Руки его покоились на одеяле, голова была приподнята. Сад благоухал, какието птицы сонно попискивали среди ветвей. Сердце переворачивалось от жалости, когда я глядела на этого сильного и молодого мужчину, страдающего от бездействия в такие дни. Не скрою, он был мне симпатичен, и я ловила себя на мысли, что все реже вспоминаю своего милого Строганова.

Тут я должна сделать маленькое отступление. С первой минуты, как поручик Пряхин появился в нашем семействе, я стала замечать, что в моем присутствии интонации его бодрого офицерского голоса становились мягче и вкрадчивей. Меня это не удивляло, так как я встречала не раз подобные же проявления мгновенной симпатии к себе со стороны многих. В этом не было ничего странного, а тем более предосудительного, потому что любой нормальный мужчина, встретившись с красивой молодой особой, должен неминуемо проявить свою приязнь взглядом, жестом, особыми интонациями, и все это совершается непроизвольно, по прихоти природы. Некоторые дамы, склонные к ханжеству, испытывая удовольствие от подобных знаков внимания, объясняют их обычной мужской распущенностью. Вздор. Никто не приносил мне зла, и я с тайной радостью вспоминаю нынче былых моих вздыхателей и обожателей. Конечно, некоторые из них запомнились едва, столь мимолетными были их ко мне претензии... Ну что ж, так решала за нас судьба, и сетования в адрес ее бесполезны. Для меня главным всегда было начало, эти робкие или, наоборот, бурные проявления восторга передо мной, когда кружилась голова, стучало сердце у меня, возносимой на пьедестал. И вот я стала замечать это в Пряхине, как, впрочем, и в Тимоше, что вызывало во мне ответные порывы, тайные фантазии, которые я должна была, по своему положению, сдерживать и обнаруживать не сразу.

- Фонтан, возле которого устроен наш младший друг, - прошептал он с шутливой укоризной, - лучше моего. - И засмеялся.

- Побойтесь Бога, - произнесла я едва слышно, - мы накануне гибели мира, а вы о чем?.. Эта война, пожар, разбойники, и мы в этой оранжерее!.. Да он ведь совсем мальчик... - Он поцеловал мне руку. - Ваши претензии чрезмерны, - это я произнесла совершенно ледяным тоном, но разглядела, как он улыбался.

Я оставила его, хотя он не хотел выпустить мою руку. Тимоша крепко спал. Последние два дня, несмотря на переезд и суровые обстоятельства, здоровье его улучшилось, видимо, мясные бульоны, прописанные доктором, оказали свое благотворное воздействие. Я поправила на нем одеяло и решила заглянуть к господину Мендеру. Постель его была пуста, а сам он сидел в белом садовом кресле, вытянув ноги, закинув руки за голову. Черный сюртук растворялся в полутьме.

- Господин Мендер, - сказала я, - я пришла пожелать вам спокойной ночи. Отчего же вы не спите?

- Ах, дорогая, - воскликнул он шепотом, - представьте, я думал о вас! С тех пор как вы появились в нашем доме, моя жизнь начала, как это ни странно, утрачивать свою обреченную сущность. Кто надоумил вас прийти в наш дом? Уж не ангел ли вы, ниспосланный нам небесами?.. Клянусь, если бы не эта чудовищная ситуация, я не преминул бы припасть к вашим ногам. Боюсь, что теперь это может выглядеть ненатурально. Я думал о том, что если выживу, вернусь в Линц и напишу оттуда вам письмо, состоящее из одних высокопарностей!..

Это уже начинало походить на безумие. Они все посходили с ума. Запах удушливой гари, надвигающийся огонь, канун гибели совсем расстроили их воображение. В такой обстановке мы обмякаем, делаемся податливей, теряем способность к сопротивлению. Мы летим на спасительный свет, а оказывается, это вечная тьма... Так думала я, а надо мной склонялись тяжелые ветви смоковниц и кипарисов, и ночные цветы благоухали, чтото горячее и живое шевелилось в зеленой гуще... Уж не одни ли мы на всем белом свете?

Я попросила его лечь и заснуть. Он послушно улегся, и я отправилась к себе в беседку в надежде, что утро прояснит нашу жизнь. Прямо в одежде упала я на постель и тотчас же уснула. Не знаю, сколько времени длился мой сон. Чтото заставило меня открыть глаза. Прямо передо мной у самого входа в беседку темнел силуэт мужчины.

- Луиза, не пугайтесь, это я, - сказал поручик, - сна нет, ничего не могу с собой поделать... Вы только не пугайтесь... - И горячей ладонью он провел по моей руке. - Бог свел нас в этом райском саду, - прошептал он, наклоняясь ниже, - я бессилен против судьбы...

- Что вы делаете? - едва слышно проговорила я, отстраняя его от себя. Вы всех разбудите... Ступайте к себе!..

Он опустился на колени. Я слышала, как он тяжело дышит, и поняла, что он невменяем, и приготовилась защищаться, ибо безумие безумием, а моя репутация в глазах моих друзей должна быть чистой и безукоризненной.

- Мой дядя, - совершенно отчетливо произнес Тимоша неподалеку, - при всей своей доброте большой фантазер. Эта выдумка с обедом - просто игра от беспомощности и отчаяния.

Мы с поручиком замерли, словно воры в засаде.

- Может быть, - сказал в ответ господин Мендер, - но это в дни войны создало ему нелестную репутацию. Он мог придумать чтонибудь более подходящее моменту...

Я оттолкнула поручика от себя, что стоило мне немалых усилий, и знаками показала, чтобы удалился. Я слышала, как он отправился к себе. Затем прозвучал голос Тимоши:

- Вам тоже не спится?

- Да, - сказал поручик, - ходил, изучал этот райский сад.

- Ну, если вы можете ходить по саду, - сказал Тимоша жестко, - то уж на коня сесть и подавно?

В этот момент чтото заскрежетало, дверь в оранжерею распахнулась, сразу напомнив, что этот сад не бесконечен, и в тусклом свете китайских фонариков перед нами предстал французский солдат с ружьем в одной руке и с корзинкой в другой.

- Есть здесь ктонибудь? - спросил он хрипло. Господин Мендер возник перед ним и сказал на французском, с трудом подбирая слова:

- Здесь я. Франц Мендер. Вы пришли за мной?

Солдат с удивлением оглядел его.

- Да на черта ты мне сдался! - сказал он добродушно. - Я пришел за сапогами. Видишь, от моих почти ничего не осталось, а победителю нельзя ходить босым.

- У меня нет сапог, - сказал господин Мендер.

- А на тебе что? - спросил солдат.

- Это мои сапоги, - сказал австриец.

- Ну вот и снимай, - ответил француз, - надеюсь, они мне подойдут. Как ты думаешь?

- Как вам не стыдно! - сказала я, выходя вперед. - Вы позорите армию! Вы грабитель!..

Он не удивился, увидев меня, лишь отмахнулся, протянул руку к сапогам и сказал:

- Стыдно, не стыдно. Что за слова? Разве я виноват, что мне обещали в Москве теплую квартиру, довольство и полный отдых! Вы местные жители, вам есть где взять, а мне?

- Могли бы и вовсе не приходить сюда! - заявил Тимоша.

- Ах, сколько вас тут! - сказал солдат спокойно. - Когда ты, дитя, получишь приказ, попробуй отвертеться... Я бы купил эти чертовы сапоги, проворчал он, - да у меня нет ваших чертовых денег, а ваши чертовы лавки все разграблены...

Господин Мендер молча разулся. Солдат натянул оба сапога, притопнул.

- В самый раз, - сказал он. - Теперь другое дело.

Он хлопнул гувернера по плечу и направился к дверям. Уже выходя, он сказал:

- Вы думаете, что сюда огонь не придет? Ошибаетесь. Поджигателей очень много, сколько их ни расстреливают, а пламя сильнее... - И ушел.

Босой господин Мендер стоял на зеленой травке. Рядом валялось два рваных французских сапога.

- Оказывается, - рассмеялся гувернер, - и в райские сады заходят грабители.

- Знаете, господин Мендер, - сказал поручик, - если бы я был вместо вас, я застрелил бы этого солдата.

- Это неблагородно, - насмешливо возразил Тимоша, - убивать человека, который зашел переобуться.

Милый мальчик, он начинал пикироваться с поручиком, я это замечала. Может быть, он стал невольным свидетелем ночной сцены в беседке? Тем не менее нужно было думать о завтрашнем дне. Я дождалась утра, закуталась в шаль и, так как найти дрожки было совершенно невозможно, отправилась пешком в наше прежнее жилье, чтобы раздобыть сапоги господину Мендеру и взять коечто из необходимых вещей. Было солнечное утро, но дул резкий, холодный ветер. Я вышла из дому и тотчас ощутила запах гари. Все тот же назойливый, липкий, отвратительный запах гибели стал моим спутником. Басманная была благополучна, но за ее пределами ужасающее зрелище открылось моему взору: Москва горела. Под солнечными лучами потрескивало белесое пламя, дымились черные развалины, и худая старая лошадь, обезумев, скакала по бульварам. Когда я выходила из дому, госпожа Вурс, напутствуя меня, просила дождаться солнца, так как на свету меньше опасности быть ограбленной.

Трудно передать, чего мне стоила эта прогулка среди сплошного огня и обломков. Жар опалял мое лицо, копоть покрывала одежду. Некого просить о помощи. Лишь к полудню добралась я до Поварской. Двигаться по ней было еще труднее, так как она узка и языки пламени с той и другой стороны сливались над моей головой в гудящую огненную крышу. Несколько раз силы изменяли мне, и я уже подумывала воротиться обратно, потому что напрасность моего предприятия с каждым шагом становилась очевиднее. Господь милосердный, какую непомерную тяжесть возложил ты на мои хрупкие плечи за такой короткий срок! Так думала я, терзаясь сомнениями, теряя последнее мужество.

И вот, когда ноги мои уже отказывались держать меня, я, к великой радости, увидела наконец наш дом, целый и невредимый, хотя вокруг все уже было неузнаваемо. Я поняла, что мольба моя услышана, и, наверное, сознание этого помогло мне не упасть на мостовую. Я отворила двери и вошла. Ах, это было уже не прежнее, знакомое, благополучное наше жилье - все внутри было перевернуто, многочисленные французские офицеры населяли его. Наши слуги, оставшиеся здесь, прислуживали им и довольно сытно кормили из наших же запасов. Онито и рассказали мне, что дом пытались ограбить пьяные солдаты, но офицеры, облюбовавшие его себе под жилье, прекратили разбой. Офицеры были приятно поражены, увидев меня, и вовсе не придавали значения моему закопченному виду, были со мной любезны, хором уговаривали меня остаться и даже обещали свое покровительство. Но я решительно отказалась. Как ни пыталась я быть великодушной и снисходительной, как ни старались они расписать всевозможные прелести житья под их защитой, для меня они оставались вражескими офицерами. Кроме того, здравый смысл подсказывал мне, что и этот каменный дом не вечен в этом царстве огня. Слуги вручили мне конверт с письмом для Тимоши, какимто чудом долетевший из деревни.

- Проклятые поджигатели, - сказал один из офицеров, - они превратили в развалины такой прекрасный город!

- Отчего же вы не боретесь с пожаром? - спросила я.

- Видите ли, сударыня, - ответил другой, - они позаботились вывезти из Москвы все приспособления для тушения пожаров. Мы бессильны...

Я позвала слуг и велела им приготовить дрожки, но не тутто было. Они объяснили мне, что все наши лошади, за исключением одной, старой и беспомощной, реквизированы для армии. Тогда я распорядилась запрячь эту единственную, чтобы иметь возможность хоть чтонибудь увезти с собой. Однако спустя некоторое время выяснилось, что и эта последняя не может мне служить, ибо совсем плоха и не способна не то что тянуть дрожки, но даже передвигаться. Что было делать? Я не вправе была распоряжаться слугами. Один из офицеров вызвался проводить меня, но я отказалась с независимым видом, о чем впоследствии очень сожалела. Я собрала в узелок коечто из самого необходимого, нашла сапоги господину Мендеру и заторопилась обратно, чтобы сегодня же с помощью своих мужчин обязательно найти какуюнибудь телегу и перевезти побольше нужных вещей и съестных припасов. Время уже клонилось к вечеру, когда я, разбитая и голодная (там мне было не до еды), собралась покинуть этот дом.

Внезапно я заметила свою прелестную меховую шубку, сшитую из легких и теплых шкурок какогото знаменитого сибирского зверька. Мне трудно объяснить, почему в последнюю минуту я решила нести ее с собой, может быть, мысль о том, что она необычайно легка, завладела моим лихорадочным сознанием, а может быть, чтото другое, во всяком случае, я перекинула ее через руку, словно путь мой лежал лишь до кареты, и, не задумываясь о последствиях, отправилась в обратный путь.

Пожар продолжался с еще большим рвением. Было светло, как днем. Мне стало попадаться множество французских солдат и какихто грязных бродяг, которые несли награбленное. Создавалось впечатление, что Москва предназначена под грабежи. Занятые своими делами, они не обращали на меня никакого внимания. Я видела, как из горящей лавки выносили целые штуки сукна и шелка, как из другой вытащили громадные бутыли с вином и тут же принялись с жадностью поглощать содержимое. Французы и бродяги трудились совместно, и это было самым страшным.

Чего только не натерпелась я в своем путешествии по горящей Москве. За мною погнался пьяный мужик и пытался, страшно ругаясь, вырвать из моих рук узел с нашими вещами. Вот где я вспомнила офицера, предлагавшего быть моим провожатым. Мужик почти преуспел в своей подлости, как я ни кричала и ни отбивалась, но, на мое счастье, откудато вырвалась свора грязных собак и набросилась на разбойника, что позволило мне спастись. Множество бездомных псов рыскали по Москве в те дни, и, видимо, это была одна из тех стай, но ее ярость, к счастью, оборотилась не на меня.

Уже видно было начало Басманной, но мои мытарства продолжались. Какието два наголо бритых разбойника возникли передо мной, а о том, что это были они, можно было судить по хладнокровию, с каким они меня остановили. Я поняла, что сопротивление бесполезно, что жизнь дороже всех благ мира, а тем более этой шубки и этого ничтожного узелка, и я протянула им эти предметы, а сама приготовилась бежать, если их притязания пойдут дальше. Но и на сей раз провидение оказалось ко мне милостивым, и, словно видение из какойто невероятной восточной сказки, возник меж нами прекрасный французский офицер, одного бравого вида которого было достаточно, чтобы грабители исчезли. Он так любезно предложил проводить меня, а я так была измучена, что не только не отказала ему, а, напротив, разлилась в благодарности. Он шел рядом со мной, неся в руках злополучную шубку и узелок. Наконец мы вступили на Басманную, и я с радостью убедилась, что пожар ее не коснулся и наше новое жилье пребывает в прежнем своем благополучии.

- Давно ли вы здесь живете? - спросил он. - Приятно встретить соотечественницу в этом аду.

- Да, я живу здесь шесть лет, - ответила я, - и привыкла к этой стране, и мне горько сознавать, что мои соотечественники - причина этого кошмара.

- О нет, мадам, - сказал он, - Москву подожгли не мы.

Мы достигли голицынского дворца, и я собралась было распрощаться с ним и поблагодарить его.

- Одну минутку, мадам, - сказал мой спаситель и направился прочь, одну минутку...

- Куда же вы?! - крикнула я, но он уже исчез с узелком и шубкой.

Я проплакала довольно долго, прислонившись к холодным стенам дворца. Я молила Бога, чтобы хоть письмо, сохранившееся у меня, не было вестником несчастья. Затем осушила слезы и сказала себе: "Успокойся, Луиза, дорогая, это просто спектакль, и у тебя в нем роль, все кончится хорошо, главное - не забывать текст, играть натурально, но умирать не всерьез".

Мои друзья встретили меня криками радости. Пока я отсутствовала, они очень переживали, что поддались моим уговорам и отпустили меня одну. Мне же казалось, что я побывала в какомто ином, незнакомом мире, где царили жестокость и холод, где жили ужасные подобия людей, лишенные добросердечия, свободные от морали и совершенно слепые. И вот теперь из этого ада, оглушившего меня, я попала на чудесный остров, поросший густой зеленью, переполненный поющими птицами, дарующий благодатное тепло и добрые надежды. Надо было видеть обращенные на меня черные глаза Тимоти, сверкающие радостью, еще не успевшее освободиться от недавних тревог лицо господина Мендера и сдержанную улыбку моего ночного искусителя... Ах, я давно простила его! Мне хотелось, чтобы он восхищался моим поступком. Зла я не помнила нельзя позволять своим страстям оборачиваться неприязнью в такие дни. Как приятно было снова стоять на твердой земле, дыша ароматом сказочных полночных цветов!

- Не показалась ли я вам явившейся из преисподней? - спросила я, приведя себя в порядок.

- Бог ты мой, - сказал поручик Пряхин, - даже вышедшая из пепла, вы были бы прекрасны!

- Трудные обстоятельства, - многозначительно заметил господин Мендер, возвышают людей. Изпод пепла, которым вы были покрыты, пробивалось сияние.

Я рассмеялась, с горечью вспомнив свое путешествие, ибо картины, виденные мной, не совсем соответствовали возвышенным представлениям ученого австрийца.

Покуда мы беседовали, наслаждаясь радостью свидания, Тимоша, приблизив к себе свечу, читал полученное письмо. Вдруг он опустил голову и разрыдался. Мы кинулись к нему. Это было письмо из деревни, написанное горничной, и когда мы с ним ознакомились, райский сад померк и мерзкий запах гари пересилил благоухание цветов.

Их благородию

Тимофею Михайловичу Игнатьеву

на Поварской в доме генерала Опочинина.

Любезный сударь Тимоша, гореmo какое у нас в Липеньках, потому что дяденьку вашего третьего дни французы убили насмерть.

Гуляла я по парку возле беседки с красным зонтиком Софьи Алексанны, матушки вашей. Вдруг услыхала- по дороге кони скачут прямо к нам в ворота. Офицер ихний и два драгуна. Подъехали ко мне. Я перепужалась, вся обмерла, думаю - застрелят. Офицер говорит мне поихнему, мол, кто я такая буду? Я ему тоже поихнему, спасибо покойнице Софье Алексанне, мол, кто я есть, до них не касается, а чего им надо? Он тут рассердился на мой ответ, коня на меня наводит и говорит своим драгунам, мол, видали такую дуру, она, мол, никак в толк не возьмет, что война, и отвечать, мол, надо все как есть. А я в коня зонтиком уперлась и не подпускаю, а драгуны смеются. А тут вдруг вижу, по аллее сам барин торопятся с палкой и в простой своей, как всегда, поддевке, а за ними - наш Кузьма. А офицер увидел барина и говорит драгунам, мол, интересно, как эта хромая обезьяна будет отвечать. А барин услыхали и говорят: это я, мол, хромая обезьяна! И тут они навалились все, задрожали, достали изпод полы пистолет и стрельнули в офицера. И этот хам французский с конято и повалился. Я сильно так закричала, а драгун саблей дяденьку ударили, опосля офицера снова к седлу привязали и поскакали. Я Кузьме закричала, мол, что ж ты, Кузьма, али ты не солдат? Беги за ружьем! Да наполеонов уж и след простыл. Мы к барину кинулися, а они уже холодные. Они, Тимоша, как чуяли, вольную мне дали, и теперя я с ей, с вольной этой, как с пустой торбой. Куда я с ей? Барин покойный, дяденька ваш, царствие ему небесное, меня любили, и отмечали, и баловали, а нонче кому я нужна с волей своей постылой? Барина мы похоронили, барыня губинская госпожа Волкова Варвара Степанна приезжали, у нас цельный день были опосля похорон, все барина толстую тетрадь читали и плакали очень сильно, а опосля уехали и мне говорят, мол, я, Ариша, тетрадку эту с собой увезу, для Тимоши сберегу, там, мол, все про меня написано. Так что, Тимофей Михайлыч, осиротели мы теперича, и только тебе дай бог целым остаться. А я буду ждать тебя, сокол наш ясный, буду за гнездом твоим глядеть, а встретишь тех драгунов или других каких, про бедного свово дяденьку вспомни.

Целую тебя в обе щечки и остаюся верная слуга вашего благородия

Арина Баташова.

Тимоша плакал, господин Мендер, бледный как смерть, молча и неподвижно, закрыв глаза, сидел в белом садовом кресле.

Сад благоухал еще попрежнему, однако запах гари становился все ощутимее. Слуги причитали на своей половине, поручик Пряхин направился к ним, и я решила, что он пошел их утихомиривать, однако он вернулся, пробыв там довольно долго, и я ахнула, увидев его: передо мной стоял почти незнакомый мужик с маленьким узелком в одной руке и с палкой в другой.

- Я ухожу, - сказал он с раздражением, - это невыносимо! Москва сгорела - и я осиротел! Я лишился матери... Мне опостылел этот сад... Тень генерала Опочинина стоит передо мной... Я постараюсь выбраться из Москвы... Французы, - сказал он, обращаясь ко мне, - попили нашей крови, а немцы с ними заодно, - сказал он, оборотившись к господину Мендеру, - теперь не пропущу ни одного драгуна, бог ты мой, каждый драгун - убийца! - Он произносил свою речь на одной ноте, будто сам не был драгуном, и при этом казался очень красивым, и мне захотелось обнять его на прощание, как обнимают героев. - Ваш император, - продолжал он, глядя на меня в упор, безумец, паршивый корсиканец, а ваш дядя, - оборотился он к Тимоше, оказался жалким уездным слюнтяем и подпевалой узурпатора... когда отечество, истекающее кровью... обед с шампанским... бог ты мой, разговоры с драгуном!.. - Слезы текли по его лицу, он задыхался.

- Опомнитесь, сударь, - спокойно сказал Тимоша, - но я этого не забуду, да и вы поймите, что за вами долг!

Я сделала шаг к поручику, чтобы прервать его оскорбительную, неподвластную уже ему речь, но он резко повернулся и выбежал из оранжереи. Все молчали.

Утром явилась испуганная госпожа Вурс и сообщила нам, что пожар добрался и до Басманной. Правда, горят какието деревянные сараи в самом начале улицы, но осенний ветер раскидывает тучи искр во все стороны, и нужно ожидать худшего. Мы торопливо позавтракали у них во флигеле, тревожное молчание сопровождало нашу трапезу. Я заметила, что чем отчаяннее положение, в которое я попадаю, тем больше сил и решимости обнаруживается во мне. Вот тут я и поняла, что нужно действовать, а не сидеть сложа руки. Я горько пожалела, что не раздобыла в тот день экипаж и не смогла перевезти сюда необходимые вещи, и, наконец, я, видимо, была излишне щепетильной, не решившись приказать слугам сопровождать меня: мы могли бы многое унести из дому и теперь не были бы на краю пропасти, ибо запасы съестного подходили к концу, а там ими пользовались вражеские офицеры, да и уцелел ли наш дом, трудно было представить... Я сказала Мендеру, что снова отправлюсь туда, подыму всех слуг, что наше легкомыслие может обойтись нам дорого.

- Я с вами! - сказал Тимоша, подымаясь от стола. - Я здоров. Вас нельзя отпускать одну...

Тут я почемуто обратила внимание на его руки - вовсе не худенькие, а сильные, с широкими запястьями, да и сам он был высок, хотя несколько сутулился...

- Нет, нет, - решительно сказал господин Мендер, - пойду я один. Не спорьте, милая Луиза. Я знаю слуг, я смогу приказать им. Вы думаете, я беспомощный и жалкий австрийский гувернер? Нет, сударыня, я офицер и сумею за себя постоять, тем более... - тут он опустил голову, - что я уже обнаружен и прятаться мне незачем...

- Как обнаружены?! - воскликнула я.

- Вы думаете, тот солдат французский приходил за сапогами? - сказал гувернер с грустью. - О нет, он приходил, чтобы удостовериться, что я здесь... Видимо, время еще не настало призывать меня к ответу, и я могу совершенно безнаказанно ходить по Москве... - Он решительно поднялся.

- Погодите, - сказала я с отчаянием, - вы не ошиблись? Вам могло показаться...

- Дорогая моя, - сказал он, - с вашей милой наивностью легко принять соглядатая за обыкновенного мародера, но у меня зоркий глаз.

Он был так решителен и говорил с такой строгой грустью, что я уступила как ученица.

Он ушел, а мы с Тимошей отправились в райские места, которые, как оказалось, тоже подвержены бурям. По пути туда он обнял меня за плечи, его сильная рука согревала меня и успокаивала, и, когда я опустилась в белое садовое кресло, он продолжал обнимать меня. Я была такой маленькой рядом с ним, такой беспомощной! Мне так хотелось расплакаться, прижавшись к нему. Он утешал меня, милый мальчик, а я почемуто вдруг представила его в военной форме. Мундир, несомненно, был ему к лицу, но что же дальше? Черные бархатные его глаза на бледном лице, сильная рука, державшая поводья, золото эполет, змейка аксельбанта - все то, чему мы поклоняемся неустанно, но для чего людям эти пышные, эти высокопарные и многозначительные одеяния? Для того, чтобы пленять наши сердца? Наивное предположение. Значит, для того, чтобы соответствовать своим видом громогласной победе? А если поражение? Ведь все равно при поражении это превращается в рубище... Уж не для славного ль конца? Чтобы лежать на поле брани в этих приличествующих твоему избранничеству одеждах и не походить на грязного разбойника, растерзанного толпой?..

Он тихо поцеловал меня в щеку. Мне следовало бы невеселой шуткой придать этому поцелую оттенок участия, но сил не было.

- Ах, Тимоша, Тимоша, - сказала я, глотая слезы, - чем кончится эта кровавая история? Неужели нам отныне не суждено заниматься обычными делами?..

- Я так счастлив, что вы с нами! - воскликнул он с обычной своей восторженностью. - Вы знаете, Луиза, я вычитал в одной иронической книге, что война насылается на того, кто тщательно готовится к защите.

- Вы верите в афоризмы? - спросила я.

- Конечно нет, - сказал он, - разве можно отнести это к какимнибудь несчастным американским дикарям, на которых напали вооруженные европейцы?

- Конечно, конечно, - сказала я. - Но ведь они тоже украшают себя перьями и красками, ах, Тимоша!

Господин Мендер вернулся только к вечеру с пустыми руками. На нем лица не было. Он тяжело уселся в свое белое кресло, и я поняла, что случилось самое худшее.

- Представьте себе, - сказал он отрешенно, - ваши предположения оправдались - наш дом сгорел.

- Неужели весь?! - удивился Тимоша.

- О, стены целы, - странно засмеялся господин Мендер, - но остального ничего нет: ни вражеских офицеров, которых я так боялся, ни слуг, ни наших вещей... - Он постариковски покачал головой. - Я так боялся встречи с французами, и они во множестве попадались мне на пути туда и обратно, но никому из них не было до меня никакого дела. Видимо, произошло чтото серьезное... Да, Кремль горит, и император Бонапарт его покинул... На моих глазах разбойники убили какогото человека... Не может быть, чтобы французы обо мне забыли...

Его туманные намеки, загадочность, которою он время от времени окружал себя, - все это показалось мне не очень своевременным, и всетаки я нашла в себе силы, чтобы сказать им по возможности бодро:

- Ну что ж, будем принимать жизнь такою, какая она есть. Наши сетования бессильны чтолибо изменить. - И мне показалось, что это говорю не я, а какаято незнакомая, сильная, терпеливая женщина, вдоволь повидавшая на своем веку.

Конечно, двадцать четыре года - это уже далеко не юность, но и не такой зрелый возраст, когда тобой руководит внушительный житейский опыт. Что я могла, имея на руках двух беззащитных людей, один из которых почти мальчик, а другой на грани безумия? Мы жили в совершенно чужом мире. Та Москва, где я имела всё и была если не обожаема многочисленными своими почитателями, то уж могла рассчитывать на их признательность и тепло, та Москва не существовала. Я ощутила себя сильной, способной приспосабливаться к жестоким условиям, и это поддерживало меня. В нашем сказочном саду птицы теперь не умолкали и ночью, потому что отвратительный запах гари не давал им покоя. Я уже знала, что творится за нашими стеклянными стенами. Даже такое громадное сооружение, каким был дворец князя Голицына, не казалось больше недоступным. Пламя проникало всюду, а грабители и подавно. Съестных припасов уже почти не оставалось.