– Я думаю, – сказал он, – что нам и рассуждать нечего. Не будет никакой пользы, если мы погубим и себя, и капитана, и корабль. Мы не имеем права так делать.
Сердце мичмана запрыгало от радости: он все же останется героем! Но нужно было сыграть роль до конца.
– Не забывайте, – сказал он сурово, – что мы на посту. Не забывайте, что в трюмах корабля оружие, которое попадет в руки врагов, а это может отразиться на положении всех наших колоний. Мы посрамим честь Голландии, честь нашей королевы, если без борьбы сдадимся бандитам, как мыши в мышеловке. С оружием в руках мы должны сделать последнюю попытку!
Эта горячая речь так захватила мичмана, что он и сам почти всерьез стал верить своим словам. Речь его лилась все быстрей и быстрей, мичман грозно тряс кулаками и не заметил, как моряки – и белые, и цветные вместе – постепенно отжали его от рупора.
– Алло! – снова послышалось сверху. – Ваш ответ?
Мичман осекся на полуслове и побледнел. «Что будет, – мелькнула мысль, – если они не согласятся сдаться?!» И тут же радостно вздрогнул от громкого голоса Гейса:
– Мы сдаемся!
Какая-то горячая волна прихлынула к сердцу ван Хорка, и он даже не понял, кто вместо него произнес эти спасительные, страстно желаемые два слова.
Отстегнув кортик и револьвер, он отбросил их прочь и гордо сказал:
– Я сделал все, что мог. Но если вы так решили, я вынужден покориться насилию!
Тем временем сверху отдали приказ:
– Выходить по одному, с поднятыми руками!
Начали выходить – одни с радостью, другие со страхом. Мичман – с красным от позора лицом, но с легким сердцем. Гейс вышел, опустив голову и стараясь не смотреть в глаза Салулу.
Когда вся команда «Саардама» собралась на палубе, к ней обратился Салул:
– Мы высадим вас на Кракатау и оставим питания на три дня. За это время вас, наверное, кто-нибудь заметит и подберет. А теперь, – продолжал Салул по-малайски, – я обращаюсь к вам, братья, к вам, сыновья нашей земли, нашего народа! Вы обмануты, запуганы могуществом белых. Вы верой и правдой служите своим хозяевам, охраняете их и награбленное ими добро, с вашей же помощью держат они в повиновении ваших отцов и сестер. Мы знаем, что вы еще несознательны, но и среди вас есть люди, которые понимают, какое черное дело они делают. Так пусть же те, кто понимает это, идут к нам, чтобы служить своему народу!
Не успел он закончить, как Сагур и с ним еще семь человек выступили вперед и с радостным шумом соединились со своими. Те же, что остались, нерешительно топтались на месте, не зная, как поступить.
Через несколько минут вышли еще пять человек, а еще минуту спустя… Гоно!
– Ты?! – разом воскликнули Сагур, Барас и еще некоторые.
Гоно горделиво выпрямился, стукнул себя кулаком в грудь:
– Да, я! Вас это удивляет? Значит, вы не знаете Гоно! Меня недавно упрекнули, что я чужой, не сын своего народа. Так вот смотрите все: Гоно не такой, как вы о нем думаете!
– Знаешь ли ты, что идешь на смерть? – спросил Салул.
– Знаю! Я рискую не больше вас всех. А терять мне, кроме собачьей жизни, нечего.
Эти взволнованные слова произвели впечатление даже на Сагура.
«Кто знает, – подумал он, – может быть, из него и выйдет хороший товарищ? Бывают такие великие минуты, когда человек становится иным. А сейчас и есть такая минута…»
Теперь с голландцами осталось только девять верных им туземцев. Видно было, что чувствовали они себя не очень хорошо: жались в уголок, виновато прятали глаза.
На корабле готовились к высадке белых. «Саардам» подошел к Кракатау. Начали грузить лодки. Вот уже стали спускать их.
И в этот момент еще один человек обратился к Салулу:
– И я с вами!
Крик удивления с одной стороны и возмущения с другой вырвался одновременно из всех ста двадцати грудей:
– Гейс?! Боже! Какой позор! – зашумели голландцы.
– Белый механик? Не ошибка ли это, не обман ли? – вторили им яванцы.
Салул подошел к голландцу, обнял его, расцеловал и, обращаясь к своим, сказал:
– Товарищи! Я знаю этого человека: хоть он и белый, но наш, а значит, друг всех угнетенных. Мы здесь таких никогда не видели, а в далекой Европе их много. Есть даже могучее государство, где живет много миллионов наших белых братьев.
– Ленин! Совет! Россия! – со всех сторон закричали малайцы.
– Правильно! – засмеялся Салул, а Гейс на ломаном малайском языке добавил:
– Есть и голландцы, много есть!
– Да здравствуют наши друзья! – загремели голоса.
Еще будучи в Голландии, рабочим, Гейс сочувствовал коммунистам. Однако позднее, попав на Яву, он неожиданно для себя сам стал «господином»: ведь среди голландцев на Яве нет ни одного простого человека, все только господа! На каждом шагу Гейс невольно чувствовал превосходство над туземцами и потому постепенно начал успокаиваться, забывать о своих прежних взглядах.
К малайцам он относился хорошо, никого из них никогда не обманывал, и даже старался, чем мог, помогать, а это успокаивало его совесть. Порой ему казалось, что в этой стране, где не нужно ни топлива, ни одежды и где природа столь богата, людям живется лучше, чем рабочим в Голландии. Лишь знакомство с Салулом, с которым он незаметно для себя подружился, открыло Гейсу глаза на настоящее положение угнетенных малайцев и разбудило в нем прежний революционный дух. А неожиданное восстание на «Саардаме» заставило принять окончательное решение.
Сколько радости, гордости и уверенности придало это решение темнокожим повстанцам! Подумать только: голландец, белый, – и перешел на их сторону! Никогда еще не случалось ничего подобного!
Нагруженные людьми и снаряжением, лодки отвалили от борта корабля и направились к Кракатау. С большим трудом удалось найти там более-менее подходящее место для высадки пленных. И белая команда «Саардама» осталась на голой, мертвой скале…
Час спустя над судном поднялся черный дым, надулись паруса, и «Саардам» покинул стоянку.
К восходу солнца он как бы растворился в просторах Индийского океана…
Несколько дней спустя состоялся тайный суд над командой «Саардама».
Капитан и лейтенант Брэнд были уволены с флота за неспособность и допущенную халатность.
Нижних чинов из голландцев разослали по разным судам на самую тяжелую работу.
Девять туземцев, оставшихся верными белым, расстреляли за измену…
Заодно с ними расстреляли и несколько десятков рыбаков, живших по соседству с тем местом, где был захвачен корабль.
Только мичман ван Хорк, как выдающийся герой, получил повышение по службе…
Чтобы замять это неприятное для голландского правительства событие, в газетах появилось следующее официальное сообщение:
«В ночь на 16 февраля в Зондском проливе налетело на камень военное судно «Саардам», направлявшееся в Батавию. Судно затонуло, большая часть команды спаслась».
II. УВАЖАЕМЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УВАЖАЕМОЙ ФИРМЫ ВАН БРОМ И К0 В АМСТЕРДАМЕ
Чуть светало, когда корабль «Глёрия» из Сингапура подходил к гавани Приорк. Пассажиры засуетились, начали готовиться к высадке. И кого тут только не было! Сухопарый чванливый англичанин, не менее важный араб в чалме, шустрый француз, сморщенный китаец, задумчивый индус, красивый малаец и много других людей. Было и несколько голландских семей, возвращавшихся из отпуска.
Поездка в Голландию занимает примерно месяц да столько же – обратный путь. Поэтому служащие получают отпуск в метрополию на целый год, но зато один раз в десять лет. Впрочем, многие голландцы не пользуются отпуском и живут в колониях по двадцать – тридцать лет.
Корабль был уже недалеко от окутанного утренним сумраком берега, чуть приподнимавшегося над водой. Далеко на горизонте вырисовывались два вулкана – Салака и Гедэ.
– Неужели это Ява? – удивился один из пассажиров, как видно, впервые посетивший здешние места.
– А как же? – ответили бывалые. – Остров Ява.
– Странно… Я надеялся увидеть горы, пальмы, красивый город. А тут – одни болота.
– О, это пока лишь гавань Приорк. Сама Батавия в десяти километрах отсюда.
Пассажир взял бинокль и стал рассматривать берег. Наблюдения, как видно, не удовлетворили его, и он так скептически поморщился, что стоявший рядом господин поспешил успокоить:
– Не тужите, все будет: и пальмы, и лихорадка, и жара… Все, что и должно быть по закону.
– А тигры и носороги? – полюбопытствовал первый пассажир.
– Их вам бояться нечего.
– Извините, я не боюсь, а наоборот, очень хочу встретиться с ними! – важно ответил первый пассажир.
Господин удивленно посмотрел на него, подумав: «Вот ты какой!» А пассажир и в самом деле был не совсем обычным человеком. Звали его Пип. Он имел какой-то странный, линялый вид, – длинный, худой, бледный, с голубыми глазами и совершенно светлыми волосами. Было ему лет тридцать. Казалось, что весь свой век он просидел где-то в подвале, а теперь впервые выбрался на солнце. Внешне очень спокойный, Пип был одет так, точно ему вот-вот угрожают тигры и носороги: кинжал, револьвер, а рядом среди вещей еще и ружье в чехле.
– Вы что, охотник? – спросил господин.
– Не совсем, но еду главным образом ради этого.
– Ну, так вам долго придется искать здесь диких зверей.
– Почему же? – Тут столько народу, что звери остались лишь в самых глухих уголках.
– Жаль! Чего же ради забираться в такие страны? Но я все равно найду их!
– Желаю успеха.
Тем временем пароход подошел к каменистому побережью, где виднелись огромные пакгаузы-склады. За ними теснилось множество маленьких ресторанчиков, в которых жизнь не замирала ни днем, ни ночью. Рядом была и станция железной дороги.
Как только на берег были спущены сходни, по ним на борт судна ринулась целая орава полуголых, бурых и желтых людей. Они кричали на всех языках, толкали друг друга, наперебой предлагали свои услуги:
– Отель «Ява»! Отель «Нидерланды»! Наилучший! Наиудобнейший! Туан, туан![5] Я поднесу! – и почти насильно вырывали багаж из рук пассажиров. Тем, кого встречали родные или знакомые, кто приехал сюда на определенное место, это не мешало. А новички чувствовали себя среди этого шума и гама совершенно беспомощными. В том числе и мингер[6] Пип завертелся, как в водовороте, и пропал из вида.
Лишь господин, недавно разговаривавший с Пипом, – видимо, богатый европеец лет двадцати восьми, с черною маленькой «испанской» бородкой, – как будто не принадлежал ни к той, ни к другой категории. Он спокойно стоял на месте и внимательно присматривался к толпе носильщиков. Один малаец сунулся было к нему, но господин сурово крикнул:
– Не надо!
В этот момент вперед протиснулся еще один малаец, тоже полуголый, но в огромной, метра в два в окружности, шляпе на голове.
– Туан, я поднесу! – сказал он, подхватывая вещи.
Первый носильщик с руганью оттолкнул его:
– Прочь! Я первый!
Однако господин сам передал вещи шляпе, чем вызвал гнев не только у обиженного, но и у других носильщиков.
Нужно было пройти через таможню. Процедура эта довольно долгая и неприятная. Кроме проверки вещей и документов следовало еще и предъявить «право на въезд»: как можно больше денег, тем более если пассажир – европеец.
Видите ли, все белые здесь – господа, и обязаны быть господами хоть лопни! Потому что если подневольные туземцы узнают и увидят, что и среди белых есть горемыки, они перестанут уважать и бояться голландцев. А это уже небезопасно.
Понятно, что в первую очередь пропустили белых.
Вот впереди поднялся шум и спор: какой-то глупец привез маловато денег, и его задержали, чтобы со следующим пароходом отправить назад.
– Я же могу работать! Я не буду сидеть ни на чьей шее! – оправдывался бедняга, но его и слушать не стали. Не могут же хозяева рисковать своим авторитетом из-за какого-то нищего!
Дошла очередь и до нашего господина. Он предъявил документы.
«Ван Дэкер, представитель фирмы ван Бром и К° в Амстердаме», – прочитал чиновник. А из-за его спины сунул нос в документ и какой-то тип, как видно агент полиции.
Но ван Дэкер уже показывал «право на въезд» – достаточно внушительную пачку гульденов. Чиновник тотчас проявил к нему большое уважение, а агент сразу же перестал интересоваться документом.
Поделиться книгой: