— Вы правы, сударыня, — ответил Эдгар, — если «меньше, чем ничего» значит то же самое, что «ничего».

— Нет, это вовсе не то же ссссамое, — злобно прошипела змея. — И если ты когда-нибудь ходил в школу (а почему ты сейчас не в школе — могла бы я спросить, но не стану), то должен бы знать, что минус один меньше, чем ноль, а ноль — это и есть ничего. И раз уж мы заговорили о числах, назови мне самое большое число. Это будет почти то же, что всё.

— На это уйдет слишком много времени, — сказал Эдгар. — Когда я был совсем маленький, я как-то летом взял с собой в кровать толстую тетрадь и попробовал написать самое большое число. Но ничего у меня не получилось.

— Конечно, ничего у тебя не получилось, — огрызнулась змея. — И даже измарай ты миллион биллионов триллионов квадриллионов квинтиллионов секстиллионов септиллионов октиллионов нониллионов тетрадей, ты всё равно мог бы приписать еще одну цифру. А я, — сказала змея, — я-ааааа могла бы приписать еще одну. И еще одну. И еще одну. Так что, как видишь, я знаю больше, чем всё. Всего хорошшего. — И она захлопнула дверь головой.

Эта дискуссия не убедила Эдгара в правоте змеи, но ему не особенно хотелось опять стучать в дверь, чтобы она вновь открылась (дискуссия то есть, но и дверь, конечно, тоже), поскольку ему не нравилось раздраженное шипение змеи, и он чувствовал себя несколько неуютно при мысли о большом пресмыкающемся, которое носит дамский чепец и обитает в доме. И чем оно, вернее, она питается? Эдгар содрогнулся. Он подошел к соседней двери и постучал, и на этот раз открыл приятный пожилой господин в костюме шекспировских времен — камзоле, чулках и плоеном воротнике, — спросивший с улыбкой:

— Да?

— Мне посоветовали обратиться к вам, сэр, — сказал мальчик, — с вопросом, как добраться домой.

— Прошу, прошу! — вскричал старик и повел Эдгара по пыльному коридору, забитому картами и глобусами. — Я знаю дорогу куда угодно. — Эдгар вошел вслед за ним в большую комнату, такую же пыльную, как коридор, и так же, как коридор, забитую картами и глобусами. — Это мое, так сказать, предназначение в жизни, если можно так выразиться, так что не волнуйся: скоро, образно говоря, все образуется, и я определю, куда тебе идти. Наверное, сначала ты постучался в соседнюю дверь? — Он громко рассмеялся. — Все сначала идут, так сказать, туда, и их конечно же ошарашивает встреча с мисс Лилит[34], как она себя называет. А домик свой она называет Эдемской беседкой, премилое название. Я же, со своей стороны — осмелюсь облечь это в такие слова, — зовусь Ричард Эдем.

— Значит, тут все эдемское и всех зовут Эдемами? — спросил Эдгар. — А меня зовут Эдгаром.

— Эдгар, Эдгар, Эдгар, — проговорил старик. — О да, все вокруг, так сказать, несколько эдемизировано, откуда, понимаешь ли, и название, если можно так выразиться. — Тут он стал возиться со своими пыльными старинными картами, совершенно бесполезными, подумал Эдгар, в наши дни: все они зияли белыми пятнами (которые называются TERRA INCOGNITA, что означает неизвестная земля), и даже карта Англии была девственно белой к северу от Лондона. На карте Америки густонаселенный штат Нью-Джерси пересекала надпись «Обитель драконов».

— Я хочу вернуться в школу, а оттуда домой, к чаю, — сказал Эдгар, ища, куда бы сесть, и находя только карты и глобусы. Ему всё еще очень хотелось пить. Чая, чая, чая, думал он не переставая. Чашку душистого чая с молоком и сахаром. И немного печенья. И несколько булочек. И ломтик хлеба с маслом. И баночку вишневого варенья.

— Насколько я себе представляю, ты, так сказать, очень хочешь пить. И может быть, условно говоря, есть, — заметил мистер Эдем.

— Я все бы отдал, сэр, — ответил Эдгар, — я даже отдал бы больше, чем всё (тут он вспомнил о мисс Лилит, змее), за чашку душистого чая.

— Чая?! — чуть не взвизгнул мистер Эдем. — Невозможно! Он необычайно дорог. Не больше унции во всей стране, осмелюсь заявить, и, насколько я это себе представляю, весь его прибрала к рукам Ее Величество королева, да продлятся, так сказать, ее дни. Солит его и ест, если можно так выразиться, и никто не решается сказать ей, что это неправильно. — Он покачал головой и грустно улыбнулся, после чего повернулся к квадратному отверстию в стене размером с маленькую картинку и испустил громкий крик. — Мария! — завопил он. — Мария, Мария — выражаясь точно, коротко и ясно! — И он подмигнул Эдгару.

— Да, сэрр, ваша честь, — раздался голосок из отверстия. — Чего-чего изволите, сэрр, отвлекая меня от углубленных занятий замком Рэкрент? [35]

— Много о себе, знаешь ли, так сказать, воображает, — сказал мистер Эдем. — Была в Америке и называет себя пионеркой. Встречалась с Эдгаром Хантли[36]. — Он пристально посмотрел на Эдгара и спросил: — Ты, случайно, не он самый? Но нет, ты слишком, да будет мне позволено так выразиться, молод, да и на пион совершенно не похож. Конечно, простой здравый смысл подсказывает нам, что она не могла быть там, где, по ее речам, была — в Калифорнии, на Диком Западе и так далее, — потому что их еще просто нет на карте! Посмотри, так сказать, сам. — И действительно, кроме кусочка северо-восточного побережья, Америки на его картах почти не было. — Мария, — опять позвал мистер Эдем. — Принеси поесть и попить этому, так сказать, молодому джентльмену.

— О, сэрр, — откликнулся голос, — я как раз углубилась в любовный треугольник Фрэнка, Гарри и Люси. Но сейчас же приду и принесу то, что подобает принести такому, как он, кем бы он ни был, спаси нас, Господи, и благослови.

— Хорошо, — отозвался мистер Эдем. — Так вот, думаю, лучшей дорогой домой, которая есть, как бы поточнее выразиться, главнейший и первейший предмет твоих упований, будет дорога через Ньюфаундленд и Вест-Индию. Да-да-да. — И, совершенно поглощенный своим занятием, он стал мерить пыльным циркулем расстояния на большом глобусе. В это время из дыры в стене показалась чрезвычайно крупная мышь и проговорила:

— Ах, сэрр, какая жалость, в доме нет ничего, кроме карт и глобусов, кои удобно и приятно грызть таким, как мы, сэрр, но кои не послужат пищею, алкаемой сим юношей. — У мыши были усы, которые придавали ей очень деловой вид, и юбочка.

— Что ж, — сказал мистер Эдем, — я ничем не могу услужить тебе, так сказать, кроме как песней, но песня, возможно, исцелит жажду, образно говоря, а Мария подхватит припев.

— Но я занята нравоучительными повестями и белиндами[37], сэрр, — возразила мышь отнюдь не писклявым голосом.

— Делай, как сказано, Мария, — прикрикнул на нее мистер Эдем, — и не важничай по поводу твоих пионерских дней в местах, которых пока еще не существует. — И он пробормотал себе под нос: — Прямо, так сказать, Эдгар Хантли.

И тонко запел, хотя голос у него и без того был высокий и дрожащий:

Смело воду пей изо всех морей,Если соль сперва удалишь,Ибо хоть с нею и сыр вкусней,И бобы, и горошек, и сельдерей,Все мясное, съестное вкуснее с ней, —Жажду ею не утолишь!

Потом наступила тишина, и мистер Эдем сказал:

— Давай, Мария, подхватывай припев.

Но мышь возразила:

— Ах, сэрр, при мыслях о сыре мое сердце буквально разрывается на куски!

— Не думай о сыре. Припев, Мария, так сказать, припев.

И они запели вместе:

Ты любишь соль? — люби, изволь,Но жажду ей не утолишь.

Мистер Эдем опять запел соло:

И вкусил я вод всех морей, и вот,Мой живот, опять ты болишь;Я на север плавал, где всюду лед,И на юг, где морская свинья живет,И на запад, где скот и поет койот, —Все, поверь уж, один результат дает:Жажду ею не утолишь!

Затем прозвучал припев (а Эдгара все сильнее и сильнее мучила жажда):

Я соль пою, любовь мою,Но жажду ей не утолишь.

По виду мистера Эдема и мыши Марии легко было догадаться, что они ожидали аплодисментов, которыми Эдгар и разразился. В ответ мистер Эдем раскланялся на очень старинный манер и промолвил:

— Думаю, Эдембург — самое место для него. Что скажешь, Мария?

— О, конечно, сэрр, вы прямо говорите моими словами. Это место для него, для него, конечно, тут и толковать не о чем.

— А как туда попасть, сэр? — спросил Эдгар.

Мистера Эдема этот вопрос, по-видимому, смутил. Он ответил:

— Э-э, я там, честно говоря, не был, позволю себе объясниться таким образом, у меня ведь тут столько, как говорится, работы, да и, признаюсь тебе, я не смог его найти ни на одной карте. Но Мария вот говорит, что он, так сказать, существует.

— О, безусловно, сэрр, существует, и это отменнейшее место из всех, что когда-либо стояли на двух ногах.

— Ты же говорила, так сказать, на четырех, — нахмурился мистер Эдем.

— Что две, что четыре, всё одно, — возразила Мария.

— Нет, не одно, как я многократно, если можно так выразиться, доводил до твоего сведения, — сказал мистер Эдем, еще больше мрачнея.

— Ах, всё зависит от точки зрения, сэрр.

— Нет, не зависит, осмелюсь утверждать.

— Вы простите мне это замечание, сэрр, но все же зависит.

Эдгар видел, что назревает довольно скучный спор, и начал прощаться. Он вежливо поклонился и мыши, и старику и произнес:

— Спасибо, вы мне очень помогли! — Слова, оставшиеся незамеченными.

Мистер Эдем и его служанка уже бросали друг в друга пыльными картами, причем у Марии, несмотря на сравнительно скромные размеры, получалось совсем неплохо. В комнате поднялась пыль столбом.

Эдгар спустился с холма и увидел в облаке — на этот раз дорожной — пыли всадника в изящных доспехах и королевской короне, гарцующего во главе маленького войска. От пыли все энергично кашляли.

— Avant, mes amis! [38] — воскликнул всадник, как решил Эдгар, французский король.

— Moi, Генрих IV Французский, сражусь с lui, Людовиком XIV Французским. Как осмелился он сделать то, что сделал?! [39] Avant, a la victoire! [40]

Эдгар, который теперь шел по дороге, спросил у маленького солдата, кашлявшего от поднимаемой пыли:

— А что он сделал?

— Moi, — ответил солдат, — je ne parle pas francais[41] .

— Но я говорил по-английски! — возразил Эдгар.

— Твоя правда, — раскашлесмеялся маленький солдат. — Я в последнее время всё путаю: сегодня дерешься за немцев, завтра за бельгийцев, на выходных — вполне может быть — за испанцев, — просто голова кругом идет. Так о чем ты говорил?

— За что идет война?

— Ich verstehe kein Deutsch[42] .

— Но я же говорю по-английски!

— Твоя правда, твоя правда. По мне, лучше не знать, за что воюешь, ведь тебе, может, совсем и не хочется за это воевать, а если не воевать, где добудешь себе хлеб с маслом, а? Не говоря уж о большой кружке вкусного чая с молоком и сахаром.

— Я бы что угодно за нее отдал! — воскликнул Эдгар.

— А как же! — ответил солдат. — Но там, куда мы идем, скорее всего, будет вино.

— Разговорчики в строю! — Эдгара и маленького солдата стал пихать сержант в запыленном мундире и с огромными щетинистыми усами. — Эй, парень, где твой барабан? Ты должен идти впереди, за несколько шагов до скакуна Его Священного Величества, и бить со всей мочи, чтобы парни шагали в ногу.

— Но я не из вашего войска, — ответил Эдгар. — И буду очень признателен, если вы перестанете меня так толкать.

— Не толкнуть ли тебя по-другому, а? — рявкнул сержант. — А ведь я могу, парень, ей-Богу, могу. Выметайся отсюда, раз у тебя кишка тонка, чтобы сражаться за правое дело. Запевай! — заорал он. — Запевайте вы, идолопоклонники несчастные, и взбодрите свои трусливые сердца!

Все солдаты тут же запели, не исключая и Его Священного Величества, хотя некоторые слишком кашляли от пыли, чтобы из всего этого вышло что-нибудь по-настоящему музыкальное:

Хотим свободы веры!Пора оставить страх:Нельзя нас больше мучитьИ жарить на кострах!Хотим мы — ходим в церковь,Хотим — в пивной сидим,И в пятницу жаркое,А не бобы едим!

Эдгар подождал, пока они, маршируя, исчезнут в облаке пыли, а сам пошел в обратную сторону, ибо был уверен, что они не могли идти в Эдембург. Он был уверен, что в Эдембурге правил не король Людовик XIV Французский. Уж в этом-то Эдгар нисколько не сомневался.

Глава 3

ДОРОГА В ЭДЕМБУРГ

Дорога в Эдембург была очень долгая, и по пути Эдгар видел мало любопытного. С одной стороны тянулись луга, где паслись коровы, с другой вдоль дороги бежал ручей, где плескались рыбки. Коровы умели петь. Эдгар подивился, что кто-то не пожалел времени на их обучение, тем более что пели они не особенно мелодично. Главной их песней была та, что называется «Моя страна, тебя…» [43], если вы американец, и «Боже, храни королеву» (или «короля», если на троне оказывается король; в нашем же случае, поскольку я рассказываю историю Эдгара, мы имеем королеву — благослови ее, Господи, — сияющую красотой и блистающую умом: Ее Величество — благослови ее, Господи, и спаси — Эдит I — продли, Господи, ее дни — с шеей столь длинной и белоснежной — да охранят ее небеса, — что иногда Ее Величество называют — с подобающим, всеобъемлющим и верноподданнейшим почтением — Эдит Лебединая Шея), если вы британец. Коровы, разумеется, не могли осилить слова ни того, ни другого варианта, но мотив у них получался: каждая брала по ноте. Сначала одна корова мычала первую ноту, потом повторяла ее (первая и вторая ноты совпадают), затем наступала долгая пауза, которая продолжалась до тех пор, пока другая корова постепенно не приходила к осознанию того факта, что ей пора вступать, и тогда она мычала третью ноту. Таким образом, на исполнение фрагмента «Моя стра…» (или «Боже, хра…») уходило в среднем три минуты, от чего вся процедура становилась очень скучной. Но у коров появлялось какое-то занятие, кроме жевания травы и производства молока, так что, может быть, на самом деле это и не было совсем уж пустой тратой времени. Коровы исполняли и другую, гораздо более сложную песню — «Погляди как пляшет суслик» [44]. В их трактовке она звучала как похоронный марш для безногих.

Рыбки в ручье, бежавшем справа, отличались большей живостью. Они выпрыгивали из воды, ловя мух, которых они всех знали по именам, но ни одну не могли поймать. Их это нисколько не огорчало, и Эдгар слышал, как они весело щебетали: «Вон Фрэнк Джефри — опять промашка» — «Гарри Броуэм всегда успевает увернуться» — «Сид Смит больно прыткий, благослови его, Господи». Одна старая рыбина, которая прыгала неуклюже и кряхтя, словно страдала рыбьим ревматизмом, все время ворчала:

— Приведите констебля! Дубинки на них нет! — Но другие не обращали на нее никакого внимания.

Это были очень красивые серебристые рыбки с головками, мерцавшими золотом; одна из них учтиво приветствовала Эдгара:

— Путешествуешь, как вижу, посуху и на ногах. Набирайся мудрости, мальчик мой, постигни суть вещей: всё — в воде.

Эдгар помахал им, улыбаясь сухим ртом, но сразу же забыл и о рыбках, и о коровах, когда приблизился к киоску на обочине, где продавались прохладительные напитки.

Над киоском, защищенным от солнца огромным разноцветным навесом, развевался флаг с надписью: ПРОМОЧИ ПЕРЕСОХШЕЕ ГОРЛО ШИПУЧИМИ ГАЗИРОВАННЫМИ НАПИТКАМИ ЭДВИНА! Подойдя к киоску, Эдгар обнаружил, что продавец растянулся на прилавке и храпит без задних ног. Это был, заметил Эдгар с любопытством, большой пятнистый пес в штанах невообразимого покроя, с длинной мордой, которой он сердито дергал во сне. Эдгар воспользовался его бессознательным состоянием, не чтобы — Боже упаси! — украсть, но чтобы посмотреть. Ни один из напитков — холодных на ощупь, несмотря на жаркое солнце и отсутствие льда, — не был ему знаком. Клубничный сок из отборных клубней, розеттиада, джимиджечный напиток — ни один из них ему раньше не встречался. Он взял в руки восхитительно прохладную бутылку «Несравненного и никоим образом не подражаемого Вальтер-Скоттового шотландского виски с содовой» и вдруг услышал рычание:

— Попался, а, ррррр?

— Я не крал, я смотрел, — ответил Эдгар. Пес продолжал рычать и морщить нос, не двигаясь с места, полагая, очевидно, что для Эдгара и этого будет достаточно. — Я хотел бы чего-нибудь выпить, если можно. Мне ужасно хочется пить.

— Сколько у тебя денег, ррррр?

Эдгар вынул свою крошечную монетку, которую он с трудом отыскал среди кусочков мела, ластиков, обрывков бечевки, хлебных крошек и муравьиных личинок.

— Вот, — сказал он наконец. — Один ватек.

Пес рассмеерычался:

— Ха-ха-ха-рррр-ха-ха-ха-р-р-р-ра-ха-ха. Немного же ты получишь от меня, Его Величества короля Эдвина, рррр. В Hopтумбрии[45], откуда я родом, у нас с теми, кто платит ватеками, разговор короткий. Клади его на прилавок рядом с моей задней левой лапой и возьми себе крошечную бутылочку динамичного прыгосока О’Гордон, рррр. Она с лицом на этикетке.

Эдгар положил монету, куда было велено, и стал искать бутылочку. Он никак не мог найти ее, пока из сверкающей шеренги странных напитков не раздался голос:

— Меня ищешь?

Эдгар вытянул руку, ища глазами владельца голоса, а тот говорил:

— Горячо, горячо, холодно, теперь очень холодно, теперь ты на Аляске, теперь ты на Северном полюсе, теплее, теплее, вот ты и на экваторе, а вот и я, вот и я, ах!

Бутылочка и в самом деле была крошечная, и Эдгар не мог разглядеть лицо на этикетке — вроде бы мужское, веселое и чернобородое. Оно было во много-много раз меньше, чем головка королевы Эдит (благослови ее, Господи) на почтовой марке из кукольного домика. Голос, однако, был четкий и мелодичный:

— Сними меня с полки, мальчик. Давай. Я очень полезный или очень вредный, в зависимости от того, как ты себя чувствуешь.

Напитка, казалось, было слишком мало, чтобы утолить жажду, и Эдгару не понравилось слово «вредный». Он тем не менее вытянул крошечную пробочку зубами, тут же проглотил ее (она была слишком крошечная, чтобы ею подавиться) и втянул в себя крошечную порцию напитка. Трудно было определить его вкус, но чем-то он напоминал холодный-холодный лед со смородиной, изюмом, цукатами, шоколадом, ванилью, мускатным орехом и пережаренной свиной лопаткой. В тот же миг жажда ослабла. Лицо на этикетке стало неподвижным и безмолвным, зато пес, называющий себя королем Эдвином Нортумбрским, наблюдавший за Эдгаром все это время и нежно рычавший себе под нос, вдруг рявкнул.

— Что случилось? — спросил Эдгар. — Я сделал что-нибудь не так?

— Гав-гав-гав, — или что-то в этом роде ответил король Эдвин. — Я сказал возьми, а не пей.

— Но это ведь одно и то же. Когда говорят «возьми пирога», то предлагают его съесть. К тому же, когда я начал пить, вы меня не остановили.

— А мне, гав-гав, хотелось узнать, где предел твоей наглости. У нас в Нортумбрии, скажу я тебе, был бы с тобой разговор короткий. И «возьми пирога» значит «ешь», а не «пей». А ты выпил эту штуковину, гав-гав, ррррррр.

— Но, — возразил Эдгар, — «возьми книгу с полки» тоже ведь не значит «съешь ее»!

— С чего ты это взял? В Нортумбрии, где я одно время был королем, мы, бывало, глотали книги. Уж я-то знаю, я сам их проглотил немало, ррррр. Но не об этом речь.

— Вы хотите сказать, — спросил Эдгар, уже злясь, — что ту бутылочку мне нужно было съесть, а не выпить? Но это смешно!