Павел и так глаз оторвать не мог и боковым зрением отмечал, что за соседними столиками мужчины волнуются, а протискивающиеся мимо оглядываются, рискуя уронить с подноса свой законный гамбургер или стаканчик с апельсиновым соком.

- В общем, давай лучше мною не заниматься, - подытожила Лиза свою речь. - Ты меня пригласил, чтобы получить информацию, - вот и задавай вопросы по существу. А то я как-то не очень понимаю, чем именно ты интересуешься. Убили-то не напарницу мою, а жену Станишевского...

- Хочешь сказать, что красивым девушкам ловчить не приходится? Не уверен, - Павел никак не мог отстать от задевшей его неизвестно почему темы. - Впрочем, ладно, ты права, я и сам не понимаю, какая тут связь одна утонула, другую через несколько дней прямо в лифте режут. Но что-то есть, я чувствую. А ты?

- Бывают совпадения, - неуверенно произнесла Лиза, - Хотя считается, что ничего случайного не происходит. В то воскресенье все как-то совпало, все не к добру. Мирка злилась, что директор один на острова укатил, её с собой не взял. Сначала все на мази было, его с женой пригласили на конференцию по развитию экзотического туризма, как раз по нашей тематике. В международных паспортах штамп о браке не ставят, так что Юрочка наш расхрабрился, принялся любовницу в качестве супруги оформлять, но что-то заело в последний момент. Мира дома осталась... А то бы...

Лиза примолкла, задумалась, отвернулась, предоставив Паше любоваться её точеным профилем.

- Ну а дальше? Злая она была после его отъезда, говоришь? И что-то совпало в тот выходной - что именно?

- Да, а тут как раз муж её начал возникать.

- Бывший муж?

- Бывший в Израиле давным-давно. А Борис - ныне действующий. Да не таращи ты глаза - они между собой договорились. Мирка его достала: Борька второй год безработный, у него специальность - сдохнешь! - патентовед. А во всем мире патентная система другая, не советская. И он пообещал Мирке не мешать, раз уж ей с директором засветило. Мира с Борей - сладкая парочка, она б его не забыла. Юрий-свет Анатольич встрял между ними, как - ну не знаю, как кто. Встрял, одним словом...

- Допустим, - в голосе следователя проступило недоверие, и Лиза насторожилась. - А в чем совпадение-то?

- А в том, что как раз я со своим расплевалась, собрала вещички - и к маме в Удельную. Пришла на работу в разобранном виде, расстроенная, все Мирке рассказала. А она - давай, я вас помирю, мы с Борисом приедем, Григория с собой прихватим. Пикничок устроим на озере - жара, помнишь, стояла несусветная. Уговорила. В непринужденной, дескать, обстановке все покажется в другом свете... Словом, была идея нас с Гришей мирить. А что вышло? Ужас...

- А надо было мирить? - осторожно спросил Павел, - Я, между прочим, и не догадывался, что ты замужем. Кольцо не носишь...

- А Гриша мне и не муж вовсе - бой-френд, чтобы приличнее прозвучало. Мы вместе почти год прожили, квартиру снимали на Тверской. Вернее, он снимал, - Лиза старалась быть предельно честной, и Паша это оценил, хотя слушать такие подробности было ему неприятно, - И учебу мою оплачивал. Сам курсы подобрал - недалеко от дома, английский и испанский. Хотел, чтобы я в его бизнес вошла, он аргентинским мясом торгует. И нечего ухмыляться бизнес как бизнес. С одной стороны милиция ваша жмет, с другой рэкетиры...

- Лизок, - хмуро попросил Пальников, - Не растекайся мыслью - при чем тут милиция и рэкетиры? Что произошло в воскресенье на озере?

- Сразу скажу, чего не произошло: не помирились мы с Гришей. Не договорились ни о чем. Он к жене вернулся - и все дела. А пикник получился нормальный. Прикатили они на гришкином "мерседесе", понавезли пива, закусок. Помидоры и огурцы на станции купили. Бутылка "абсолюта" была - вот её бы не надо. Борька напился, да и Мирка хороша была...

- Какого цвета "мерседес"? - скорее по привычке спросил Паша и услышав, что черный, задал следующий вопрос: - Как все же утонула Мира Дорфман, кто где в это время находился?

Озеро это между Малаховкой и Удельной Паша Пальников знал отлично, бывал там не раз. Длинное, узкое, расстояние между берегами невелико, дно чистое, песчаное, насчет глубины точно он не знал. Может, где посередине и глубоко, но в жаркий день на обоих берегах народу, что мух на липучке, и лодки снуют во всех направлениях. Это уметь надо утонуть в таком месте. Тонут, однако, довольно часто - пьяные, как правило.

- Она что, плавать не умела или поддала крепко? И почему не вытащили? Людное такое место...

Он представил себе: черный "мерседес" метрах в ста от берега, под деревьями, ближе там не подъедешь, берег изрыт мелкими овражками. Небольшая, но теплая компания - таких немало, конечно, было в тот жаркий день у воды. Бутылка "абсолюта" на четверых - нет, на троих, тот, что за рулем вряд ли пил. Разве что пиво - но если закуска хорошая, это нормально, не страшно... Выпили, закусили, поговорили...

- Нет, она плавала неплохо. И выпила не особенно. Это все Борька. Начал её попрекать любовником: что, мол, за чужой славой гоняешься да за чужими деньгами, возомнила о себе, размечталась, а на себя-то глянь... В этом роде, пообиднее старался задеть.

- Они же договорились!

- Трезвые договорились, а тут Борис вдруг разошелся. Они вдвоем водку прикончили, я только пиво, Гриша вовсе не пил. Борька вообще-то неплохой парень и Мирку любит. Потом знаешь как бился, плакал, казнился, что виноват. Врачи со скорой ему укол сделали - мы его успокоить не могли с Гришей. Мы и сами-то...

Картина, нарисованная воображением старшего следователя, приобретала все более четкие контуры. Одна супружеская пара повздорила. Вторая - Лиза с Григорием - забралась в машину ("Чего нам их слушать, пусть сами разбираются"), там удобнее обсудить собственные проблемы, а, может, решили помириться самым старым и самым верным способом. Хотя люди кругом, вряд ли, - подумал Паша, иcпытывая отчетливо неприятное чувство, - Ревную, что ли? Да не так уж она мне и нравится, эта Лиза, больно самоуверенна...

- Окна в машине открыли, чтобы ветерок, - как бы отвечая на невысказанные его сомнения, сказала Лиза. "Ну с открытыми-то окнами не пообнимаешься" - успокоился Павел.

Итак, они сидели в машине с открытыми окнами и разговаривали... Вторая пара продолжала шумно выяснять отношения. Поэтому Лиза не удивилась, увидев, что Мира бежит стремглав к берегу, а Борис за ней, с криком: "Миранда, не дури, вернись сейчас же, я кому говорю!"

- Так она топиться, может, побежала?

- Да ты что, такие ссоры каждый день у них... Она его не послушалась, добежала до пологого места, где песок - и в воду! А Борис за ней в воду не полез, к нам пришел в машину, злой такой, жаловался, что жизни не стало никакой, пусть уж к любовнику уходит или остается, одно из двух, а ему надоело.

Тут как раз дождь начался, понял Павел из дальнейшего рассказа. Вроде и туч не было. а загрохотало с ясного неба, ливануло сильно - народ из воды на берег побежал, никому ни до кого, каждый сам за себя, спасайся, кто может. Те, что в машине сидели, спохватились: да где же она, купальщица наша сумасшедшая? Сначала Борис к берегу кинулся, потом и Лиза с бой-френдом. Никого на воде, ни одной головы - только пузыри пляшут... Вот они, пузыри, о которых вчера она вспомнила. Всплыли.

Была ещё надежда, что Мира впопыхах не на тот берег вылезла - объехали на машине все озеро дважды, потом уж к спасателям. Вытащили утопленницу часа через три - это ещё быстро нашли. К тому времени пляжи опустели, дождь всех разогнал. Машины расползлись, как жуки, пробираясь к шоссе, один только черный "мерседес" сиротливо прикорнул под деревьями.

Павел представил себе отчетливо двоих мужчин и женщину, ожидающих в машине, - или под дождем стояли, не замечая его, в страхе и тревоге, все уже поняв? Представил нетрезвых, матерящихся, деньги вымогающих спасателей: "А чего мы, каторжные, что ли? Рабочий день кончился." Заплатил, конечно, "бой-френд".

Чтобы отвлечься от этого несимпатичного персонажа драмы, Павел спросил:

- Борис точно за ней в воду не входил? Сразу к вам пришел?

- Не сразу. Покричал ещё с берега: Мирка, вылезай!

- Стало быть, он её утопить не мог, хотя мотив у него был определенно. Версию о самоубийстве ты тоже отметаешь. По всему видно - несчастный случай.

- Конечно, - подтвердила Лиза, - По-другому никто и не думает.

- Не скажи, - задумчиво протянул Павел. - Тут в связи с убийством этим я решил посмотреть материалы вскрытия Дорфман. Я тебе уже вчера сказал как-то они могут быть связаны, эти две смерти. Да тем более в первом деле насчет Станишевской - и ухватиться не за что.

- Ну и что в материалах вскрытия? - Лизины глаза расширились от изумления, - Что там, чего я не знаю? Я ж там была...

- Да все, как ты рассказываешь. Покойница перед тем как утонуть, ела и пила, причем изрядно. Высокий процент алкоголя в крови - пьяные, как ты знаешь, на воде всегда группа риска. Но вот на обеих лодыжках патологоанатом отметил гематомы - синяки, стало быть. Будто кто-то её крепко за ноги ухватил...

- А-а! - воскликнула Лиза, - Вспомнила! Это Борис. Они возились так, шутя, он норовил с неё цепочку снять.

- Цепочку?

- Ну да, золотую цепочку, Юрочка-страдатель из прошлой загранпоездки ей привез, специально на ногу, видел такие? Мирка в первый раз её нацепила, Борьке не понравилось... С этого они скандалить и начали, а так все шло нормально...

- Так снял он цепочку? В описи её нет.

- Патологоанатом украл... Извини, пошутила. У Бориса я её не видела. Господи, неужели её из-за цепочки паршивой утопили? Польстился кто-то... У нас там на озере всегда шпаны полно. Паш, пошли отсюда, проводишь меня до вокзала. Я поздно не возвращаюсь, боюсь вечерних электричек...

Домой Павел вернулся засветло. Предложил было Лизе проводить её до Удельной, но та ответила неожиданно грубо:

- Этого ещё не хватало!

Весь Пашин энтузиазм разом пропал. Ну её к черту! Вы не моего круга, мадемуазель. Деловая знакомая, и никак не более. А все ж обидно.

До поздней ночи проговорили с отцом и дядей Митей - тот все чаще задерживался у них по вечерам, иной раз и ночевать оставался. Отец, впрочем, скоро отключился - сказал, что на него профессиональные их беседы тоску наводят. Сел перед телевизором. Посмеивался раньше над мамой, над её пристрастием к "Санта Барбаре", а теперь сам смотрит.

Зато дядя Митя, отставной сыщик, услышав Пашин рассказ, так и завелся;

- А ну давай, давай! На озере, говоришь, средь бела дня... И ту тоже средь бела дня. Нет, просто так не бывает, чтобы и жену, и подругу на одной неделе Бог прибрал, что-то тут есть, Павел Севыч. Эк не повезло мужику, правда? А может, наоборот, и повезло: его счастье, что алиби у него железное, стальное прямо. Сейшельские острова - это хоть в нашем полушарии, или в южном? Ты все ж проверь, какие отношения у него были с той и с другой. И мотивы прощупай. Имущественные, к примеру, - наследство, может, какое? Сейчас это в моду вошло - за квартиру убивать, за дачу, за машину, всякое такое. За что хошь на тот свет отправят.

- Дядя Митя, да ведь сам говоришь - у него алиби.

- А про заказные убийства слыхал?

- Ну, то совсем другое. Люди другие - криминального пошиба, сам знаешь. А это, можно сказать, мирные обыватели.

- Не скажи, Павлуша, не скажи...

Старый сыщик бормотал ещё что-то, нес, по обыкновению, околесицу, но голубенькие выцветшие глазки смотрели - и не видели ничего вокруг, взгляд внутрь обращен. Он всегда так: мыслит вслух, прикидывает, крутит-вертит в голове факты, выстраивает цепочки. И часто получается у него нечто стройное, логичное, неопровержимое. От Бога сыщик, если может быть от Бога такая профессия - людей ловить.

Павел давно изучил эту его манеру. Ему вообще всегда, с самого детства нравился вздорный, с виду простоватый, но очень даже себе на уме дядя Митя, Коньков-Дойл, так отец его когда-то прозвал. И родители недаром любили и привечали не шибко деликатного, подчас надоедливого и утомительного знакомца: ценили его искреннюю к ним привязанность, всегдашнюю готовность помочь. А мама жалела его - раз человек так к чужой семье прибился, значит, в своей нелады. Словоохотливый Коньков, впрочем, никогда на эту тему не распространялся. Известно было - жена, дочь, у дочки муж - шведский коммерсант и двое мальчишек-близнецов. Какую роль в этом семействе исполнял сам Коньков, судить было трудно...

Когда Паша закончил школу с серебряной медалью, маленький семейный совет, с участием того же Конькова, постановил: штурмовать отличнику юридический, поскольку ни к отцовским инженерным занятиям, ни к чему другому тот склонности не обнаружил. Отец, разумеется имел ввиду адвокатуру - занятие почтенное и высокооплачиваемое. Паша же, переглянувшись с Коньковым, вытащил тихонько из кармана и показал ему пеструю обложку очередного романа о Перри Мейсоне, он вечно таскал в карманах затрепанные разномастные покет-буки, заверяя родителей, будто подобное чтение - лучший способ выучить английский.

Да и какой, скажите, мальчишка устоял бы перед сыщицкими историями, которыми с младых пашиных лет щедро угощал его друг дома? Коньков тогда ещё работал в УГРО и был поистине неиссякаем. Если не с ним самим, то с его друзьями-коллегами каждый день происходило нечто увлекательное, что там Перри Мейсон и Ниро Вульф. А были ещё коллеги-недруги, злокозненные и коварные, благодаря именно этим качествам выбившиеся в начальники, в работе Коньков их всегда посрамлял, в интригах же они брали свое, мстилид, почему и остался он вечным старлеем, так и на пенсию вышел... Ну, разумеется, и преступники фигурировали в его рассказах: убийцы, грабители, воры, но в смысле пакостности и вреда, наносимого обществу, им до коньковских начальников было ой как далеко.

Вот так и попал юный Паша, Паульхен по-домашнему, в сыщики...

- Цепочка, значит? Золотая? - продолжал между тем Коньков несвязное свое бормотание, - Интер-ресно дела поворачиваются. Сама же она свалиться не могла, застежка там какая-нибудь, замочек, ты у Монолизы этой разузнай. А почему она, кстати, в милиции про цепочку ничего не сказала? Все трое умолчали, может, это и сговор...

- Да забыли просто, дядя Митя. Представляешь, какое потрясение, только что была живая девушка, любила, скандалила, планы строила далекоидущие, и вдруг нет её, одни пузыри на воде...

- Какие ещё пузыри, что ты мне про пузыри? Ах да, дождь же был...

В тот самый вечер, когда состоялся этот многозначительный разговор между двумя сыщиками - старым и молодым, случилось ещё одно событие, имевшее косвенное, правда, отношение к расследованию убийства гражданки Станишевской: в гости к бабе Тане, дежурной по подъезду, приехала из Малоярославца любимая племянница. Тетку навестить, а заодно купить кой-чего мужу, себе и детям. В Москве лучше как-то покупается, чем в Малоярославце, интереснее. Удивилась, увидев двух кошек: это ещё откуда? Выслушала ужасную историю, как соседку, бывшую их хозяйку, прямо в лифте зарезали. Испугалась до смерти:

- Ой, а я в нем ехала!

- Все ездим. Что ж теперь, пешком подыматься? - успокоила её рассудительная тетка.

Ночью белая с черным кошка изловила мышонка - откуда бы ему взяться на пятом-то этаже? Отродясь тут мыши не водились, видать, судьба.

Обнаружив поутру на коврике возле своей кровати дохлую мышь и гордую охотницу, ожидающую похвалы, баба Таня сделала все, что следует; покойницу завернула в бумагу и отнесла в помойное ведро, кошку почесала за ухом, приговаривая:

- Вот и умница, сразу видать - работящая кошка.

Племянница, проснувшись и узнав о происшествии, сказала грозно:

- Та-ак! А наш Васята только спать и жрать горазд, мыши прямо по нем скачут. Теть Тань, заберу я эту кошечку, все равно ведь сирота.

- У неё хозяин есть, - засомневалась было старуха, но прикинула в уме: когда ещё появится тот хозяин, да что с ним ещё будет когда узнает о смерти супруги своей, да и вообще как такому мужчине вальяжному, большому начальнику за двумя кошками ходить? Еще и спасибо скажет...

Вот так и получилось, что кошка Мариетта (имени её баба Таня не знала) отбыла вскоре в Малоярославец, где ей предстояло называться Муркой, ловить мышей и быть верной супругой ленивому красавцу Васяте.

Это маленькое событие повлекло за собой, как ни странно, довольно серьезные последствия...

Заместитель директора института не только сам отправился в аэропорт, но и жену свою прихватил. Не так-то просто человека, только что прилетевшего с неведомых, но, конечно, волшебных островов, ошарашить сообщением о постигшем его несчастье. Пусть уж и Зоя будет рядом, женщине вообще легче найти нужные слова, к тому же они с бедной Тамарой не то, чтобы приятельствовали, но друг другу симпатизировали. По этой, кстати, причине Петр Сергеевич, не имевший от жены собственных секретов, утаил от неё занимавший весь коллектив роман Юрия с рыжей секретаршей Мирой. Хотя язык иной раз так и чесался - Петр Сергеевич шефа не одобрял. Но узнала бы Тамара - что тут хорошего? И так натерпелась, бедная, - Юра по бабам неутомимый ходок, при его приближении все как одна институтские дамы прихорашиваются и встряхиваются, как птички. Он и цветочки ко дню рождения не забудет, и подарочек из-за границы каждой, и не то, чтобы всем одинаковые, а как бы индивидуально, с учетом склонностей, пристрастий, возраста и даже цвета волос... Тамара, пока с ним ездила, сама же эти подарки и покупала:

- Дешевле получается, - призналась она как-то Зое, - Я хоть выбрать могу, а он втихаря да в спешке напокупает всякой дряни втридорога.

Был в ней цинизм какой-то, в этой Тамаре, странные у них с Юрием были отношения. Дамы восхищались вкусом и галантностью очаровательного Юрия Анатольевича, не подозревая, что угодила им его супруга. А его, заместителя, как мужчину в грош не ставили. Кличку приспособили: "Зойкин муж". Петр Сергеевич старался не обижаться и постановил для себя, что с такой репутацией руководить коллективом легче, никто не посмеет сказать: а ты-то!

Заметив эту пару в толпе встречающих, Юрий Анатольевич Станишевский сразу понял: что-то произошло. Институт закрыли, бомбу взорвали... Обнявшись дружески с пухленькой Зоей и обменявшись рукопожатием с дорогим другом Петей, он заметил, как тот сделал шаг назад, выдвинув на передний план Зою, заметил её странно кривящееся от желания заплакать лицо, и похолодел:

- Кто? Кто умер? Не томи, говори сразу.

Вестница беды заплакала все же, взяла его руку, сжала:

- Юра, дорогой, у тебя дома несчастье. Ужасное. С Тамарой.

- Жива?

Зоя скорбно покачала головой и снова обняла, пригнула к себе его голову, теплой ладонью погладила по седому затылку. А вокруг, в обычной суете смеялись, громко разговаривали, приветствовали друг друга прибывшие и встречающие, и никто не обращал внимания на маленькую горестную группу...

Подробности Юрию Анатольевичу рассказали уже в машине.

- Поедем к нам? - предложила Зоя, когда стояли в пробке на мосту у Белорусского вокзала, - Как ты сейчас один будешь?

- А кошки? ужаснулся дотоле тяжело молчавший, ни единого вопроса не задавший вдовец, - Про них-то все забыли. Нет-нет, домой, только домой.

Петр Сергеевич совсем уж занервничал. Ему предстояло преподнести Юрию ещё одно печальное известие: о безвременной, непредвиденной и ужасной кончине Миры Матвеевны Дорфман, его личного референта. Сделать это надо было поделикатнее и самому, тут как раз Зоя могла напороть: одно дело просто референт и совсем другое - референт любимый. Петр Сергеевич покосился на две плотно набитые дорожные сумки директора, которые тот с усилием вытаскивал из багажника. Уезжал он с одной, - вспомнилось Петру Сергеевичу, - Не дождалась рыжая обновок. Раньше бы непременно из аэропорта на службу заскочил, поклажу бы оставил... После каждой его заграничной командировки Мира Матвеевна щеголяла в новых туалетах, и недешевых, и никак нельзя сказать, что женскую часть коллектива это сильно радовало. Будь у иных дам возможность, утонуть бы рыжей не в чистой озерной водице, а в мутных волнах зависти и неприязни, к тому же намного раньше, чем это с ней произошло на самом деле... Она ещё и подразнить любила менее удачливых своих соперниц, из которых многие были её предшественницами. Язык распускала, хвасталась. Допрыгалась. Теперь опасаться некого. Нет Тамары, но и рыжей порадоваться не пришлось... И как теперь Юрию сказать?

- Знаешь, Юра, это ещё не все наши несчастья, - отважился он, наконец, когда оба стояли, дожидаясь лифта, - Мира Дорфман погибла. Утонула на следующий день, как ты отбыл. Купаться отправилась в воскресенье - и вот, у всех, можно сказать, на глазах. Представляешь? Лиза Маренко с ней была, видела.

- Представляю, - безжизненным, упавшим почти до шепота голосом отозвался директор, закинул в разъехавшиеся двери прибывшего, наконец, лифта обе сумки, вошел, оттерев плечом сунувшегося было за ним заместителя и взмыл вверх... Нехорошо как-то получилось, даже и не попрощались, у Петра Сергеевича возникло такое ощущение, будто бедолага и не расслышал сказанного - он же и без того в шоке. Эх, надо бы с ним хоть до квартиры... Петр Сергеевич потоптался ещё на лестничной клетке, дожидаясь неизвестно чего, и поспешил к сидевшей в машине Зое.

В доме - тлен и запустение, и никто не выбегает навстречу, не трется об ноги, урча, как крохотный трактор.

- Топси, - окликнул он безнадежно, - Мариетта! - Все равно, что Тамару звать. Нет её здесь, и нигде нет. Но, говорят, кошки живучи. Целую неделю одни в запертой квартире? Невозможно... Да, и что-то ещё такое о Мире ему сказали - нет, вот этого уж точно быть не могло. Как это - лишиться сразу всех, кто тебе дорог? Разве я - самый большой грешник на свете? Здесь где-то кошки, дома - забились под диван, лежат обессиленные, но живые, живые... Иначе ему самому завыть остается, лечь на пол и сдохнуть.

Записка под зеркалом в передней, по счастью, во время попалась ему на глаза. Корявые буквы возвестили, что за кошками надлежит спуститься в нижнюю квартиру, где проживает старшая по подъезду - и замысловатая закорючка вместо подписи. Юрий Анатольевич тут же вспомнил вздорную крикливую особу, возомнившую себя начальством и по любому поводу делавшую жильцам замечания. Однажды наорала на них с Тамарой, когда они вылезали из такси. "Ишь баре, - заверещала на весь двор. - С улицы зайти не могут, дыши теперь ихним бензином!" Ах дай ей Бог здоровья, усатой кликуше, выразительнице классовой ненависти - спасла его кошек. И как только она проникла в запертую квартиру? Впрочем, это неважно... На общем фоне...

Не сняв плаща, он упал тут же в передней в глубокое, истерзанное кошками кресло. Тамару кто-то убил. Девочка его любимая - он так и называл её "мой ребенок" - утонула... Где, как? Может, в смертную минуту на помощь его звала? Он один виноват: мог взять малышку с собой... Не взял, скандала испугался, Тамара пригрозила скандалом. Вот, вот кто виноват, из-за неё все, из-за Тамары, старой этой злобной грымзы умерла его девочка, его куколка рыженькая... Не узнай Тамара, что муж оформил поездку на двоих Мира специально и паспорт заграничный выхлопотала, и визы уже готовы были, - и не узнай об этом жена, все бы по-другому... Поехали бы вдвоем, полетели, как на крыльях. "Боинг-707", бизнес-класс, ну где она это видела? А потом купались бы в прозрачных, нестерпимо синих волнах, шлепали босыми веселыми ногами по мелкой воде, ужи в ресторане, подолгу колдуя над меню, в котором сплошь экзотика. А потом - необозримо широкая - два метра на два кровать в номере люкс пятизвездного отеля... Так все и происходило в его воображении, повсюду девочка его сопровождала, ни на минуту не оставляла одного - на местных шоколадных красоток и взглянуть не позволяла... Милая, как же ты ушла, не простившись? Покинула меня, а я и не почувствовал ничего...

Будь проклята Тамара, законная опостылевшая супруга! Как же она в тот вечер взбесилась, он и не видел её прежде такой. Будто в первый раз проведала о супружеской измене. Бывало же и раньше - и ничего. Подуется, помолчит - и дальше поехали... А тут заорала, завизжала, как торговка, слоном в него запустила фарфоровым - чей-то давнишний подарок под руку попал, стоял себе на шкафу... Юрий Анатольевич невольно глянул на шкаф в прихожей, на котором некогда красовался слон, потом на пол, на то место, куда он грохнулся, просвистев мимо его головы. Ничего не осталось - ни слона, ни груды белых обломков, только вмятина на косяке...

Он тогда выскочил из дому, дрожа от ненависти, остался бы - убил. Слушать такое про себя, про Миру - и от кого! От святоши этой...

Даже сейчас, вспомнив, он весь затрясся. Как посмела, гадина, такие слова! Про его позднюю, последнюю, истинную любовь...

Опомнился: Боже мой, не о том он думает. Улеглись, свернулись комочком на дно души, только что сотрясавшие её страсть и ненависть, накатила другая беда: беспросветная печаль. Навалилась на сердце, и тут ещё смутная тень замаячила на грани сознания, наваждение: было, не было? Приснился ему тот мужичонка или в самом деле познакомились они в ночной закусочной?

...Хлопнув дверью, швырнув напоследок связку ключей в ненавистное, искаженное лицо, оказался он тогда на улице один, ночью. Намерение было твердое: никогда, ни за что, ни за какие коврижки в дом, к этой женщине не возвращаться. Звон ключей - похоронный звон по их совместной жизни.

Чуть остыв, похлопал себя по карманам. Бумажник, слава Богу, при нем, закусочная на углу открыта всю ночь... Единственный в тот час посетитель сам подсел:

- Разрешите, господин? Не побеспокою?

Ускользнул было из памяти учтивый незнакомец, а тут - на тебе! отчетливо всплыло перед глазами бледное, помятое лицо. Одет чисто, а то бы в закусочную не пустили - бомжи за порогом остаются. Ворот клетчатой рубахи распахнут, цепочка не с крестом - с ладанкой какой-то, беседовали - а о чем? Кажется, не надолго отключился, а разлепил глаза - мутный свет в окне, утро. Напротив за столиком никого, бумажник пуст, а накануне изрядно денег было. Привычный ко всему малый за стойкой все претензии отвел сходу:

- Мы не при чем, вы там вдвоем сидели, мирно беседовали, приятель ваш под утро домой пошел, просил за вами присмотреть.