Оно дошло, - оставьте попеченье! И перечел его я двадцать раз: Вы выставили зубы напоказ, Как тело - пищу, кончив насыщенье.

Меня ж взяло, в пути назад, сомненье, Не Каин ли был праотцем у вас? Так! вы - его потомство среди нас: Чужая радость вам всегда в мученье;

Гнездятся в вас нечестье, зависть, месть; У вас любовь к другому под запретом; Вы смерть души торопитесь обресть;

Что о Пистойе сказано Поэтом, То крепко надо помнить вам. А лесть Перед Флоренцией- что толку в этом?

Конечно, дивным светом Мой город блещет. - Только этот свет Незрим для вас, в ком благостыни нет!

53

Есть исполин: он ростом столь высок, Что человек очам его не явлен, И уж не раз стопою этих ног Был целый город сплющен и раздавлен; Но все же неба тронуть он не смог, Хоть башен строй был к солнцу им направлен, Зане на весь его огромный стан Один есть зрак - и тот лишь пятке дан.

Он видит то, что ползает в пыли, А теменем равняется с звездами; И за два дня б измерить не могли Мы ног его, покрытых волосами; Теплу ли, стуже ль сроки подошли, Он всякими скучает временами; И как челом он к небу льнет в упор, Так и ступней он выше высей гор.

Что перед нами зернышко песка, То пред его пятою наши горы; Средь шерсти ног, как мошка средь леска, Гнездится чудь, пугающая взоры; Там был бы кит не больше мотылька; А стонет он и требует опоры, Лишь если вихрь в то око нанесет Мякины, дым иль пыли хоровод.

Ленивая при нем старуха есть, Кормилица и нянька глыбы этой; Его слепую, алчущую месть Она исконно держит разогретой; Уйдет ли он, - она спешит залезть Во щель теснины, высью стен одетой; Когда ж он спит, она во мраке ждет И донимает голодом народ.

Бескровная и желтая, она На грузной груди знак владыки носит; Она людским страданием жирна, Но вечно ест и вечно пищи просит, И, зависти не зная мер и дна, Себя клянет и прочих не выносит; В ней сердце - камень; длань - железный брус; В ее утробе - скал и моря груз.

Семь отпрысков их рыщут по земле Меж полюсами, мучимые жаждой, На правых ополчаются во зле, И тысячу голов имеет каждый, И вечной бездны стелют зев во мгле, И ловят жертвы в бездну не однажды; Их члены обвивают тело нам, Как стену плющ, ползущий по камням... . . . . . . . . . . . . . . .

54

С приязнью неиспытанной и жгучей Слежу, как овцы вверх по крутизне Ползут, пасясь то тут, то там над кручей, А их хозяин, тешась в стороне Дудою незатейливо певучей, То недвижим, то бродит в полусне, Пока его жена, в уборе грубом, Степенно свиньям корм дает под дубом.

Как взору мил на высоте стоящий Из глины и соломы их приют, Покрытый снедью стол, очаг горящий Под ясенем, раскинувшимся тут! Кто нагоняет жир свинье лежащей, Кто батогом ослу внушает труд; А дряхлый дед безмолвно и нестрого Глядит кругом, воссевши у порога.

Они не прячут чувств от наших взоров, Их счастье - мир, без злата и шелков. Пока их плуг бредет вдоль косогоров, Нам день явить богатства их готов; Им вор не страшен, нет у них затворов, Раскрыты настежь двери их домов, И любо им, покончивши с трудами, На сене спать, насытясь желудями.

Для Зависти нет места в этом строе, Само себя снедает Чванство тут; Лишь зеленя берут их за живое Да луг, где травы выше всех растут; Им пахота милей, чем все другое; Они сошник, как драгоценность, чтут; Две-три корзины им желанней злата; Вся утварь их -мотыга да лопата.

Слепая Скупость, низкие Расчеты, Вы, топчащие естество во прах, Вам Чванство шлет всегдашние заботы О золоте, о землях, о чинах; Вам Похоть не дает вкусить дремоты, А Зависть омрачает свет в очах; Стяжательство вам Истину застлало, Что срок наш мал и что нам нужно мало.

Когда-то наши дальние предтечи Питались желудями и водой; Вот луч, пример, указка издалече, Вот что должно Обжорству быть уздой. Прислушайтесь немного к этой речи: Скучает царь высокою чредой И тянется к неведомым усладам, А селянин довольствуется стадом.

В монистах, в злате, но с тоской во взоре Богатство ждет со всех сторон лишь бед: Чуть дождь, чуть ветер - все ему на горе, Во всем язык вещаний и примет. А Нищета - той по колено море; Живет, чем есть; до завтра - дела нет; Ей лес, как дом, и в рубище убогом Она чужда заботам и тревогам.

Дары, стяжанья, вычурность приличий, Грех, благодать, искусства торжество Для селянина кажутся лишь притчей; Злак, молоко, вода - вот жизнь его, А песни да мозоли - счет отличий, Потерь, наценок, прибылей - всего, Что гнет ему над пахотою спину; Так, не ропща, приемлет он судьбину.

Он молит, чтит, боится, любит Бога На борозде, средь стада, за трудом; Бог для него - советчик и подмога Со стельною коровой, с злым быком; Навряд, Зачем, Как, Если - их тревога Над ним бессильна, с ней он незнаком: Он простодушно верит в Бога, в небо, А те в ответ ему приносят хлеба.

Навряд - всегда с оружием, но хромо, И движется, как саранча, прыжком; Пугливая трясет его истома, Как по болоту ветер тростником. Зачем - столь тоще, что едва весомо; Хоть сто ключей по поясу кругом На нем звенит, - но все они с изъяном; Его дорога - ночью, под туманом.

Как с Если - родичи, почти что братья, Гиганты столь огромной вышины, Хотя лучи их зренью не видны, Все города и веси без изъятья От тени их убоги и темны; Меж оползней и скал стопу пристроив, Они пытают прочность их устоев.

Проходит Правда нищей и бездомной, За что народи чтит ее как раз; Как солнце в небе- зрак ее огромный, Как злато - плоть, и сердце - как алмаз; Ее огонь встает из ночи темной Со всех концов, хоть лишь в одном погас; Пред взором зеленея изумрудом, Она враждебна козням и причудам.

Пристойно опустивши долу очи, Вся мишурой обвешана вокруг, Проходит Ложь, с душой темнее ночи, Но с виду всем заступница и друг; Ей, ледяной, жить в зное дня нет мочи, Нужна ей тень, чтоб избежать докук; Она дружит и делится советом С Изменою, Коварством и Наветом.

Вослед ей Лесть проходит хлопотливо, Юна, проворна, хороша собой, Раскрашена, разубрана на диво, Обильней, чем цветами луг весной; Она вертит всем скромно и учтиво, Твердит лишь то, чего б хотел другой; И смехом и слезой она лукавит, Глазами любит, пальцами удавит.

Она не только мать злодейств придворных, Она их нянчит, кормит молоком, Хранит, растит в руках своих проворных... . . . . . . . . . . . . . . .

55

1

Для Красоты, что здесь погребена Безвременно, одно есть утешенье: Жизнь принесла ей смертное забвенье, А Смертью ныне жизнь возвращена.

3

Зачем не к ликам, старостью измятым, Пришла ты, Смерть, а сорвала мой цвет? - Затем что в небесах приюта нет Запятнанному тленьем и развратом.

4

Смерть нанести не пожелала рану Оружьем лет и преизбытком дней Красе, что здесь почила, - дабы ей Вернуться ввысь, не потерпев изъяну.

5

Почившая здесь Красота пришла Других существ на свет настолько краше, Что Смерть, с кем естество враждует наше Для дружбы с ним, ей жизнь оборвала.

7

Я здесь почил, чуть появясь на свет; Я - тот, к кому так быстро поспешила Смерть, что душа, чью плоть взяла могила, Едва заметила, что плоти нет.

8

Смерть не дала мне, погребя во мгле Ту Красоту, что здесь была моею, Вернуть ее всем тем, кто скуден ею, Чтоб прежним мне воскреснуть на земле.

- Друг Ваш мертвый рассуждает и говорит так: ежели небо отняло красоту у всех других людей в мире, дабы меня одного создать таким прекрасным, каким создало, и ежели по божественным законам я должен ко дню Страшного суда явиться таким же, каким был когда-то, то отсюда следует, что красоту, данную мне, я не могу вернуть тем, у кого отнял ее, но что я должен быть прекраснее их в вечности, а они уродливее меня. Это - противоположность той мысли, какую я выразил вчера, но то - притча, а это - истина.

Ваш Макельоньоло Буонарроти

12

Я словно б мертв, но миру в утешенье Я тысячами душ живу в сердцах Всех любящих, и, значит, я не прах, И смертное меня не тронет тленье.

- Ежели достаточно, не посылайте мне больше ничего.

16

Здесь рок послал безвременный мне сон, Но я не мертв, хоть и опущен в землю: Я жив в тебе, чьим сетованьям внемлю, За то, что в друге друг отображен.

- Не хотел посылать вам это, потому что скверно вышло, но форели и трюфели одолели бы и само небо. Вверяю себя вам.

17

Когда ста лет в двучасье ты лишился. То вечности тебя бы люстр лишил; - О нет, затем что за день век прожил, Кто за день жизнь познал и в склеп спустился!

- Некто видит Чеккино мертвым и обращается к нему, а Чеккино отвечает.

18

К благой судьбе я смертью приведен: Бог не желал меня увидеть старым, И так как рок не властен большим даром, Все" кроме смерти, было б мне в урон.

- Теперь, когда обещание пятнадцати надписей выполнено, я больше уже не повинен вам ими, разве что придут они из рая, где он пребывает.

19

Вот этот прах, остатки бытия, Где лика нет, где очи уж истлели, Урок тому, кого пленять умели, В какой тюрьме жила душа моя.

- Вбейте в себя две последние строчки, ибо они - нравоучительные; посылаю же я вам это в погашение пятнадцати надписей.

21

Кто этот гроб слезами орошает, Тот понапрасну верит, что вернет Его слеза сухому древу плод: Ведь по весне мертвец не воскресает.

- Эта глупость, тысячекратно сказанная, - ни к чему!

28

Мне красоту пожаловал Господь, Родитель же мне передал лишь тело; Но если Богом данное истлело, Что ж смертная от смерти примет плоть?

- Посылаю вам с запиской дыни, рисунка же пока нет, но я изготовлю его непременно со всем искусством, на какое способен. Поручите меня вниманию Баччо и скажите ему, что будь у меня здесь рагу, каким он угощал меня там, я стал бы теперь вторым Грациано, и поблагодарите его за меня.

33

При жизни я кому-то жизнью был, И с той поры, как сделался я прахом, Ревнивый друг ждет смерти, мучим страхом, Чтоб кто-нибудь его не упредил.

- Нескладица! Ручей иссяк; надо подождать дождя, а вы так торопите!

45

Чеккино - в жизни, ныне - я у Бога, Мирской на миг, небесный навсегда; Счастливая вела меня звезда: Где стольким в смерть, мне в жизнь была дорога.

- Так как поэзия этой ночью молчала, посылаю вам четыре надписи, за три пряника скряги и вверяю себя вам.

56

Ночь! сладкая, хоть мрачная пора, От всех забот ведущая к покою! Как зорок тот, кто чтит тебя хвалою, Как та хвала правдива и мудра!

Ты тяжесть дум снимаешь до утра, Целишь их жар прохладою ночною, И часто я, влеком своей мечтою, Во сне взлетаю на небо с одра.

О сумрак смерти, знаменье предела Всех вражеских душе и сердцу бед, Конец печалей, верное лекарство,

Ты можешь врачевать недуги тела, Унять нам слезы, скинуть бремя лет И гнать от беззаботности коварство.

57

1

Невелика цена тому... . . . . . . . . . . . . . . . Ты б увидал свой лик в моем, Во всей его красе и благостыне, Когда б не слеп в избытке света ныне.

2

Никто желанной воли не найдет До той поры, пока не подойдет К пределам жизни и искусства.

3

В такой злосчастной доле мне ваш лик Несет, как солнце, то рассвет, то сумрак.

4

Хоть счастлив я твоим благоволеньем, Страшусь его, как гнева твоего, Затем что крайностью его Любовь опять смертельным бьет раненьем.

5 Другой стреле удастся ли вперед - не знаю, . . . . . . . . . . . . . . . Но рок сильней, чем мой исконный навык.

6

Что должен? Что могу? Иль чем. Любовь, Еще доймешь, пока есть в жилах кровь? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Скажи ему, что вновь и вновь Ты злой звездой теснишь его заботы... . . . . . . . . . . . . . . .

58

Я заточен, бобыль и нищий, тут, Как будто мозг, укрытый в костной корке, Иль словно дух, запрятанный в сосуд;

И тесно мне в моей могильной норке, Где лишь Арахна то вкушает сон, То тянет нить кругом по переборке;

У входа кал горой нагроможден, Как если бы обжоре-исполину От колик здесь был нужник отведен;

Я стал легко распознавать урину И место выхода ее, когда Взгляд поутру сквозь щель наружу кину;

Кошачья падаль, снедь, дерьмо, бурда В посудном ломе - все встает пределом И мне движенья вяжет без стыда;

Душе одна есть выгода пред телом: Что вони ей не слышно; будь не так Сыр стал бы хлебу угрожать разладом;

С озноба, с кашля я совсем размяк; Когда душе не выйти нижним ходом, То ртом ее мне не сдержать никак;

Калекой, горбуном, хромцом, уродом Я стал, трудясь, и, видно, обрету Лишь в смерти дом и пищу по доходам;

Я именую радостью беду, Как к отдыху, тянусь я к передрягам Ведь ищущим Бог щедр на маету!

Взглянуть бы на меня, когда трем Магам Поют акафисты, - иль на мой дом, Лежащий меж больших дворцов оврагом!

Любовь угасла на сердце моем, А большая беда теснит меньшую: Крыла души подрезаны ножом;

Возьму ль бокал - найду осу, другую; В мешке из кожи - кости да кишки; А в чашечке цветка зловонье чую;