— И этот человек мчится со скоростью тысяча километров в секунду.

— Не может быть! — воскликнул Эдгар.

— Не может быть? Когда сам поезд мчится со скоростью триста тысяч километров в секунду? Пошевели мозгами. И тогда, с точки зрения того, кто смотрит на поезд, скорость этого человека равна — чему? Давай, давай, давай! — И малыш запрыгал от нетерпения.

— Скорость человека, — сказал Эдгар, — это скорость поезда плюс скорость, с которой он бежал, — получается триста одна тысяча километров в секунду.

— Вот видишь, — сказал мышонок. — Тогда оказывается, что он движется быстрее скорости света. А ты сказал, что нет ничего быстрее света.

— Значит, я ошибся, — ответил Эдгар.

— Нет, вовсе не ошибся, — сказал мышонок, которого, поскольку он представился как Альберт, мы так и будем называть. — Боже мой! — воскликнул Альберт. — Ветер все крепчает. Скоро начнется очень дорогая гроза. Все дело, — продолжал он, — в наблюдателе. Дело не в том, что свет не самая быстрая штука в мире. Дело в том, кто смотрит — то есть в наблюдателе. Все происходит относительно него, поэтому-то все это хозяйство и называется относительностью.

— Хозяйство? — переспросил Эдгар.

— Хозяйство. Козюйство. Эйкон Базилике[120]. Фадладин[121]. Вся эта штука. О чем я тебе и визжу, то есть твержу.

— Понимаю, — проговорил Эдгар, ничего не понимая. И вдруг за окном вспыхнула молния. — Началась гроза, — сказал он. Какое-то время спустя прогремел гром — ведь скорость звука гораздо меньше скорости света (все-таки, в конце концов, ничего нет быстрее света). На экране загорелись слова:

СКОРЕЕ СКОРЕЕ СКОРЕЕ ОН ИДЕТ!

— Нет! Не надо! Не надо! — закричал Эдгар.

— Старичок, а? — спросил, показывая головкой на экран, Альберт. — Что ж, мы освободим тебя отсюда через элейский[122] палатюнат[123], а может, даже быстрее. Итак, закон скорости распространения света должен быть один для всех, поэтому нам остается только искривлять пространство и время. Пусть у тебя есть брусок длиной один метр. Какой он будет длины?

— Один метр и будет.

— Нет, нет, нет, — запрыгал Альберт. — Один метр было бы в покоящейся системе. В двигающейся же системе его длина будет равняться — э-э — корню из единицы минус квадрат скорости двигающейся системы, деленный на квадрат скорости света. Быстро представь это себе и увидишь формулу на экране.

Эдгар стал представлять формулу изо всех сил, и она действительно появилась на экране — серебристая на черном фоне, хотя ее не особенно было видно из-за вспышек молнии:

— И, — сказал Альберт, — хочешь верь, хочешь не верь, но, если ты поместишь часы в движущуюся систему, они будут тикать не раз в секунду, а чуть медленнее.

Грянул гром, и хлынул ливень. Тут в дверь постучали, и нежный голос позвал:

— Эдгар? Эдгар? Ты здесь, Эдгар?

Эдгар от ужаса не мог вымолвить ни слова. Он глотал воздух.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал голос. — Я иду к тебе. Одним ударом кулака проломлю дверь, и мы будем вместе. Так приятно, так уютно — ты и я!

Нежный голос превратился в могучий рев, перекрывший гром. Эдгар слышал, как кулак проламывает дверь.

— Нет, не надо, нельзя! — заорал он.

— Скорей! — пропищал Альберт. — Не ори, а объясняй, что такое теория относительности. Давай!

— Теория относительности, — начал Эдгар, — гласит, что, гласит, что, гласит, что…

— Я буду с тобой через несколько секунд, Эдгар, — произнес голос за дверью. — Конечно, я не смогу войти: слишком уж я большой, но я просуну руку, и нащупаю тебя пальцами, и поймаю тебя, и все будет так уютно, так приятно!

Молния, наверно, во что-то попала — Эдгар услышал, как с грохотом рушатся камни и кирпичи. Затем заговорил гром:

— Буммммм!

— Скорей! — пропищал возбужденно приплясывающий Альберт.

Экран тоже мигал:

СКОРЕЕ СКОРЕЕ СКОРЕЕ.

— Скорость света, — выговорил Эдгар — сердце у него билось так страшно и глухо, что он почти не слышал собственных мыслей, — равна тремстам тысячам километров в секунду для одного наблюдателя, но это не так для другого наблюдателя, удаляющегося от первого наблюдателя. И тем не менее мы знаем, что скорость света всегда одинакова. Поэтому мы должны пересмотреть условия, в которых находятся сами наблюдатели…

— Я выломал дверь! — прокричал голос. — Теперь я примусь за эту железяку. Полагаю, я прогрызу ее зубами.

— Скорей, скорей, скорей, — пищал Альберт.

СКОРЕЕ СКОРЕЕ СКОРЕЕ — вспыхивал экран.

— Это означает, — продолжал Эдгар, задыхаясь, — что, если кто-то бежит по крыше поезда, который движется со скоростью света, он думает, что движется только с той скоростью, с которой бежит. Но для того, кто стоит и смотрит на поезд, он движется со скоростью с плюс тысяча метров в секунду. Одно событие происходит относительно одного человека, или наблюдателя, а другое — относительно другого. Это и называется относительностью.

— Уууууу! — взревел оглушительный голос. — Я сломал себе передний верхний зуб. Железо очень жесткое. Но я скоро, мальчуган, очень-очень скоро. Уууууу! Ужасно болит! — Рев сотрясал весь дом. Гром тоже ревел, будто от жалости.

— Скорей, скорей, скорей! — ревел, то есть пищал, Альберт.

СКОРЕЕ СКОРЕЕ СКОРЕЕ СКОРЕЕ СКОРЕЕ

— Поэтому, — продолжал Эдгар, задыхаясь, — человек, смотрящий на человека, бегущего по крыше поезда, может считать, что этот человек бежит со скоростью света, а не быстрее — ведь быстрее невозможно, — только если он удлинит секунды — то есть секунды в движущейся системе, то есть в поезде. По-моему, так.

— Ты хочешь сказать, — пропищал Альберт, — что в движущейся системе пространство сжимается, а время удлиняется.

— Я хочу сказать… — повторил Эдгар и с громадным облегчением увидел, что люк приходит в движение. Тяжелая плита начала подыматься, и послышалась сладкозвучная музыка, как бы приветствуя его на пути к свободе.

— Удачи, — пропищал Альберт. — Ой, я вижу его пальцы. Заберусь-ка лучше в свою щель.

И он убежал. Эдгар горячо поблагодарил его вслед и сам бросился к люку, чтобы залезть в открывшееся отверстие. Он оглянулся и увидел, что рука уже протиснулась через пролом от вышибленной двери и корежит железную перегородку. Вот рука зашарила по комнате; она была очень волосатая и со сломанными ногтями. Рука начала заполнять всю комнату.

— Сейчас я тебя поймаю, вот-вот нашарю. Ах, Эдгар, как чудесно мы проведем время вместе!

Эдгар видел перед собой сплошную тьму. Он полез в нее, нащупывая ногами ступеньки. Но ступенек не было — только длинный плавный спуск. Эдгар полетел вниз, скользя сквозь тьму.

Глава 8 СКВОЗЬ ДЫРОЧКУ В ПАРТЕ

Тьма, тьма, тьма, тьма, тьма и вой ветра, но ливень и гром были уже позади и затихали. Проблеск света, отблеск света, блеск света — и он уже мигал от сияния дня, хотя, когда он начал спускаться, уже был вечер. Эдгар осмотрелся и увидел тысячи людей, снующих туда-сюда, радостных и возбужденных — хотя некоторые дети плакали от перевозбуждения — и одетых по старой моде: женщины в огромных юбках с турнюрами, мужчины — с тростями, в серых цилиндрах. Он оглянулся: увидел, что отверстие, откуда он появился, постепенно закрывалось и сливалось с поверхностью гладкой стены. Эдгар поднял голову и увидел огромную стеклянную крышу, через которую светило солнце. С ним заговорил высокий мужчина:

— Как ты странно одет, мальчик! Наверное, ты часть Экспозиции?

— Какой экспозиции, сэр? — спросил Эдгар, готовый, оказавшись в безопасности, быть со всеми вежливым, любезным и воспитанным.

— Великой Экспозиции, разумеется, — засмеялся мужчина. — Ты слышала, Марта? — сказал он своей маленькой толстенькой жене. — Вы слышали, Летиция, Евгения, Мэри, Фиби, Вики, Эрминтруда, Гертруда, Энни, Хлоя, Альберта? — обратился он к своим многочисленным дочерям. — Юноша интересуется: какая экспозиция? — Все они рассмеялись, но довольно добродушно. — Да это же Величайшая Экспозиция в мире, — сказал мужчина. — Здесь есть всё. Ее можно объехать только на железной дороге.

Тут же, пыхтя, подошел поезд, и машинистом с кочегаром оказались не кто иные, как Боб Эклс и Николас, два матроса, которые отвезли Эдгара с корабля на остров.

— Лезь к нам в кабину, малец, — сказал Николас. — Спой нам песню, чтоб дружно мы поезд вели.

— А где — гм — юная — гм — леди? — поинтересовался Эдгар. — Рода какая-то.

— Рода Флеминг?! — воскликнул Николас. — Все там же, и все ворчит. Она не любит темноты, поэтому я, как видишь, слегка распахнул рубашку, чтобы она выглядывала. Залезай, малец.

Эдгару очень хорошо было стоять в кабине, среди раскаленного воздуха, пара и смазанного железа. Они покатились, пыхтя, и Эдгар запел:

Вперед паровоз по рельсам летит,И хоть в угле кочегар,И хоть машинист от жары кряхтит,Но ходит поршень, и клапан свистит,И топка как самовар пыхтит,И нет лучше дыма, чем пар!

А Боб Эклс и Николас подхватили припев:

Ты стучишь по колесам своим молотком,Чтоб в колесах найти неполадки,Но другие считают, что штука вся в том,Чтоб найти, что всё в полном порядке.

Рода Флеминг визгливо проговорила из-под рубашки своего владельца:

— Слишком шумно, я не слышу собственного визга.

Никто не обратил на нее никакого внимания, тем более что они как раз подъехали к маленькой станции, где на платформе приплясывали мистер Эк Кер Ман, мистер Эк Хар Т и человечек, который помогал им в конторе на пристани; и, порхая над ними, орал попугай.

— Здесь сходить нельзя! — закричали они. — Вы должны показать билеты контролеру…

Тоненький голосок сказал:

— Вору впору.

— А у нас его нет. Но мы все-таки посмотрим ваши паспорта, — продолжил человечек, — чтобы проверить, как вы сюда попали.

— Ну нет, — отрезал Николас, — мы не согласны, раз вы не пускаете нас на берег. Или одно, или другое.

Вдруг из дверей, над которыми было написано ВЫХОД, на платформу с грохотом ворвалась лошадь. На ней сидела дама и щелкала кнутом.

— Эй, ты! Джильди, сюда-а, или я тебя запорю до полусмерти, ты, паршивокожий.

После чего появился маленький индус.

— Боже мой, я пытаюсь достать шоколад из шоколадного автомата, мисс сагиб.

— Брось шоколад. Нам нужно сесть на поезд. Я не вижу вагона для лошади, — сказала она, хмуря брови.

— На поезд нельзя! — закричали мистер Эк Кер Ман и мистер Эк Хар Т. — Контролера нет и кондуктора тоже нет. — И оба мистера Эка махнули поезду, чтобы он отправлялся.

— Поехали, — сказал Боб Эклс. — Вперед! — И они тронулись.

На платформе заскакали от бешенства, и очень отчетливо был слышен голоса индуса:

— О Боже милостивый, я должен находиться в Бомбей, да, и ни одного поезда до дальнейшего извещения. 146

Дама начала щелкать над ним кнутом, но он все время успевал увернуться от удара.

— Мне очень хочется пить, — сказал Эдгар. Его и вправду мучила жажда от угольной пыли и жары.

— Если хочешь, переберись через тендер с углем, оттуда залезь в поезд через крышу и разыщи, что называется, вагон-ресторан.

Среди глыб угля Эдгар обнаружил пекаршу и мистера Квимби. Последний с удовольствием уплетал кусочки угля, пачкая лицо угольной пылью.

— Чудесно! — повторял он. — И, осмелюсь заметить, прекрасно приготовлено, мэм.

— Это уголь, — ответила пекарша, — и, по-моему, вы просто смешны.

— Ах, но ведь всё в сознании! — воскликнул мистер Квимби. — Для моего сознания это восхитительная индейка с клюквенным соусом и тыквенный пирог. Ням-ням-ням, — продолжал он, с видимым удовольствием вгрызаясь в черный блестящий кусок. Ни он, ни она Эдгара не заметили. Эдгар переполз через груду угля и увидел в крыше первого вагона дверцу, из которой высовывался джентльмен в одежде Шекспира. На его плече сидела мышь в старомодном дамском наряде. Эдгар сразу их узнал. Мистер Эдем сказал:

— Мы не можем ехать туда, куда мы, по их речам, едем, — этих мест еще нет на карте, следовательно, их не существует.

— Конечно, сэрр, — сказала мышь Мария, — не говорите ли вы прямо моими словами?

— Привет вам обоим, — сказал Эдгар. — Я тут познакомился с мышонком Альбертом, ужасно умным. Он вам не родня?

— Ах, сэрр, прозываясь Альбертом, он не мог не уйти далеко в фужерологии и дедологии и прочем вздоре.

— Нет такого места, — продолжал ворчать мистер Эдем. Эдгару любезно дали пролезть в вагон через крышу (поезд явно не мчался со скоростью света — ЧЕМУ ОНА, КСТАТИ, РАВНА? ПОМНИТЕ ЛИ ВЫ? НЕТ? КОГДА ВЫ ДОЧИТАЕТЕ ЭТУ ИСТОРИЮ, МЫ ПОГОВОРИМ, — ничего похожего).

Эдгар оказался в купе, где сидели худые хмурые люди в маленьких золотых коронах. Вдобавок к маленьким золотым коронам они носили длинные волосы и бороды. Их тела были почти целиком закрыты кольчугами. Один из них сказал:

— Ты, я вижу, пролез вперед ногами. Было бы забавнее, если бы ты пролез вниз головой.

Тогда другой прорычал такого рода стихи:

Пролез вперед главою, пал на стопы,Пал на стопы, в воздухе власы,Не важно, как он пал.

— О, это ужасно! — воскликнул третий. — Дорогой мой Эадуард Старший, тебе следует больше заниматься нашим любимым англосаксонским языком.

Эдгар преисполнился благоговения. Он спросил:

— Вы, сэры… ваши величества… англосаксонские короли Британии?

— Вне всякого сомнения, — ответствовал Эадуард Старший. — Тут и Эадмунд Железнобокий, и Эадред, и Эадуард Исповедник, и — не могу же я помнить, как их всех зовут.

— Я учу про вас в школе, — сообщил Эдгар.

— Правда? — переспросил Эадуард Исповедник, явно польщенный. — Оказывается, про нас учат в школах? Пожалуй, это слава. Когда мы ходили в школу, про нас не учили абсолютно ничего. Полагаю, именно это называется прогрессом.