Не было никаких взаимных приветствий, как это случилось бы при встрече давно не видевшихся людей. Большинство самцов вернулись досыпать на лиственные постели. Несколько подростков, которые так и не вспомнили Тарзана, подкрались поближе, на всякий случай ощерив клыки. Один из них угрожающе зарычал: от нового вожака слишком пахло человеком. Если бы Тарзан ответил таким же ворчанием, молодой самец живо убрался бы прочь, зато другим обезьянам приемыш Калы мог бы показаться слишком слабым и неуверенным в себе.

И Тарзан выбросил руку, поймал нахала за плечо и бросил плашмя на траву. Горилла (которая несмотря на молодость весила вдвое больше человека), с оскорбленным ревом вскочила и кинулась в бой.

Но стальные пальцы человека-обезьяны впились в горло противника, и самец жалобно заскулил и отвел взгляд, показывая, что сдается.

Наглядный урок сразу обеспечил новому вожаку должное место в стае: молодые обезьяны больше не осмеливались докучать Тарзану, а старые самцы не оспаривали его прерогатив.

Только самки с маленькими детенышами еще некоторое время отгоняли Тарзана от своих младенцев, и тот, повинуясь обычаю, сам старался держаться от матерей подальше. Только в приступе ярости антропоид может случайно задеть самку или обидеть детеныша.

Но к вечеру все обезьяны совсем привыкли к Тарзану, и перед закатом сын Калы сказал Карнату:

— Завтра мы отправимся на поляну танца Дум-Дум. Луна растет. Скоро настанет хорошее время для танца.

Каким тяжеловесным, неуклюжим и примитивным показался Тарзану язык его матери, когда он выговаривал эти слова!

У него едва хватило терпения дождаться, пока собеседник обдумает ответ и пробормочет:

— Мы давно не ходим на поляну танца Дум-Дум. Там — рядом — живут черные люди. Это опасно.

— Тарзан не боится черных людей! — заявил новый вожак горилл, ударяя себя кулаком в грудь. — Все черные люди боятся Тарзана! Завтра мы отправимся на поляну. Теперь каждую луну мы будем танцевать, как танцевали раньше.

Карнат что-то неопределенно проворчал и заковылял к облюбованному местечку под деревом.

Другие обезьяны тоже укладывались на траве и на постелях из листьев — по одному, по двое и целыми группами; и скоро сонное бормотание, храп и сопение зазвучали над поляной негромкой колыбельной песней, под которую столько лет засыпал Тарзан.

Человек-обезьяна, сидя на траве, смотрел на горилл, завершавших обычные приготовления ко сну. Некоторые полуночники шутя боролись, бросали друг в друга листьями или что-то вполголоса лопотали.

На нового вожака никто не обращал внимания.

Тарзан запрокинул лицо к небу, где пыталась выпутаться из листьев равнодушная щербатая луна, и негромко тоскливо крикнул. Потом устало вздохнул, лег на бок, свернулся клубком и закрыл глаза.

Тарзан, сын Калы, вернулся к своему народу.

ХII. Сомнения и решения

Лорд Теннингтон был недоволен погодой, ходом яхты, сегодняшним завтраком, легкой качкой и всем на свете.

Это недовольство, распространявшееся с каждым днем на все большее количество явлений и вещей, не покидало его с тех пор, как «Леди Алиса» сделала остановку в Гавре, где мисс Стронг при поддержке мисс Портер уговорили Теннингтона принять в качестве пассажира некоего мсье Тюрана.

Честно говоря, вначале этот бойкий француз с хорошо подвешенным языком понравился и самому хозяину яхты — Тюран мог поддержать любую беседу и обладал безукоризненными манерами. Правда, всех несколько удивила та готовность, с какой француз вызвался сопровождать новых знакомых не только в круизе по Средиземному морю, но и до самых берегов Африки. Как с очаровательной небрежностью пояснил мсье Тюран: «В ближайшее время мне совершенно нечего делать, а в таком великолепном обществе я готов отправиться хоть в кругосветное путешествие!»

Теннингтон заскрипел зубами, вспоминая, что сам охотно предложил гостю оставаться на яхте сколь угодно долго.

И вот прошло всего-навсего две недели — а хозяин «Леди Алисы» уже от всей души желает мсье Тюрану свалиться за борт и избавить наконец от своих докучливых ухаживаний Элоизу Стронг!

«Хотя, — с досадой подумал Джей Теннингтон, — сама мисс Стронг явно не считает эти ухаживания докучливыми. Она, похоже, с удовольствием слушает бесконечные рассуждения француза о мореплавании, музыке, разведении оранжерейных цветов, кошках, аквариумных рыбках, мавританской архитектуре, охоте на львов — и еще о тысяче других вещей, в которых Тюран разбирается лучше всех на свете! Больше того, вчера Элоиза сказала, что ей нравятся оспинки этого типа; они, видите ли, похожи на веснушки и даже ему к лицу! Подумать только, что я затеял эту дурацкую прогулку, чтобы побольше быть рядом с Элоизой! И почему Уильям не отговорил меня от безумной затеи с путешествием вокруг Африки? Уж лучше бы я и дальше терпел строгий надзор мисс Дэн, чем…»

— Мистер Теннингтон! — прощебетала Элоиза Стронг, поднимаясь на палубу в сопровождении француза. — Знаете, какие поразительные вещи рассказывает мсье Тюран? Оказывается, морская звезда умеет отбрасывать лучи, а потом отращивать их снова! Удивительно, не правда ли?

— Весьма удивительно, — ядовито отозвался Теннингтон. — В жизни не слыхал ничего интересней! Жаль, люди не обладают такой способностью.

— Да? А почему бы вам этого хотелось? — осведомился француз.

— Потому что тогда можно было бы обрывать некоторым людям руки или ноги, не опасаясь преследования по суду. За что преследовать, если конечности вскоре опять отрастут?

Тюран показал в улыбке все зубы, но его темные глаза нехорошо блеснули.

— Я скорее завидую другой способности некоторых представителей животного мира, — спокойно ответил он, — а именно умению менять свою окраску. Вот, например, некоторые морские рыбы…

— Мсье Тюран, вы же обещали научить меня ловить рыбу! — перебила Элоиза Стронг. — Вы к нам присоединитесь, мистер Теннингтон?

— Нет. Развлекайтесь, дети мои, — буркнул хозяин «Леди Алисы», откинулся на спинку шезлонга и сердито надвинул шляпу на нос.

Джек Арно вылез из трюма с ящиком патронов и присоединил его к внушительной куче вещей на палубе.

— Дэнни, ты можешь оставить мне три ружья и пару охотничьих ножей?

Дэнни Купер, давно исчерпавший весь запас убеждений и ругательств, стоял, покуривая трубку, и мрачно наблюдал за свихнувшимся приятелем.

— Я могу оставить тебе хоть десяток ружей, — буркнул он. — Но на твоем месте я бы хорошенько подумал, прежде чем совершить такую растреклятую глупость!

— Еще мне понадобится пара одеял…

— Что тебе точно нужно — это смирительная рубашка, — Купер выколотил пепел из трубки. — Ей-богу, у меня большое искушение посадить тебя под замок до самого Балтимора!

— Это будет нарушением гражданских прав свободнорожденного американца.

— Черт тебя побери! Может, наконец объяснишь, зачем тебе приспичило остаться в этих дьявольских джунглях, где ты однажды уже чуть не погиб? Чтобы составить компанию дикарю, которого воспитала горилла? Джек, эти джунгли для твоего приятеля — дом родной, но для нас с тобой — ад кромешный! Даже если ты сумеешь продержаться здесь пяток лет… Чего, конечно же, не случится… Ты все равно не научишься сигать по деревьям, как обезьяна!

— Я и не собираюсь это делать, упаси боже!

— Тогда какого растакого дьявола?!.

— Дэнни, не сердись, что я свалил на твои плечи хлопоты, связанные с испанским золотом…

— Я хоть слово сказал о золоте? — прорычал капитан. — Насчет монет можешь не беспокоиться, мои матросы не позарятся на чужое добро, как позарились те ублюдки с «Арроу»! Через пару месяцев клад будет уже в доме профессора Портера — но все-таки объясни наконец, какая муха тебя укусила?! Мало того, что ты увяз в долгах, так еще собираешься поставить крест на своей карьере! Ты же понимаешь, что стоит тебе не явиться на крейсер к положенному сроку…

— Это не так уж важно.

— А?! Что?!.

— Да, — Джек облокотился на штриборт и посмотрел на громаду джунглей над побережьем. — Похоже, за целый год я ничему путному так и не научил Тарзана, зато сам кое-чему у него научился.

— Это чему же — разбивать кокосовые орехи?

— Нет. Тому, что важно, а что неважно. И поверь — чин лейтенанта, который я потеряю, стоит не больше, чем разбитый кокосовый орех.

— Тьфу! — сплюнул Купер. — Вот уж правду говорят — безумие заразительно! Думаешь, если ты ухитришься разыскать своего приятеля в этой чаще, он скажет тебе спасибо?..

Джек усмехнулся.

— Конечно, нет. Он никогда не говорит спасибо.

— Тогда какого растреклятого дьявола?!.

Арно продолжал смотреть на джунгли.

— Я ему нужен, — негромко ответил он.

ХIII. Танец Дум-Дум

Прошло уже пять дней с тех пор, как Тарзан вернулся в стаю горилл; но вернуться к прежней обезьяньей жизни оказалось куда труднее.

Еще никогда приемыш Калы не чувствовал себя в джунглях таким потерянным и одиноким.

Неповоротливый ум и примитивный язык сородичей вызывали у Тарзана дикие вспышки ярости, каких никогда не случалось у него прежде. Порой, доведенный до неистовства тем, что гориллы его не понимают, человек-обезьяна начинал бесноваться, как когда-то бесновался Керчак. Люди в таких случаях изливают злобу в словах, но Тарзан хотел навсегда забыть язык людей — а потому бросался в чащу, подальше от соплеменников, чтобы выплеснуть гнев в нечленораздельных криках и безумных прыжках по деревьям. Наконец приступ злобы проходил, и, мрачный и подавленный, Тарзан возвращался к обезьянам, которые занимались все теми же неторопливыми поисками корма или ленивыми спорами из-за места на солнцепеке.

На пятый день Тарзан привел свою стаю к заброшенному амфитеатру, где в дни его юности племя Керчака каждое полнолуние плясало танец Дум-Дум. С тех пор, как в джунглях появились чернокожие люди, гориллы покинули эти места, но теперь сын Калы горел нетерпением возродить старинный обычай.

Тарзан и сам не знал, почему он так хочет возобновить пляску Дум-Дум; может, он надеялся, что знакомый с детства праздник полнолуния вернет его к прежним беззаботным временам? Он не задумывался об этом. Он теперь вообще старался не думать.

Перебравшись по деревьям над непроходимыми зарослями колючего кустарника, подлеска и ползучих растений, гориллы очутились на дне неглубокого котлована — своей танцевальной площадке.

Еще недавно в центре этой широкой поляны было закопано золото профессора Портера, но, вырыв сундук, Тарзан тщательно заравнял потом яму и прикрыл ее дерном, поэтому сейчас лужайка выглядела в точности, как во времена Керчака. Сундук давно уже гнил в джунглях, золотые монеты, надежно спрятанные в личном сейфе капитана яхты «Иволга», были сейчас на пути в Балтимор, и…

Тарзан взревел и изо всех сил ударил кулаком по стволу дерева, резкой болью изгнав из головы прокравшиеся туда непрошеные мысли.

Он отпихнул в сторону юного Горта и прорычал:

— Сегодня ночью будем плясать Дум-Дум!! Ждите, когда взойдет луна!!

Хотя капитан Дэнни Купер поднял паруса в полной уверенности, что его старинный приятель вконец свихнулся, Арно проявил не свойственную сумасшедшим предусмотрительность, готовясь к походу в африканские джунгли. И когда он наконец покинул хижину и вошел в чащу, у него было с собой все необходимое для существования в тропическом лесу.

Так он сначала полагал — однако не прошло и суток, как Джек убедился, что ни ружье, ни запас консервов, ни одеяло, ни спички, ни походный костюм не гарантируют человеку выживания в африканских дебрях.

Год назад, когда он двигался через этот лес в обратном направлении, к океану — еще не полностью оправившийся от ран, слабый и почти раздетый — он чувствовал себя куда уверенней, чем сейчас. Ведь тогда рядом с ним был Тарзан — а теперь Джек не имел ни малейшего представления, где находится человек-обезьяна и как отыскать его в бескрайних джунглях.

Единственное, чем располагал Арно — это картой, нарисованной Тарзаном перед дуэлью и указывавшей местоположение поляны танца Дум-Дум. И хотя Джек знал, что лесной амфитеатр давно заброшен большими обезьянами, все-таки он решил идти туда, полагая, что приемыш Калы по старой привычке может навестить знакомые места. К тому же лучше двигаться в определенном направлении, чем наугад блуждать по бесконечным дебрям!

Не зная звериных троп, Джек продирался сквозь густые заросли напрямик, но лианы и подлесок порой сплетались в такую непроходимую сеть, что ему приходилось сворачивать в сторону в поисках обходных путей. Уже к концу второго дня его охотничья куртка не выдержала единоборства с колючками, и он был исцарапан так, словно дрался с леопардом; духота и жара тропического леса не раз заставляли его завидовать дикарской одежде Тарзана. Не зная, как отыскать воду, Арно утолял жажду лишь влагой, скапливающейся по утрам в чашах листьев «слонового уха», да мякотью немногих плодов, которые мог достать с земли. Он злился, что движется так медленно, и вслух издевался над своей прежней глупой уверенностью в том, что цивилизованный человек — царь природы.

Ночи приносили не меньше испытаний, чем дни. Опасаясь нападения хищников, Джек спал с заряженным ружьем в руках, то и дело просыпаясь от подозрительных шорохов в чаще. Такой сон с препятствиями утомлял не меньше, чем бодрствование, и наконец недосыпание до того измотало Арно, что третью ночь он попробовал провести в невысокой развилке огромного дерева. Однако чертова боязнь высоты не позволила Джеку расслабиться и задремать, и на рассвете он слез на землю вконец разбитым.

Однако несмотря на усталость, Арно продолжал упрямо двигаться к обезьяньему амфитеатру, миля за милей продираясь сквозь враждебный к незваному пришельцу лес. Он предпочитал не думать о том, что будет, если он не сумеет разыскать Тарзана в окрестностях поляны танца Дум-Дум. У него осталась последняя банка консервов да полпачки галет…

Но раз Тарзан ухитряется добывать в джунглях пищу, имея лишь примитивный лук, лассо да нож, неужели новейшее скорострельное ружье не обеспечит своего владельца дичью?

Тарзан, вожак горилл, отрезал от туши антилопы лучший кусок и дал знак своим подданным, что они могут воспользоваться остальной частью добычи.

Обезьяны не заставили повторять приглашение дважды — вскоре от антилопы остались лишь обглоданные начисто кости, и сытые довольные антропоиды улеглись отдыхать на постелях из листьев.

Их странный вождь беспокойно бродил по поляне, поглядывая на медленно выползающую из-за деревьев луну; наконец он начал стучать себя кулаком в грудь и издавать нетерпеливые крики.

Тогда взрослые самцы задвигались и словно нехотя поднялись. Почесываясь и бормоча, они потянулись к центру поляны, где лежал пустой ствол огромного дерева.

Самки и детеныши заняли места ближе к краю амфитеатра, а три старых, седых самца-гориллы подошли к деревянному «барабану».

Давно, очень давно — почти пять лет, целую обезьянью вечность! — этот барабан молчал, и первый удар ладонью был нанесен по нему не очень уверенно, вполсилы. Но пустотелое дерево охотно откликнулось низким гулом, и звук этот разбудил в душах горилл воспоминание о прежних неистовых праздниках в ночь полной луны.

Следующие удары обрушились на деревянный бок уже всерьез; а потом три антропоида вооружились палками и начали выбивать знакомый ритм, заставляя барабан гудеть все громче и громче.

Тем временем луна поднялась над верхушками самых высоких деревьев, озарив ярким светом лужайку, и Тарзан, предводитель горилл, вышел вперед, запрокинул голову и, ударяя себя кулаком в грудь, испустил такой страшный крик, словно вызывал на бой само небесное светило.

Его вопль отразился от краев котлована, метнулся над джунглями, и чаща отозвалась разноголосицей взволнованных криков. В дебрях залаяли шакалы, завопили разбуженные птицы, грозно затрубили слоны, заревели львы и пантеры.

Давным-давно джунгли не тревожил ночной разгул больших антропоидов, но вопль Тарзана заставил всех обитателей леса откликнуться на будоражащие звуки праздника Дум-Дум, как в былые времена.

Тарзан пошел по кругу, в центре которого колотили в барабан три гориллы; сперва он просто шел, раскачиваясь и согнувшись, а потом начал подпрыгивать — все выше и выше. За ним двинулся Карнат, старательно подражая движениям вожака. За Карнатом в круг вошли другие взрослые самцы, затем молодежь — и наконец почти вся стая присоединилась к странному скачущему танцу.

Быстрее, быстрее!

Выше, выше!

Грохочи, деревянный барабан!

Греми до тех пор, пока луна не свалится с неба, а Тарзан, сын Калы, не позабудет, что он когда-то был человеком!

Хо! Хо! Хо!

Раскачиваясь и подпрыгивая, кружась под неистовый грохот, Тарзан издавал истошные вопли, которые тут же подхватывали все обезьяны. И в голосе сына Калы было так же мало человеческого, как в голосах горилл.

Дикие крики опьяняли танцующих не меньше, чем барабанный бой, гориллы старались перещеголять друг друга в прыжках и кружении.

Быстрое ритмичное движение в кругу беснующихся соплеменников стремительно изгоняло из головы Тарзана последние мысли.

Вот о чем он мечтал — об исступления, забвении, освобождении от всего и вся!

Гуди, барабан!

Дрожите, лесные твари, слушая голос самого могучего из обитателей джунглей!