Какие студенты? И почему на телеге? Что же, очень большой змей или очень тяжелый?

Через несколько минут все стало ясно. Ноги вынесли на загородный простор. По сторонам от дороги показались трава, белые ромашки, лиловые колокольчики, а слева, впереди, какая-то широкая квадратная кучка людей, стоящая среди поля. Они смотрели вниз, на траву, и стояли как бы ограждением вокруг чего-то. Тут же невдалеке действительно находилась и телега с уже распряженной лошадью.

Когда мы с Костей протискались сквозь сборище людей, увидали то, вокруг чего все стояли.

Он лежал лицом вниз, показывая могучие дранки. Нет, это, конечно, были не дранки, а тесовые брусья в два-три пальца толщиной. И вместо бумаги был серый, сшитый полотнищами холст. Из-под мощного, как корабельная снасть, наголовника выглядывали по углам веревки.

Да, это была уже не нитка, не шпагат, не сахарная бечева и не легендарный десятерик, а веревка - ну, та веревка, на которую вешают белье, в палец толщиной. Толще этого ничего уж больше не было - дальше шли морские канаты. Удивительно было и то, что такую бельевую веревку мы ранее видели только в коротких отрезках: от забора до дерева на дворе, от дерева до сарая. А тут этой веревки был целый тяжелый бунт.

Но Костю занимала не веревка, а змей.

- Вот и мы бы такой! - Костя, кивая на змея, мечтательно вздохнул. Вот и нам бы...

Меж тем происходило приготовление к запуску змея-гиганта.

Два студента в коротких белых кителях с золотыми пуговицами обухом топора косо вбивали деревянный кол в землю. Один вбивал, другой же покачивал кол: не мелко ли входит? Третий, коренастый студент с черно-лохматыми волосами, держа на руке бунт веревки и мелко семеня ногами, бежал к колу, ловко, без заминки снимая с руки веревку - ровно, кольцо за кольцом.

Затем они втроем примотали конец веревки к колу, подергали, крепко ли, не выдернет ли кол, и с озабоченным видом, стараясь не смотреть на восторженно-благоговейные лица ребят-змеевиков, но, конечно, чувствуя их и втайне радуясь производимому эффекту, пошли к змею.

Здесь были еще два студента: один в кителе, другой в белой рубашке, но похожие друг на друга: оба длиннолицые, с одинаковыми рыжеватыми усиками. Присев на корточки по верхним углам змея, по концам наголовника, они держали лежащего змея, так сказать, под уздцы. Так буйного жеребца выводят из конюшни на растянутых поводьях сразу два конюха.

И это было правильно: пока все приготовления не сделаны, змей, чтобы не взмыл, не стал под ветер, должен быть прижат к земле. И хотя нам с Костей, как и всем наверно, хотелось поскорее увидеть лицевую сторону что там? - мы понимали, что змея надо держать у земли.

25. "ВОТ ЭТО ДА!"

(Продолжение)

Но вот все, кажется, готово. Три студента (двое продолжали держать парусинового гиганта) со строгими или, пожалуй, с отчаянными лицами стали надевать перчатки...

Толпа ребят расступилась, отошла от змея, от веревки, протянутой к далекому колу...

Студенты в перчатках взялись за веревку недалеко от змея. Черно-лохматый оглянулся назад, как бы проверяя, тут ли ветер, и в полной тишине негромко выкрикнул:

- Давайте! Не сразу...

Тотчас студенты-близнецы начали медленно приподыматься с земли, крепко и настороженно - каждую секунду ожидая удара ветра, - держа змея за верхние углы. Выпрямившись, они стали поднимать углы змея уже вытянутыми над головой руками.

И тут ветер сам доделал: парусиновый гигант вдруг откинулся, стал стоймя, во всей красе.

- Вот это да! - воскликнул Костя второй раз за день. - Это не то что для Кутьки!

Было от чего ахнуть. Сейчас когда он стоял во весь рост, его конюхи студенты с усиками - приходились ему по пояс, до половины высоты. Если сравнить, то змей в вышину был со стену одноэтажного дома, в ширину же, как и полагалось, - в полтора раза уже. Дотошный Костька, видимо, решил уточнить. Он вырвался вперед и, прежде чем кто-либо успел ему помешать, прошел перед змеем, отмеривая шаги.

- Эй, гоните этого! - послышалось от студентов в перчатках.

И тотчас от одного из тех, что с усиками, Костька получил легкий подзатыльник.

- Четыре с половиной шага! - озабоченно-почтительно проговорил он, подбегая и опять становясь рядом со мной.

Однако отчего же он не летит?.. Теперь, оказывается, командовали длиннолицые близнецы. Когда змей встал во весь рост и когда веревка от него до троих студентов натянулась, один из рыжеусых не без тревоги в голосе быстро скомандовал:

- Приготовиться!.. Вынимаем!

Да, студенты действовали с толком. Мы увидели, что змей предусмотрительно был внизу привязан к двум колышкам. Близнецы опять сидели на корточках, но теперь уже у подножия змея.

Колышки разом выдернуты.

И он взмыл...

С шумом, с каким развернутый парус принимает ветер, змей-гигант поднялся. Поднялся невысоко - на высоту телеграфного столба, - веревки пока ему больше не давали. И, может быть, оттого, что невысоко, казалось, что он закрыл полнеба, будто даже потемнело.

- Смотри, хвост! - выкрикнул кто-то из ребят.

Мы и забыли про него. То есть даже не видели, занятые громадностью змея. Сейчас же глядели только на него: толстый, как удав, он поднимался с земли круг за кругом, и, когда змей был выше телеграфного столба, конец хвоста еще елозил по земле.

- Давай!

У студентов все было разучено. Двое с усиками, освободившись от змея, тотчас побежали вдоль веревки и встали шагах в сорока позади первой тройки, державшей змея. Они надели перчатки, взялись за веревку и, заранее уже упираясь ногами в землю, крикнули это "давай".

Тройка веревку выпустила, она дернулась, косо поднялась вверх, и с нею вместе, но еще на большую высоту, поднялся и змей. Хвост оторвался от земли. Студенты, выпустившие веревку, не стали медлить, тоже побежали назад и, став позади близнецов шагах в сорока - пятидесяти, перехватили веревку.

Потом это повторили близнецы, затем опять тройка, пока так, пятясь задом, они не дошли до кола, до конца веревки.

Теперь можно отдохнуть...

Студенты с серьезными, но счастливыми лицами сели около кола, сняли жаркие для лета перчатки и носовыми платками вытирали пот с лица, с рук. Вытирали, посматривая на него...

А он стоял в небе, не высоко, но и не низко, примерно на пять телеграфных столбов (наших измерительных единиц), тяжело покачиваясь из стороны в сторону и чуть виляя своим могучим хвостом, на конце которого, чувствовалось, было привязано что-то грузное.

И тут в минуту затишья обнаружилось новое и на небе и на земле.

Занятые размером, взлетом такого змея, мы только сейчас обратили внимание, что на нем что-то написано (возможно, это была привычка: и мы и ребята иной раз клеили змея из афиш, но не замечали ни букв, ни слов).

- Смотри! - воскликнул Костя. - А тут нарочно написано.

Да, конечно, нарочно! Ни одно слово, как бывало на афишах, не обрывалось где попало. Темно-красные буквы шли по низу полотнища, свободному от веревочных пут:

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна...

- Это из Пушкина! - сказал Костя.

- А зачем? Лучше бы, как обыкновенно, - сердце и уголки... Представляешь, какое бы тут было сердце! С бочонок! Во!

Я развел руками и здесь увидал, что и на земле было новое, не замеченное ранее. Во-первых, народу на поле было гораздо больше, чем показалось вначале: может быть, подбежали потом. Во-вторых, были не только ребята, но и взрослые. Даже стояли в стороне три извозчичьи пролетки с седоками, которые, не сходя с экипажа, наблюдали за змеем. К одной из пролеток подбежал студент в белом кителе, который недавно вбивал кол, и что-то, показывая на змея, объяснял старику в чесучовом костюме и даме в лиловой накидке.

К нашему удивлению, около четвертой, стоявшей особняком, не извозчичьей пролетки с мордатым кучером мы заметили Графина Стаканыча. Он что-то почтительно говорил полной старой женщине в кремовой кружевной пелеринке и в шляпе с черными кружевами на седых волосах. Мы тотчас помчались к нему, чтобы поделиться впечатлениями о змее.

- Может быть, он студентов попросит!.. - выкрикивал Костя на бегу. Попросит, чтоб полетать... Попробовать... Как мы хотели...

Графин Стаканыч, оставив важную старуху в кружевах, направился к колу, к привязи змея, где сидели студенты. На полдороге мы перехватили его.

- Вы видели, как его привезли? Видели, как его к земле прижимали? затараторили мы. - Вы видели, как он поднимался? Как тянул?

Графин Стаканыч ответил, что все это он видел, но издалека, так как только что пришел. Оказывается, его перехватила на улице сидевшая уже в экипаже генеральша Таисия Тихоновна (он кивнул на женщину в кружевах) и попросила поспешить на поле: может быть, будет нужна его помощь студентам, среди которых находился и ее племянник.

- Это та, которая ножки у кресла, да? - почему-то шепотом спросил Костя. И я тотчас вспомнил весеннюю историю о превращении кресла ампир в жабу - благословенную историю, которая нас познакомила, сблизила с нашим Графином Стаканычем...

Столяр сделал строгие глаза, будто генеральша могла нас услышать, но тут же по-обычному заулыбался, заподмигивал.

- А сейчас они гневаться изволят-с на племянника! - сказал он доверительно. - Зачем-с написали на змее какие-то зажигательные слова! К себе племянника требуют.

Он говорил с нами, как со взрослыми, но мы были полны своим.

- Ефим Степаныч! Ефим Степаныч! - Костя, отбросив свою обычную угрюмость, сдержанность, пританцовывал на траве. - Раз вы к студентам идете, попросите их... ну, попросите, чтобы полетать! Хоть немножко! Хоть невысоко!..

- Да что вы, ребята! Да что вы! - Графин Стаканыч на ходу отмахивался. - Что вы, разве котята? К хвосту вас, что ли, привязать?

- Вы только скажите, вы только начните, а я дальше сам...

Графин Стаканыч сделал неопределенный жест: не то да, не то нет. Во всяком случае, Костя обрадовался.

Но мне было уже не до этого: справа от нас послышались крики, смех, и я увидал кружок ребят, в середине которого хлопотал тот вихлявый гимназист, Сережка Сарычев, который во дворе у Цветочка хвастался одним своим учителем. Видимо, и тут играли в этого учителя. Сережка, схватив за шиворот какого-то мальчишку, тащил его от края круга до другого края, приговаривая:

- Сосенко... Березенко... Осиненко... Дубенко... Дубиненко... Стоеросенко... - И, толкнув за круг: - Пшел вон из класса!

Выхватив из круга младшего Куроедова, Ваньку, и спросив у него фамилию, потащил:

- Куроедов... Курослепов... Курам-на-смех...

Костя торопил Графина Стаканыча, который тоже было остановился посмотреть на игру.

Мы подошли к студентам, и столяр, обратясь к одному из рыжеусых близнецов (как оказалось потом, они не были братьями), передал, что "тетечка просят вас к себе". Затем посмотрел на черно-лохматого студента, в котором он признал старшего всей этой компании.

- Тут вот, господин студент, - сказал он не без почтения, - один молодой человек желает-с к вам обратиться, - и подтолкнул вперед Костю.

Костя, конечно, оробел. Нахмурившись и начав от волнения косить глазами, он, запинаясь, пролепетал о своем желании.

- Нет, брат, свалишься оттуда, - просто сказал студент, нисколько не удивляясь предложению мальчика. - Ведь там держаться-то не за что. Все гладко.

Это было так очевидно и убедительно, что не только другие студенты снисходительно улыбнулись, но и Графин Стаканыч поддакнул: "Совершенно верно-с!" Но они не знали Костьки - у того это было обдумано.

- Сейчас там гладко, - торопливо и уже менее робея, проговорил он, а можно в одну секунду веревочные петли. Да, на дранках веревочные петли сделать, на которые я встану. Вот и все. Ногами - в петли, а руками за веревку от серединных пут, что наизнанку выходят.

- Да ты, я вижу, авиатор, - сказал черный студент. - Прямо Габер-Влынский или Уточкин! Все обмозговал... Кроме одного: если расшибешься, то всех нас пятерых - в тюрьму. Ну как, идет? Согласен?

- Ну, немножко... Ну, на минутку... Ну, невысоко! - угрюмо зачастил Константин. - Ну, чуть-чуть, только попробовать...

...А он стоял в небе не колеблясь, - мы никогда еще не видали такого неподвижного змея. Был, наверно, какой-то физический закон - тот же, что и для кораблей, - волна катает лодку с гребня на гребень и безмолвствует перед дредноутом. В самом деле, чем меньше змей, тем он вертлявей. Помню, склеили величиной с ладонь - он вилял, извивался, как дождевой червь.

Нет, этот воздушный дредноут стоял не двигаясь, натянув бельевую веревку так, что на ощупь она казалась чем-то несгибаемым - палкой, железным прутом. Солнце освещало змея прямым светом, и были видны проступающие сквозь серое полотно могучие тесовые дранки. За змеем лежало уходящее дождевое, так и не пролившееся облако серо-песчаного, как выгоревшая фуражка, цвета. Порой оно сливалось по тону с полотняным змеем, и тогда темно-красные буквы надписи: "Товарищ, верь: взойдет..." казались написанными на самом облаке.

...Нет, конечно, студенты не пустили Костьку "попробовать". Да им сейчас было и не до этого. Несмотря на то что змей продолжал стоять неподвижно, дождевое облако, хотя и уходящее, видимо, потянуло за собой ветер, и в недвигающемся змее-гиганте возникли какие-то новые силы, которые почувствовались не на нем и не на веревке, и так уже натянутой до твердости, а на колу, вбитом в землю.

Пока Константин канючил о своем "немножко", я шагнул поближе к колу и заметил то, чем были обеспокоены студенты.

Кол поскрипывал, чуть пошатывался, налегая на землю впереди себя и тем самым расширяя позади темное влажное отверстие, в которое он был вбит и которое из круглого, как сечение кола, обращалось на глазах в овально-продолговатое. Порошок сухой земли от шевеления кола струйкой сыпался в этот овал, и, может, это незначительное, пустячное более всего говорило об угрожающем положении.

Один из студентов взялся за топор и начал вбивать кол глубже; двое других, надев снова перчатки, схватились за веревку и по команде четвертого, лохматого студента, присевшего около завязи веревки на колу, стали натягивать веревку, чтобы дать возможность лохматому опустить узел на колу к самой земле - так будет прочнее. Но веревка в руках двух студентов не давалась, не хотела из палкообразного состояния переходить в веревкообразное. Тут пожалели об одном из рыжеусых, которого отозвала тетка.

Впрочем, все уладилось: забивавший кол подбежал к веревке, и втроем, напыжившись, студенты "сломали" ее: теперь, начиная от их рук и до кола веревка опять стала мягкой, податливой - ну, обычной веревкой, - и черноволосый студент, обстукивая топорищем, опустил узел к самому подножию кола.

26. "ВОТ ЭТО ДА!"

(Окончание)

В это время послышался всхрап лошади и притворно-грозный выкрик лихача:

- Бере-е-гись!

Но это был не лихач с Киевской, а приехал на паре белых лошадей пристав Овчинников.

Толпа раздалась, и щегольская пролетка, так сияя черным лаком, что он местами казался белым, медленно подъехала к колу с привязанным змеем. Овчинников - статный, красивый мужчина с каштановой бородкой, которого портили какие-то остановившиеся, немигающие глаза, - держась за голубую бархатную петлю внизу козел, откинувшись, картинно стоял в пролетке.

Видимо, верные люди уже прочли и доложили о том, что было написано на змее, поэтому Овчинников не очень вглядывался в парящие над землей слова.

- Эт-то что? - крикнул он.

Студенты, невольно одернув кители и даже успев их застегнуть на одну-две пуговицы, стояли, однако, довольно свободно, небрежно: они теперь - как бы петербургские, московские люди, а это заявилось какое-то местное светило. Вперед выдвинулся черноволосый студент, тоже несколько пригладивший свои лохмы.

- Это большой змей, - спокойно сказал он и, поведя по своим дружкам серьезным взглядом (может быть, чересчур серьезным), вдруг перешел на лекторский тон: - Родина змея - Китай! Еще примерно две тысячи лет назад, во время Циньской династии, при императоре Цинь Ши-хуанди, мы уже находим...

- Молчать! - гаркнул пристав, и его немигающие глаза порозовели. - Я спрашиваю не о змее, а о надписи. - И вдруг, не слушая никаких ответов, стал орать, как в припадке: - Какой такой "товарищ"?! Никакой не "товарищ"! Никому не "верь"! И никакая не "звезда" никуда не "взойдет"! И никакого "счастья"! И "Россия" никуда и ни от чего не "воспрянет"!.. Выбросил руку в белой перчатке с выпущенным большим пальцем: - Снять! Убрать! Исчезнуть!

Бывают такие незаметные герои, которыми становятся не по своей воле. Таким оказался молодой кучер с павлиньим пером на плоской плисовой шапке, который привез Овчинникова. Заметив непорядок в упряжке, он, пока суд да дело, слез с козел и подошел к левой белой лошади, чтобы поправить завернувшуюся шлею. И он поправлял ее, слушая, как орет "сам". Но так как Овчинников при нем часто кого-нибудь распекал, разносил, и всегда громко, зычно, то он уже привык к этому и плохо слушал.

Он слушал еще и потому плохо, что уловил в воздухе какой-то звук, похожий на работающую швейную машину, и заинтересовался им. Звук был не сильный, но мерный, его заглушал рев "самого". Кучер повел вокруг глазами - но нет, конечно, никто не шил на машине.

Но как только пристав перестал кричать: "Снять! Убрать! Исчезнуть!", стрекочущий звук швейной машины в наступившей тишине вдруг раздался громко, отчетливо и над самой головой. И тут все увидели: из белого курчавого облака вынырнул темный крестообразный предмет.

Белые лошади, не чувствуя вожжей, руки кучера, испуганно всхрапнули. Страшно, как при прыжке, присев на толстые свои крупы, они вдруг рванулись и понесли пролетку по полю. Овчинников, качнувшись, задрав каштановую бородку, упал на сиденье, но рука, зажатая в голубой бархатной петле, тянула его обратно. Он сполз с сиденья...

Впрочем, последнее можно было только угадывать: пыль, поднятая от колес и от копыт, заволокла пролетку, и она исчезла. Некоторое время на солнечно-мутном фоне пыли бежала следом и махала руками черная фигурка кучера, но потом и она пропала.

Подвернувшийся Сережка Сарычев выкрикнул, передразнивая: