевелы

В момент, когда участники похода бедноты пересекали центральную Европу, другие события разворачивались в Германии, которые иногда путают с теми, что отметили проход отрядов Петра Отшельника Эти события – оборотная сторона крестового похода. Главари банд, бывшие либо священниками сомнительной репутации, как некие Готшалк или Волькмар, либо разбойники сеньоры, как Эмих Лейнингенский, стяжавший известность своеобразного изгоя, собрали последователей, но прежде чем отправиться в дорогу, учинили омерзительный еврейский погром.

Проявления дикости начались в начале мая 1096 г , когда Эмих приказал убить в Шпейере двенадцать евреев и одну еврейку, однако резня была вовремя остановлена епископом города, взявшим евреев под свое покровительство и распорядившимся в наказание отрубить кисть тем убийцам, которых смогли задержать. Тот же Эмих, прибыв 18 мая в Вормс, начал атаку по всем правилам военного искусства на еврейский квартал и там перерезал более пятисот человек, епископ города протестовал, укрыв несчастных жертв в своем дворце, но Эмих силой ворвался туда. Та же сцена произошла в Майнце неделей позже. Епископ Ротхард собрал евреев в своем дворце за закрытыми дверями, которые опять же подверглись штурму этих безвестных бандитов, 1 июня кельнские евреи, узнав о их приближении, в панике бежали и расправа над ним длилась два дня, другие массовые убийства отмечены в Трире и Меце, где погибли двадцать два еврея. Одновременно в Праге банда Вольмара обрекла на смерть других евреев, несмотря на вмешательство епископа Космы, тогда как Готшалк проделывал то же в Регенсбурге.

Современники воспринимали это кровожадное отклонение от крестоносного рвения точно так же, как и мы сейчас: для хронистов того времени бандитские главари были "соломой, смешанной с сеном" Эккехард Аурский, хоть и поддерживавший своих соотечественников – немецких крестоносцев, назвал Готшалка "не истинным, а ложным служителем Господним", и Эмиха – "свирепым человеком, известным своими замашками тирана". Особенно живо возмущались церковные власти, как это сделал и Св. Бернард, узнавший о резне, произошедшей в тех же самых немецких городах.

В абсолютной неудаче этих банд, перебитых либо в Венгрии (Вольмар), либо на Балканах, либо вообще погибших глупейшим образом (отряды Эмиха охватила паника в тот момент, когда они шли по только что ими же наведенному мосту, что и послужило причиной их смерти), хронисты видели кару для всех, кто перед выступлением в поход участвовал в этих жутких бойнях. Забавно, но на протяжении всей истории крестовых походов немцы снискали дурную славу. Их первый поход начался с погромов, и, несмотря на все усилия, они занимали на Востоке лишь незначительное положение (один немецкий путешественник в своем повествовании с раздражением заметил, что он почти не слышал немецкого языка в латинских городах Палестины).

Путать эти кровожадные банды с крестовым походом бедноты было бы, если воспользоваться знаменитой фразой, "не преступлением – ошибкой". Мы видели, что отряды Петра Отшельника покинули Кельн в середине 1096 г., следовательно, они находились в Венгрии или на Балканах, к тому времени как в мае начались вышеупомянутые беспорядки. Добавим, что никто из современных этим событиям хронистов не допустил подобной путаницы: все они отличают людей, перебитых в границах христианского мира, в гибели которых видели кару за совершенные ими преступления и бесчинства, от товарищей Петра, павших "в языческой земле" от руки неверных.

Тем не менее, подобные бойни будут повторяться неоднократно и ничто не поражает так сильно в истории крестовых походов, как эта смесь благородства и зверства, присущая человеку этого времени. И в отвагу, и в кровожадность, во всяком случае, он вкладывал все свои силы, бароны – например, во время осады Иерусалима – со всем пылом участвовали как в резне, так и в актах благочестия, даже искуплении своих заблуждений. Раймунд Сен-Жилльский уходил из Маарры босиком, в одежде кающегося, но ведь именно его мирские амбиции отчасти были причиной разногласий между баронами, повлекших за собой задержку похода.

По поводу всей истории крестовых походов высказывались самые разные суждения, одинаково хорошо подкрепленные фактами. Некоторые историки упорствовали, представляя мусульман как воплощенную кротость, а крестоносцев как грубых дикарей, в то время как другие, наоборот, делали из первых кровожадных зверей, а вторых уподобляли витражным образам. И те и другие в изобилии находили в анналах крестоносцев и сарацин массовые убийства, чтобы лучше аргументировать свои диссертации. Можно даже расположить бойни мусульман и христиан в симметричном порядке, сравнить избиение простолюдинов Петра Отшельника с резней при взятии Иерусалима. Но история от этого ничего не выиграет.

Очевидно, однако, что избиения могут быть простительными в большей степени для мусульман, которые сделали "священную войну" признанным инструментом их религиозной пропаганды, чем для воинов, сражавшихся во имя креста. Но, конечно, среди них находились, если принять столь часто используемые проповедниками того времени евангельские выражения, "сорная трава и пшеница", "солома, смешанная с сеном". Иногда в одном и том же человеке совершенно неожиданным образом, как мы видели, сталкивались амбиции и благородство.

Быть может, самым удивительным примером такого страстного характера является Ричард Львиное Сердце, который во время осады Акры еще раз продемонстрировал свою невероятную отвагу (арабские хроники писали, что он возвращался с поля битвы весь утыканный стрелами "как еж иглами"), а также и способность к актам дикости, как кровавым, так и неожиданным: после сдачи города он единым махом приказал перерезать 20 августа 1191 г около трех тысяч пленников, поскольку, по его мнению, противник слишком медленно выполнял условия капитуляции. Саладин ответил тем же, приказав во время следующей кампании убивать всех франков, взятых в плен, что придало крестовому походу черты беспощадной войны, хотя до этого он, напротив, был отмечен почти братскими отношениями между франками и мусульманами, иногда способными нас удивить.

"Своеобразная дружба, – писал арабский хронист, – связывала два лагеря (во время осады Акры 1189-1191 гг ). Когда заканчивали сражаться, завязывалась беседа и долгие визиты заканчивались танцами или песнями в компании, час же спустя вновь начинался бой".

Вспышки же бесполезной жестокости почти всегда были деянием только что прибывших крестоносцев, не знакомых еще ни с уважением к противнику, ни со сдержанностью в бою, необходимой крестоносцам при их численном меньшинстве в Сирии. Без сомнения, самым характерным примером будет последний акт крестового похода и конец латинских королевств.

В 1291 г. франкское господство только чудом удерживалось на Востоке, где один город Акра продолжал сопротивляться натиску мамлюков. Двумя годами раньше гордый град Триполи, одно из самых процветавших латинских государств, был осажден армиями султана Калауна и взят штурмом 26 апреля 1289 г. Тогда развернулась ужасная бойня, о которой хронист Абу-ль-Фида повествует в следующих выражениях:

"Жители бросились к порту, но лишь немногие (из них) смогли отчалить; большинство же мужчин было убито, женщины и дети уведены в рабство. Когда закончили убивать, то срыли город до основания; около города был островок, где высилась церковь Св. Фомы. Там и укрылась огромная толпа. Мусульмане кинулись в море на лошадях или же добрались до острова вплавь. Все люди, кто там укрылся, были перерезаны. Я сам некоторое время находился на этом островке и нашел его заваленным разлагавшимися телами; было невозможно пребывать там из-за зловония".

Потеря Триполи при таких обстоятельствах заставила Запад оцепенеть от ужаса. Два года спустя банда крестоносцев, почти полностью состоявшая из итальянцев, высадилась в Акре, но сразу же помощь, которую они могли оказать, была сведена на нет глупейшим актом дикости, в тех обстоятельствах ставшим абсолютно неполитичным. Эти крестоносцы, сгоравшие от желания вступить в бой набросились на мусульман, которые имели обыкновение посещать рынки Акры и без повода перебили их: "Когда эти люди были в Акре, – писал Жерар Монреальский, – перемирие, которое король заключил с султаном, хорошо поддерживалось обеими сторонами, и бедные простые сарацины вошли в Акру и принесли на продажу свое добро, как они уже делали. Волею Дьявола, который охотно изыскивает дурные дела среди добрых людей, произошло так, что эти крестоносцы, которые прибыли, чтобы творить добро и ради своей души, на помощь городу Акре, способствовали его уничтожению, ибо они промчались по земле Акры и предали мечу всех бедных крестьян, которые несли на продажу в Акру свое добро, пшеницу и прочие вещи, и которые были сарацинами из обнесенных изгородями хижин Акры; и точно так же убили многих сирийцев, которые носили бороды, и которых убили за их бороды, принимая за сарацин; каковое дело было очень скверным поступком, и это стало причиной взятия Акры сарацинами, как вы услышите"[21].