- Возвращаюсь к нашим мужественным и благородным охотникам, Кит...

Я знал, что это за охотники, и потому не очень удивился, когда через несколько месяцев прочел в "Таймс", что Филип Лоуэлл должен предстать перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности и что вызывают его туда для выяснения фактов, сообщенных Комиссии Лестером Террадой, Террада, говорилось в "Таймс", назвал Лоуэлла одним из советников Рузвельта, который ратовал за оказание помощи китайским коммунистам. Появление такого сообщения в печати было уже началом скандала. Террада заявил, что дал показания против Лоуэлла только для того, чтобы защитить своего друга от его же собственного безрассудства, и что он хочет спасти Лоуэлла, пока связь с китайскими коммунистами не погубила его.

- Нет, не может быть! - простонал я, когда прочел об этом.

Не прошло и недели, как мужественная попытка Террады спасти друга от его же собственного безрассудства превратилась в беспощадное обличение, причем Террада припомнил все, что он узнал о Пипе за десять лет их дружбы, не упуская ни малейшей детали, подтверждавшей его отрицательное отношение к американской системе, - например, то, что он восхищался Барром; Террада всякий раз подчеркивал, что Пип всегда выступал против того, что составляет самую основу американского общества, и это шаг за шагом привело его, советника Рузвельта по Китаю, к предательству коренных интересов Соединенных Штатов Америки.

Материал, конечно, был сенсационный, а Террада наконец-то выступил в роли, о которой давно мечтал. Он был великолепен - роскошная шевелюра, могучий торс, необычное имя; когда он употреблял такие высокие, громкие слова, как "республика", "демократия", "государство", "заговор", они звучали как-то по-особому. Надеяться Пипу было не на что. Я думаю, он это прекрасно понимал. Однако он не сложил оружия. Он ни в чем не признался, только говорил, что Америка 1950 года слишком полагается на свою великую, уходящую корнями в историю демократию, которой прикрывают свою продажную сущность люди, стремящиеся втянуть Соединенные Штаты в бессмысленную войну в Юго-Восточной Азии. Однако этот дар Пипа понимать настоящее и предвидеть будущее только глубже затянул его в трясину, которую подготовил для него Террада. Положение Пипа все ухудшалось. И в конце концов слушание дела свелось к смертельному поединку между Пипом и Террадой. И Пип этот поединок проиграл, к тому же судьба, видно, решила его добить, и вскоре стало известно, что Джуди ушла от него и суд лишил Пипа отцовских прав.

- Знаешь, по-моему, она совсем сошла с ума, - сказала мне моя жена Эйлин. Она очень хорошо относилась к Пипу, как почти все женщины. Он внушал им доверие.

Затем последовал еще один удар. Когда Комиссия покончила с Пипом, в газетах появилось объявление, что Джуди вышла замуж за Терраду, и это, несомненно, доконало Пипа. "Патриоты" дважды избили его на улицах Вашингтона, и две больницы отказали ему в первой помощи. Тогда-то он и уехал в Европу, вероятно, через Мексику. Он не был сломлен, но выглядел растерянным, постаревшим, настороженным, хотя у него была все та же открытая улыбка и мягкая учтивость манер.

Первые два года в Париже ему жилось очень тяжко, но он не утратил природной способности анализировать и предвидеть, к тому же он был хорошим репортером, и постепенно американские газеты начали печатать его материалы под вымышленным именем. В конце концов он стал кое-что зарабатывать и уже мог существовать как бедный изгнанник. К счастью, в эти черные дни рядом с ним оказался близкий человек - молодая француженка по имени Моника Дрейфус. Это была умная, волевая девушка, невысокая, стройная, с мягкими кошачьими движениями. Она обладала достаточным умом и физической силой, чтобы защитить Пипа от всех, кто приближался к нему с дурными намерениями, и готова была оказать ему любую поддержку. Именно Моника поддерживала его в те часы, когда ему хотелось смириться со всем и исчезнуть с лица земли. Пип начал пить - то немного, то довольно основательно, и тогда Моника говорила ему, что не собирается терпеть эту нелепую американскую привычку пить от отчаяния.

- Все это мы видим в кино, - говорила она. - Но если ты хочешь, чтобы я была с тобой, пей, только когда ты счастлив, а не когда тебе плохо. В противном случае я запрещаю тебе пить.

Моника была из породы решительных наседок и своим громким голосом и галльской логикой заставляла умолкнуть Пипа. Тем не менее он продолжал пить, и, мне кажется, именно алкоголь спасал его в течение первых двух лет пребывания в Париже, когда он особенно остро ощущал безвыходность своего положения, - алкоголь и Моника, которая заботилась о нем до тех пор, пока он сам не начал заботиться о себе. В последнее время к Пипу стала понемногу возвращаться прежняя вера в Америку (о надеждах я не говорю), которую он так любил. Потому-то мне и хотелось сначала убедиться, что встреча с Террадой на Кап-Ферра не отбросит все назад. Итак, я решил прежде посоветоваться с Моникой, узнать ее мнение на этот счет.

Моника с Пипом только что вернулись, веселые и радостные, из Ниццы, куда они ездили на нашем маленьком "рено". Они купили дешевые бамбуковые палки для удочек, нейлоновые лески с поплавками и уйму морских червей, которые были аккуратно завернуты во влажные газеты. Мы очень весело пообедали, всем было так легко и радостно, что я вновь усомнился, имею ли я право нарушить все это.

- Не говори им ничего, - сказала мне моя рассудительная супруга. - Им так хорошо, не надо портить...

Но я знал, что в мире существует нечто более важное, чем удовольствие от рыбной ловли, и более необходимое этим двум людям. Я отозвал Монику в сторону и рассказал ей о предложении Доры Делорм. Моника сразу сникла, точно ее ударили молотком. В первое мгновение она ничего не сказала, но потом в ярости набросилась на меня:

- Почему вы спрашиваете об этом меня? Почему не обратились к нему?

- Потому что я думал и о вас тоже, - растерялся я.

- Обо мне никто не думает, - с горечью сказала она: Моника редко себя жалела.

Она отдавала Пипу все, что имела, а он ей - лишь половину себя. Они так и не поженились, - не знаю почему, но мне кажется, что у Пипа оставалась какая-то призрачная надежда, будто он не мог до конца поверить, что Джуди оставила его.

- Ну ладно, - мрачно сказала Моника, подумав немного. - Пусть поступает как хочет.

- Значит, вы не будете его отговаривать?

- Конечно нет. Только дайте ему сначала съездить на рыбалку, а потом уж скажете.

По-моему, ей даже хотелось, чтобы Пип, наконец, встретился с Террадой и Джуди - пусть навсегда покончит с ними, тогда и из ее отношений с Пипом исчезнет половинчатость и им легче будет наладить жизнь.

С рыбной ловли они вернулись за полночь, и когда все остальные отправились спать, мы с Пипом уселись в кухне распить бутылку английского сидра, которую он привез с собой из Парижа. Тут я и сказал ему, что Террада и Джуди вместе с его сыном (теперь ему было уже десять лет) специально приехали к Доре Делорм, чтобы повидаться с ним.

У него не перехватило дыхания, и на лице не отразилось никаких признаков волнения. Просто он долго и печально смотрел на пустую бутылку из-под сидра, потом спокойно сказал:

- Я знал, что рано или поздно это случится.

- Совершенно не обязательно, - возразил я. - Ты можешь сказать "нет" и все.

Но Пип не слышал меня.

- Как ты думаешь, зачем он хочет меня видеть? - спросил он.

Я тоже ломал себе над этим голову.

- Бог его знает, - ответил я.

- Уж не хочет ли он отречься от своих обвинений и помочь мне вернуть мое доброе имя и надлежащее место в обществе? - с язвительной усмешкой спросил он.

Но мне кажется, в глубине души он на это надеялся. Что же касалось Джуди...

- Ну что ж, - медленно произнес он. - Это может быть любопытно. - И пошел к себе наверх, но потом вернулся - я как раз запирал гараж - и сказал: - При одном условии. Кит. - Видно, он успел переговорить с Моникой. - Вы с Эйлин должны присутствовать при разговоре, и Моника тоже.

- Господи, это зачем?

Пип передернул плечами.

- Мне так будет легче.

Однако я догадался, что это предложила Моника, она хотела, чтобы при разговоре присутствовало как можно больше свидетелей. Моника собиралась драться, но волновалась.

Заволновалась и Эйлин, когда я рассказал ей, что Пип согласился встретиться с Террадой.

- Если они задумали какую-нибудь гадость, я превращу жизнь Доры Делорм в кромешный ад. Я доведу ее до того, что она совершит какое-нибудь преступление и ее вышлют из Франции.

Вот до чего была накалена атмосфера, тем не менее назавтра я все-таки условился с Дорой, что мы придем к ней обедать в пятницу, двенадцатого июля; я предупредил ее, что весь разговор от начала до конца должен происходить в нашем присутствии.

- Террада будет против, Кит, - сказала она. - Да и Джуди тоже.

- Они иначе не согласны, - сказал я.

- Ладно, бог с вами, - ответила она. - Тогда в пятницу я куплю морского окуня покрупнее и приготовлю его под грибным соусом.

Теперь я чувствовал себя более уверенно, потому что хозяевами положения были мы. Но никто не принял в расчет Джуди. В пятницу утром, когда мы завтракали под большим лавровым деревом, мы услышали, как возле нашего дома остановилась машина и тут же уехала. Потом на дорожке показалась Джуди - ведя за руку сына, она решительным шагом направлялась к нам. Она тоже сильно изменилась - как-то высохла и стала похожа на мышку. Но в том, что Джуди шла по дорожке, сквозила решимость, словно она поставила перед собой цель и была твердо намерена ее добиться. Наверное, ей пришлось собрать все свое мужество, чтобы явиться сюда, и сейчас, как видно, оно готово было ей изменить.

- Здравствуй, Кит, - волнуясь, сказала она мне, как будто хотела, чтобы я помог ей разрядить напряжение, как уже сделал однажды. - Здравствуй, Пип, - обратилась она к Пипу.

Наступил неловкий момент; они явно не знали, следует ли им поцеловаться, или обменяться рукопожатием, или вообще ничего не делать. Они выбрали последнее.

- Поздоровайся со своим отцом, - сказала Джуди, наклоняясь к мальчику, который никак не хотел отпустить ее руку.

Это прозвучало настолько нелепо и беспомощно, - а тут еще мальчик отказался выполнить ее просьбу, - что я вмешался и, чтобы заполнить паузу, представил Монику Дрейфус. Тут все засуетились, побежали за стульями, после чего Эйлин предложила Джуди кофе.

- Я не люблю кофе со сливками, - сказала Джуди, - но чашечку выпью.

Зачем она приехала? Все мы задавали себе один и тот же вопрос. Мне было жаль Пипа, который вежливо расспрашивал ее о здоровье и делах, стараясь не выдать волнения от встречи с сыном. Мальчик льнул к матери, и она раздраженно сказала ему (хотя потом перед ним извинилась):

- Не липни, Лестер. Сядь на стул.

Я понял, что нужно оставить их одних. Эйлин под каким-то предлогом ушла на кухню, Моника же явно решила сидеть до конца. Но как только я встал, Пип в страхе остановил меня:

- Останься, Кит.

- Я хотела поговорить с тобой наедине, Пип, - сказала Джуди.

- Нет! - сильно волнуясь, воскликнул Пип. - Это не совсем удобно.

- Но...

Моника не выдержала. Она вскочила со стула и бросилась в дом. Заметив, что я хочу последовать за ней, Пип сказал:

- Если ты уйдешь, Кит, я тоже уйду.

- Ну что ж, нет так нет, - с горечью сказала Джуди. - Переживем. Просто я хотела, чтобы ты знал, Пип, что Лестер должен сказать тебе очень важную вещь, и я хотела просить тебя быть к нему... великодушным.

- Великодушным? - Я почувствовал, как натянулись все его нервы. Великодушным - в чем?

- Пожалуйста, постарайся понять его, - сказала Джуди. - Это все, о чем я прошу.

Пип громко и неестественно рассмеялся.

- Ну хотя бы поговори с ним наедине, - умоляла она.

Пип отрицательно покачал головой.

- На такой риск я не могу пойти, - сказал он.

Она слегка передернула плечами, как будто от боли или отчаяния. В этот момент вернулась Моника, и Джуди ничего не оставалось, как уехать.

- Ты не отвезешь меня? - спросила она Пипа.

Моника выпрямилась.

- Нет!

- Ну, пожалуйста...

- У него нет паспорта, нет визы на проживание во Франции и нет водительских прав, - не без удовольствия сообщила ей Моника. - Если полиция задержит его, как вы думаете, что произойдет?

Джуди закусила свою бледную нижнюю губу, и тогда я сказал, что отвезу ее. За всю дорогу она не проронила ни слова и, лишь выйдя из машины, сказала с горечью, как будто Пип не оправдал ее ожиданий:

- Он изменился, правда? Очень жаль.

Я уехал, не отважившись что-либо сказать ей.

Не помню, как мы провели остаток дня, помню только, что все ужасно обрадовались, когда наконец наступил вечер и в половине восьмого, придав себе наиболее приличествующий случаю вид, мы сели в наш "рено" и отправились к Доре. Мы так крепко держали себя в узде, что когда Пип и Террада в конце концов оказались лицом к лицу, сцена эта произвела на нас впечатление жалкой и пошлой развязки тяжелой драмы.

- Здравствуй, Пип, - громко и сердечно произнес Террада.

- Здравствуй, Лестер, - ответил Пип.

Я чуть не рассмеялся, глядя, как они обмениваются вялым рукопожатием. Дора, которая была в этом спектакле режиссером, обняла их за плечи и торжественно проговорила:

- Ну, слава богу!

Слава богу - за что?

Террада превратился в огромного, неповоротливого толстяка. Лицо его было все в складках, пухлые пальцы напоминали сосиски. Несмотря на мятую рубашку, он производил впечатление человека, имеющего большой вес в политических кругах. Его уверенность поразила меня; я по наивности ожидал, что он смутится, встретившись со своей жертвой лицом к лицу.

Но смущения не было и в помине: он окружил себя такой толстой, прочной стеной, что сквозь нее ничто не могло проникнуть. Его беспокойные глаза, казалось, никого не видели; он не говорил, а вещал, обращаясь в пространство, будто там ловили каждое его слово. Он грузно опустился на стул, заполнив его своей массой, и с глубокомысленным видом принялся рассуждать о европейской политике, генерале де Голле, о германской проблеме, об американском флоте в Средиземном море - и все это у него оказывалось вывернутым наизнанку.

Неужели этим разговором все и кончится?

Наверное, Террада ждал возможности остаться с Пипом наедине. Но сам ничего предпринимать не собирался, видимо, надеясь, что об этом позаботится Пип. Пип же сидел и молчал. Правда, Дора время от времени пыталась втянуть его в разговор, но он отшучивался и снова замолкал.

Тогда Джуди привела сына; он подошел к Терраде и прислонился к его колену. Террада обнял мальчика своей огромной, толстой рукой, даже не взглянув на него, и продолжал разглагольствовать. Я посмотрел на Пипа. Но он сидел, вытянув ноги и поигрывая стаканом вина на своем животе, и смотрел в потолок.

- Словом, нездоровая сложилась обстановка, - заключил Террада. Он говорил о положении в Италии.

Я же отнес эти слова к обстановке в гостиной у Доры, к отношениям между отцами и сыном.

К счастью, в этот момент Дорина кухарка мадам Лотта пригласила всех к столу.

- Сначала два первых блюда, - сказала Дора, когда мы уселись, - а потом мой любимый морской окунь. Вот такой... - Она широко развела руки, показывая размеры рыбы.

Морского окуня начинают обычно готовить за десять минут до подачи на стол, пока едят суп. Мы почти справились с первыми двумя блюдами, как вдруг появилась мадам Лотта и спросила у хозяйки, где рыба.

- Я оставила ее на леднике возле кухни, - сказала Дора.

- Ее там нет, - ответила Лотта.

- Проклятые кошки! - воскликнула Дора.

- Кошка ее не могла стащить: рыба слишком большая, - сказала мадам Лотта.

- Значит, это была кошка в человечьем облике, - отрезала Дора.

Должно быть, кто-то из местных жителей, проходя через сад, прихватил с собой рыбу. Ситуация была настолько нелепой, что лед взаимного недоверия как-то сам собой растопился и все шумно заговорили, высказывая различные предположения о пропаже. Какая-никакая, но все же это была беседа.

Тем не менее той атмосферы, которая необходима для откровенного разговора, так и не возникло. В лучшем случае нашу встречу можно было счесть началом установления спокойных отношений. Когда мы стали собираться домой, Дора объявила, что хочет устроить завтра один из своих "кошмарных" пикников. Она приглядела одно местечко где-то на полпути к Монте-Карло.

- Там вокруг сплошные кактусы! - прокричала она вслед нашей машине.

К тому времени, когда мы прибыли на пикник, Моника уже едва разговаривала с Пипом, словно ища спасения во враждебности. Семейство Террады оказалось более сильным противником, чем она предполагала. Пока все мы носили подушки и картонки с едой, напитками и посудой вниз по крутому склону к прелестной тихой бухте, Моника взяла рыболовные принадлежности и угрюмо уселась на камне. Вскоре к ней присоединился Пип и стал болтать со мной, Эйлин и Джуди.

- Что это такое? - вдруг спросил мальчик у Пипа, указывая на проезжавший мимо водный велосипед.

Пип вздрогнул, удивленный тем, что мальчик впервые обратился к нему.