Рассказывают, что в последний период пребывания у власти он часто вспоминал пережитые трудности, обиды и насмешки, голод и нужду как самые светлые дни своей жизни, словно втайне гордился ими, а теперь, когда дела не ладились, президент будто находил утешение в речах о светлой жизни, обретенной народом, а потом погружался в задумчивость, окутав себя сигаретным дымом...

- О чем думает президент? - изобразив страдание на лицах, спрашивали себя члены партии "Свобода". - Может, он наедине с собой пытается понять есть ли в его словах хоть капля правды?!. Или этот человек с чувствительным сердцем, живший вечной мечтой о счастливом будущем народа, еще на что-то надеется?!. Или глубокий кризис, поразивший страну, кажется ему закономерным этапом на пути к светлому завтра?!. А может быть, просто, вынашивая всю жизнь идеи борьбы, он уже устал от этой самой борьбы, от своих нереализуемых идей?!. И думает он не о судьбах человечества, а о своей странной, похожей на птичью, судьбе?!. И хочет он в эти минуты стать птицей, взмахнуть крыльями и улететь далеко от этой никак не желающей проснуться земли?!.

Одни злились, слыша подобные речи, другие, равнодушно позевывали:

- Зачем же надо было доводить все до того, чтобы теперь хотеть улететь?!.

...Одним словом, говорили люди, пытавшиеся в бесконечных дискуссиях придти к единому мнению, из всех этих противоречащих друг другу полуправд и полувымыслов вытекало, что президент, который, на первый взгляд, казался человеком наивным, не так уж прост, потому что никто не смог разобраться в сложной политической игре, которую он вел и в период своего президентства, и задолго до этого...

...Многие были в курсе его своеобразной, дальновидной политике в войне, идущей на северо-западе страны, его тайных планов, которыми он ни с кем не делился, вынашивал в себе и, подобно ювелиру, тщательно шлифовал. Весь народ ощутил это по его телевизионному интервью относительно положения на фронте...

Перед интервью показали репортаж с фронта: молодых солдат, растерянных от неожиданного обстрела, вздрагивающих от оглушительных взрывов, этих обутых в тонкие кроссовки почти детей, которые с полураскрытыми ртами и округлившимися глазами метались по заснеженным окопам; показали тяжелые артиллерийские установки, которые еле завелись с шестого раза и, захрипев, выстрелили, но мина улетела недалеко и упала, не разорвавшись. А потом на экране возник сам президент. Он был в черном костюме, его накрахмаленные манжеты казались на фоне смуглой кожи ослепительно белыми. Вертя длинными пальцами лежавшую на столе пепельницу, он говорил:

- Мы, значит, сделаем так - и спереди, и сзади...

...После передачи нашлись такие, кто говорил, что в интервью президента были кое-какие неясности. Его речь была столь коротка и сложна, что люди не успели даже разглядеть, где пепельница, а где - руки. Если пепельница изображала вражескую армию, то когда, как и каким образом попала она в окружение? Если же это была наша армия, значит, ее песенка спета. Но раз так, почему же тогда на лице президента было столько жизнерадостности и готовности к борьбе?.. И вообще, что означали эти "спереди - сзади"?!.

Не прошло после этого интервью и нескольких дней, как город переполошила очередная новость. Появились слухи, что во время интервью одной из зарубежных радиостанций, президент вдруг вышел из себя и что было сил стукнул кулаком по столу, на котором стоял микрофон, что в записи этот звук был очень похож на взрыв, а президент от имени правительства официально объявил, что скоро мы начнем наступление на территорию южного соседа, где наши соотечественники долгие годы живут на положении рабов, и освободим их. На следующий день правительство южного соседа запустило военную машину: к границам была стянута тяжелая артиллерия, морской и воздушный десант были приведены в боевую готовность и правительство направило ноту о своей готовности к войне...

Население, напуганное этой грозной нотой, ощущало себя пассажирами на судне, капитан которого сошел с ума, и приготовилось бежать из этого смертельно опасного гнезда. Информационные агентства мира в ряду других чрезвычайных сообщений распространили новость о том, что страна, потерявшая почти половину своих земель, известная безобразным состоянием своей армии и отсутствием военного потенциала, находящаяся в состоянии глубокого политического и экономического кризиса, объявила войну государству в десять раз превышающему ее и по территории, и по ресурсам, и по численности населения.

В числе готовых к эмиграции были и знаменитые деятели искусства, и деловые люди, старающиеся оживить экономику только обретшей независимость страны.

На вопросы журналистов, обеспокоенных тем, что многие оперные певцы, художники и писатели собираются уехать за границу, президент ответил: "Пусть уезжают. Народное движение воспитает новых деятелей искусства, которые создадут произведения, пронизанные национальным духом..."

- Это напоминает октябрьскую революцию, когда большевистские идеологи уничтожали деятелей искусства и воспитывали новых писателей из рабоче-крестьянской среды, проникнутых духом социалистического реализма и служащих коммунистической идеологии... - говорили писатели.

Другие предостерегали от поспешных выводов, говорили, что народ семьдесят лет прожил в рабстве прогнившей системы, утратил ясность мышления, живость восприятия, не обладает пока достаточным уровнем политической грамотности и поэтому пока плохо понимает своего президента. Для этого народу, в первую очередь необходимо развивать свой интеллект...

...И очень смущало народ, что его пятидесятишестилетний президент, отец четверых детей, не имел собственного дома и был гол как сокол. Наиболее пессимистично настроенные с презрительной миной говорили, что если человек дожил до этого возраста и не смог позаботиться ни о себе, ни о своей семье, если у него даже крыши над головой нет, как же он сможет позаботиться обо всем народе?!.

Говорят, его никогда не интересовали ни вещи, ни деньги - словом, ничто земное. И всю жизнь тратил он свою мизерную зарплату на книги, скудную пищу, дающую ему сил только читать эти книги. С детских лет он был беден, ходил босой по каменистым дорогам своей деревни, от чего потрескались его ступни, и в студенческие годы жил он в нужде, несколько раз перелицовывал свой пиджак, желудок его, привыкший к хлебу с сыром, иной пищи не принимал. Поэтому такой человек теперь чувствовал себя в президентском кресле очень неуютно.

- Да и по лицу его было видно, что он день ото дня худеет, глаза совсем провалились в глазницы, одежда болтается на нем, как флаг в ветреную погоду... - сочувственно говорили люди. - Ясно дело, любой человек будет переживать, худеть, если его соберутся увольнять. А вот теперь мы видим и как худеют на троне!..

- ...Его мучила необходимость вести себя по-президентски, согласно протоколу - рассказывали сотрудники охраны. - Бывало, в конце рабочего дня он сунет бумаги под мышку и пойдет себе пешком без машины, без сопровождения. Нам с трудом удавалось догнать его. Очень он быстро ходил, только выйдет на улицу, глядишь, уже исчез из виду. Прямо спортсмен какой-то. А как завидит нас, услышит сирены машин сопровождения, гул мотоциклов, нырнет в толпу и пойдет еще быстрее, словно убегает от нас. А ноги у него были длинные. С трудом нам удавалось догнать его посреди улицы в толпе, взять в окружение. И тогда он, как человек, застигнутый на месте преступления, с виноватой улыбкой садился в машину. Но бывало, что и сердился, кричал, размахивая руками, ругал нас, что не оставляем его в покое, посылал нас к черту, называл "прислужниками номенклатуры". А как бледнел при этом, губы дрожат, жалуется, что мы лишаем его воздуха, травы, птиц...

- ...Сложнее всего было вечером после принятия присяги. Мы чуть ли не насильно привезли его в президентские апартаменты. Мы под каким-то предлогом зазвали его туда, заперли двери вестибюля, в пять раз усилили охрану, перекрыли все выходы из здания. А он бил кулаками в стеклянные двери и требовал освободить его из этой "крепости империи".

По рассказам сотрудников охраны, президент в ту ночь так и не поднялся на второй этаж в приготовленную для него спальню, а, устав кричать, уснул в кресле прямо в вестибюле.

- ...И чтобы как-то заставить президента жить в этом доме, мы были вынуждены на следующий день срочно доставить его семью, которая жила в селе, расположенном довольно далеко от столицы. С этого дня и пошли гулять в народе анекдоты об этой резиденции.

Рассказывали, что уже через неделю редчайшие ковры, устилавшие роскошный вестибюль, были заставлены баллонами с солениями... В жаркие ночи их маринад начинал бродить, крышки баллонов выбрасывало под потолок, а маринованные баклажаны разлетались по залу и, как пиявки, прилипали к белым колоннам. Такие ночи доставляли охране дополнительные хлопоты - чуть ли не весь город поднимали на ноги, прежде чем выяснялось, что это никакая не перестрелка, а всего лишь операция "Брожение солений". Но к тому времени резиденция уже была надежно окружена вооруженными людьми, на улицах при выездах из города срочно выставлялись полицейские посты, оповещалось управление пограничных войск, на место происшествия прибывали министры-силовики. А однажды, по слухам, в одном из многочисленных углов вестибюля взорвался огромный, в человеческий рост баллон с уксусом и разнес полколонны.

- ...На этот взрыв мы вызвали военный вертолет, - рассказывал начальник управления охраны президента. - Вертолет, оснащенный специальным радаром, распознающим гранаты, сел на крышу. А мы окружили первый этаж, выбили окна и проникли в помещение...

Говорят, ворвавшиеся в резиденцию охранники, сначала чуть не задохнулись, у них начали слезиться глаза. Приняв резкий запах за слезоточивый газ, они хотели, было, отступить, но потом увидели работников обслуги, которые ползали на коленях с тряпками в руках и промокали уксус на полу. Охрана поспешила им на помощь.

- Это все оттого, что у президента слишком мягкое сердце, качали головой люди. Только поэтому и здание президентского дворца скоро пришло в плачевное состояние...

Люди, попавшие туда, долго не могли придти в себя от представшего перед ними зрелища. Они рассказывали, что во дворце и следа не осталось от прекрасных цветов, украшавших вестибюль, они сгнили от обилия окурков в вазах, окна закоптились, гранитные колонны были испещрены ругательствами, датами, именами и фамилиями, словами "Свобода", что больше напоминали надгробные плиты заброшенного кладбища.

Ковры, устилавшие лестницы и коридоры, были украдены, обломки стульев, с помощью которых разрешались бурные дискуссии, валялись по углам, бесследно исчезли со стен белые плафоны.

Говорили, что и теперь, когда страна обрела суверенитет, а народ встал на путь свободы и независимости, президент, как и много лет назад на своих подпольных кружках в университете, говорил о суверенитете суверенной страны, о свободе свободного народа, как о недостижимой мечте, а потом, окончательно расчувствовавшись, просил кого-нибудь взобраться на стул и кричать: "Да здравствует свобода!" и слушал это, закрыв лицо ладонями.

- Его никак нельзя было вырвать из этого "болота свободы", - говорили близкие друзья президента.

- Выходит, что президенту нужны были не свобода народа и независимость страны, а вечное состояние борьбы за свободу и независимость, - размышлял лидер одной из оппозиционных партий.

Некоторые утверждали, что ему не хватает той, недостижимой для страны бумажной независимости, фальшивой свободы. Сплетничали, что в последнее время президент, подвыпив, бил в сердцах кулаком по столу и кричал: "Это не она... Это не та свобода..."

- Так о какой же свободе говорил этот несчастный?.. - растерянно спрашивали друг друга люди. - Что он имеет в виду? Если свобода не это, что же тогда свобода?..

Говорят, в составе правительства был один - единственный человек, который больше всех любил президента, относился к нему с воистину материнской нежностью - это был улыбчивый, мягкий обходительный министр обороны. До занятия министерского кресла этот заботливый человек работал поваром в столовой, и люди сплетничали, что он и теперь не оставлял своими заботами президента даже в те дни, когда враг оккупировал очередные районы страны. В небольшой комнате позади кабинета он в обеденный час готовил на электрической плитке жаркое из грибов, укладывал его между двух половинок разрезанного вдоль хлеба, заворачивал в газету и мгновенно доставлял обожаемому президенту. И только после того, как президент съест грибы, до которых был большим охотником, и запьет их крепким чаем, заботливый министр напускал на себя деловой вид и, сметая крошки со стола, осторожными намеками сообщал главе государства о новых захваченных врагом районах, преподнося это в розовых тонах, чтобы и без того хилый президент не умер от горя...

А министр безопасности, который по слухам, еще в ту пору, когда президент не был президентом, своими сильными, мускулистыми руками оберегал его от всех бед и опасностей, был человеком крепким, с розовощеким, бодрым лицом. Просто невозможно было поверить, что этот весельчак, который целыми днями ел-пил, играл на гармони и тихо мурлыкал песни, мог ведать вопросами государственного значения, получать секретные документы, говорили люди.

Физически министр безопасности выглядел покрепче остальных членов кабинета. Говорили, будто до прихода к власти партии "Свобода" он работал учителем физкультуры в одной из сельских школ, был борцом-тяжеловесом. Рассказывают, что, едва заслышав шум в кабинете президента, жизни которого могла угрожать опасность, министр тут же вбегал в кабинет, или возникал вдруг, словно соткавшись из воздуха, и приговаривая: "Государство - это президент, а президент - это государство", одним ударом разрешал все разногласия.

Рассказывают, как однажды этот борец-тяжеловес так врезал премьер-министру, что тот, как раздавленная уха, прилип к стене. А потом все никак не могли ни отскрести, ни смыть со стены позорно впечатавшийся в стену след от тела премьера, так что в кабинете пришлось менять бархатную обивку.

-... А назавтра, - сплетничали люди, - в праздник Независимости они втроем, как ни в чем ни бывало сидели перед телекамерой за круглым столом, приветливо глядели друг на друга, говорили об исторических закономерностях, ведущих к освобождению народа, государственной независимости, поздравляли друг друга и весь народ с этим святым праздником...

- Одним словом, сумасшедший дом, - вздыхали люди, - ничего нельзя было понять. По утрам эти министр в прямом телевизионном эфире ругаются между собой на совещаниях, днем по-семейному обедают вместе, на вечерних заседаниях парламент оскорбляют друг друга, а по ночам играют на бильярде...

-... Слава Всевышнему, - говорили люди. ... Наконец-то Господь услышал мольбы несчастного народа.

Ходили слухи, что президент куда-то сбежал этой ночью... Но ведь если честно, то он ни в чем не виноват, недоумевали люди. Ведь он, как и мы, верил этим людям, у которых были такие простые лица, и которые потом превратились в жадных министров, алчных госсоветников?!

Утверждали, что президент бежал, в основном, из-за премьер-министра... И сам премьер, говорят, тоже сбежал, но в Африку. Почему именно в Африку никто не знал. Известно было лишь, что премьер-министр был раньше учителем географии в сельской школе, и когда рассказывал детям об Африке, на глаза его наворачивались слезы... Кое-кто пошучивал, что предки премьера были родом из Африки. Это подтверждали и его смуглая, почти негритянская кожа, курчавые волосы, толстые губы и большой, приплюснутый нос с широкими ноздрями. Все это придавало слухам о бегстве премьера черты реальности и даже налет некоей романтики. Впрочем, многие видели в этом не бегство, а зов родной знойной земли, говорили, что его позвала жгучая кровь братьев и сестер, наслаждающихся чистым теплом солнца между ароматными кокосовыми пальмами и манго на беззаботной, плодородной земле... Но все равно, говорили люди, будь хоть Африка, хоть Антарктида, но его найдут где угодно и свернут шею. Потому что за этот год премьер-министр распорядился многолетними запасами топлива страны, как своими собственными, продал их в другие страны по самым бросовым ценам, деньги прикарманил, а после вчерашних событий сунул деньги за пазуху или в портфель и был таков. И один Бог знает, может быть, сейчас, когда над страной нависли грозовые тучи, когда в самый разгар весны все вдруг стало пасмурным, вся страна оделась в траур по двадцати семи, погибшим в отдаленной от города казарме, премьер-министр прохлаждается в счастливой Африке под сенью сладких бананов и раскидистых баобабов и прикидывает, как бы ему потратить украденные деньги здесь, среди таких же, как и он, толстогубых людей, в этом родном ему своим зноем и беззаботностью крае.

- Чтоб ты подавился, - говорили люди, прекрасно понимая, что ничем этот "африканец" не подавится.

Ближе к полудню город всколыхнула очередная волна новостей. Пронесся слух, что час назад арестован министр внутренних дел, болезненно худой, нервный генерал в темных очках. Одни говорили, что министра взяли в аэропорту, при попытке провезти на взлетную полосу два контейнера с оружием, чтобы захватить аэродром. Нет, возражали им другие, его арестовали в центре города за то, что он дал кому-то пощечину. Видно, даже вчерашняя трагедия, заставившая руководителей государства разлететься, как бильярдные шары, попрятаться в свои норы, даже очевидное падение их власти не заставили этого кошмарного человека избавиться от своей любимой привычки. Очевидцы рассказывали, будто министр с охраной, под эскортом шести полицейских машин и четырех мотоциклистов, как обычно, пулей неся через город, какой-то автомобиль переехал дорогу машине сопровождения, что привело министра в сильнейшее возбуждение. Он велел двум машинам из эскорта догнать этого заносчивого и торопливого водителя, доставить его к себе, и когда это было сделано, ни слова не говоря, вышел из машины, вытягивая небольшое, тощее тело, подошел к великану-шоферу, который был вдвое выше него, плотней натянул на руку черную кожаную перчатку и неожиданно влепил позволившему себе наглую выходку водителю звонкую пощечину...

Эта привычка раздавать пощечины налево и направо водилась за министром еще со студенческих лет. Министр не раз сокрушался, что большие, мускулистые руки, совершенно не гармонирующие с его тщедушным телом, не слушаются его. Говорили, что он мог спокойно говорить с человеком, и вдруг руки сами по себе начинали сердиться и, словно подброшенные током, били собеседника по лицу. Потом министру не раз приходилось извиняться за свои непослушные руки, огорченно заверять, что он готов провалиться сквозь землю за нанесенные руками обиды, но никак не может усмирить эти непокорные конечности.

Впрочем, находились скептики, которые утверждали, что эта непокорность рук - просто басни. Ведь если это правда, и руки министру не подчиняются, почему же они ни разу не врезали их владельцу?!. Это ни что иное как своего рода способ устрашения окружающих - пресечь в корне опасные мысли, подчинить всех себе...

А еще ходили слухи, что министр еще в детстве свалился с крыши хлева, серьезно ушиб голову, и как следствие этой травмы его одолевали спазмы и обмороки. С тех пор у него и появилась привычка раздавать пощечины налево и направо. Поэтому, арестовав министра, ему по разговорам, в первую очередь связали руки.

Кстати, поговаривали, что этой болезнью министра заразились и остальные сотрудники министерства. В коридорах и кабинетах министерства все проблемы разрешались пощечинами. А иногда эта процедура обмена пощечинами переходила в драку или заканчивалась перестрелкой.

- Вдруг среди ночи, - рассказывали жившие неподалеку, - здание министерства оказывалось окруженным, оттуда, отстреливаясь, выбегали вооруженные люди и, залегая в кустах, отвечали огнем на выстрелы с верхних этажей. Сначала мы думали, что город захватили враги, но потом выяснялось, что перестрелку затеяли сотрудники различных отделов. Таким образом они решали проблемы своих начальников.

- ...И что странно: не было в этих перестрелках ни убитых, ни раненных... - поражались люди. - То ли стреляли в воздух, чтобы напугать кого-то, то ли патроны у них холостые.

Обычно конец подобным сражениям наступал, когда нервный генерал стрелял пулей крупного калибра в пол своего кабинета, расположенного в верхних этажах министерства. Правда это или нет, но говорили, что эта пуля пробивала перекрытия семи этажей и вонзалась в мраморный пол вестибюля, что и служило сигналом к окончанию боевых действий. Засевшие в кустах вылезали, отряхивались и уходили в здание, как ни в чем ни бывало расходились по своим кабинетам, возвращались к прерванным делам.

Говорили даже, что бедный президент согласился занять этот пост только из страха перед этим грозным генералом. Мол, утром того дня, когда они дорвались до власти, на совещании в только что захваченном Президентском дворце, нервный генерал сел напротив президента, заложил одну за другую не достающие до пола тощие ноги и молча так посмотрел на президента из-под черных очков, что тот не выдержал этого взгляда и дал согласие стать главой государства.

И на секретном совещании в резиденции, где разрабатывался план военной операции, завершившейся вчерашней трагедией в окраинной казарме, генерал снова пустил в ход свой взгляд, подчинивший ему президента, который как истинный гуманист никак не соглашался на проведение столь жестокой акции...

По словам солдат охраны, в ту ночь, ближе к концу совещания президент вдруг появился на веранде своей резиденции и печальным голосом прокричал: "Люди! Слушайте меня! Я этого не хотел!.." Но тут же, клялись солдаты, появились три-четыре человека, которые утащили в кабинет вцепившегося в перила и со слезами в голосе кричавшего президента. Было темно, поэтому солдаты не смогли узнать, кто именно были эти люди, но уверены, что это министры, которые во время совещания иногда выбегали во двор, прятались в кустах, и было слышно, как их там рвало...

- ...Видно, тошнило от принятого самими же решения... - говорили люди... - Тошнило от сознания, что они выносят себе смертный приговор...

Рассказывают, в ту ночь министры долго не могли успокоить разбушевавшегося президента. Он вырывался, лез на стены, прятался под стол, рвал занавеси и, крича во весь голос: "Убейте!.. Убейте меня!..", обматывал ими горло...

Те же свидетели рассказывают, что, не вынеся подобного зрелища, нервный министр внутренних дел отчего-то влепил пощечину министру обороны, а тот врезал случайно головой премьер-министру, поставив ему синяк под глазом. Пришлось вмешаться министру безопасности, который развел дерущихся, надавав им оплеух.

-... В ту ночь они чуть не разнесли всю резиденцию... - рассказывали солдаты. - В окна можно было видеть кривые, уродливые силуэты вцепившихся друг в друга, таскающих один другого по полу министров. Потом что-то, как из пушки, вылетело в окно, разбив стекло... Это были черные очки нервного генерала...

Когда министры, наконец, вышли во двор, переругиваясь, расселись по машинам и разъехались, когда в резиденции погас свет и все стихло, президент поехал в нагорную часть города, на кладбище, где покоились жертвы войны.

-... Это было похоже на кошмары "тысячи и одной ночи", - рассказывали солдаты охраны. - ...Все уже уснули, и мы вдруг видим, как кто-то вылезает из окна первого этажа. Сначала хотели открыть огонь, но пригляделись, видим, это сам президент. Он был в легкой куртке, надетой поверх спортивной формы. Вылез из окна и пропал за деревьями. Сначала мы подумали, может, его тошнит. Но потом, смотрим, он вышел на шоссе, ведущее в город... Тут же сообщили начальству, и нам приказали тихо, чтобы не испугать президента, следовать за ним. Так и сделали. Президент, воровато прижимаясь к стенам, пошел куда-то вверх по улице. Потом свернул в сторону кладбища. Мы выждали немного и тоже - за ним. Сначала не могли найти его там, потом постояли, прислушались, может, думаем, услышим плач. И точно, совсем рядом раздался стон. Видим, лежит президент ничком между могилами, украшенными декоративными пулями. Подошли, встали рядом. Он увидел нас, просит: "Убейте меня!.."

По словам солдат, президент не раз по ночам, когда все спали, и было тихо, приходил сюда, на кладбище...

...В такие ночи его часто можно было встретить в одиночестве прогуливающимся по улицам, в наброшенном на плечи пиджаке и что-то тихо напевающим.

А однажды охрана нашла его на одном из городских рынков: он сидел в тесной будке сторожа, пил с ним вино и о чем-то разговаривал.

Говорят, там, в будке сторожа, он опять говорил о свободе. Одет он был в просторный ватник, на голове - ушанка, и, слушая его, пьяный, провонявший луком сторож тоже плакал.

- Он, наверное, влюбился в кого-то, вот и не находит себе места, говорили некоторые.

- Если и есть красавица, в которую он влюблен так, - возражали им, что потерял от любви голову и никогда, видно, ему этой любимой не достичь так это свобода.

- Да что же это за такая свобода, недоумевали люди, если такой человек из-за нее бродит по улицам и поет, как Орфей?!

...Министры сдержали слово, данное президенту в ту бурную ночь, когда утверждался план военной операции, приведшей к трагедии в окраинной казарме.

А наутро, говорят, двор резиденции был заполнен журналистами со съемочными камерами и микрофонами. В кабинете президента были тоже установлены прожектора и микрофоны, стрекотали камеры. И говорят, все в тот день были неприятно поражены, увидев высокого и худого до невесомости президента, который вошел в кабинет и сел в кресло...

- Он выглядел так, будто его долго держали в камере пыток и не давали ни есть, ни пить... - рассказывал оператор.

Президент долго щурился под палящим светом прожекторов и, ежась, несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоить сердцебиение, и мышцы лица его подрагивали, а глаза, под которыми обозначились черные тени, совсем запали, когда он начал свое выступление...

- Мой дорогой народ!.. Я не хочу, чтобы мои слова причинили тебе боль. Я... - говорят, в этом месте президент пожевал свои губы...- посвятил всю свою жизнь свободе народа, независимости страны. И... я не ошибся... Вы знаете, что во имя этого я и в тюрьме сидел. И только горжусь этим!.. Хочу, чтобы вы знали, когда меня вызывали на первые допросы в Комитет государственной безопасности, я мог бы избежать ареста. Мог бы спастись, если б на допросе официально дал слово отказаться от этого священного пути. Но я намеренно не сделал этого. Не сделал, чтобы люди, не боящиеся гнить в тюрьмах из-за воровства, мошенничества, насилия, убийств, не боялись бы стать и политическими заключенными!.. И пусть все, наконец, узнают, что в мире есть преступление, именуемое политической борьбой, и отличается оно от других тем, что осужденные за это преступление люди приносят себя в жертву во имя светлой идеи - свободы, освобождения народа из тисков рабства! Несмотря на тысячи мук и лишений, я считаю, что прожил счастливую жизнь. Хочу, чтобы вы знали это. Сегодня мы вступили на путь независимости, сами можем определять свою судьбу. Но я допустил ошибку в одном тонком вопросе. Когда я искал пути, которые выведут мой народ к свободе, не подумал о руководителе, которому можно доверить судьбу моего свободного народа, моей независимой родины...

И в этом месте, говорят, президент умолк, опустил голову, словно ему стало стыдно за сказанные слова.

- Я не тот президент... Поймите меня правильно. Я не испугался, но отступаю. Видно, я просто не рожден для высоких трибун и тронов. Может быть, это и хорошо... я возвращаюсь на свое прежнее место... на пост председателя партии "Свобода". Только там я смогу продолжать работу для своего народа, Родины. Простите меня... Простите, что не погиб ни в ту кровавую ночь, ни после нее, ни на фронте... Простите, что не смог построить государство, которое хотел... мне это не дано было... Простите, что...

... Говорят, это короткое, искреннее обращение растрогало всех - и журналистов, и стоящих позади со скрещенными на груди руками представителей оппозиции. За выступлением президента наблюдали и министры, а чувствительный министр обороны молча отвернулся к стене.

Впрочем, говорят, ни в тот день, ни позже народ не услышал этой трогательной речи президент. Потому что как только президент с потрясенным лицом и уже вовсе похожий на привидение, пройдя через толпу, ушел к себе, рядом с оператором, откуда ни возьмись, появились два сотрудника министерства безопасности. И, говорят, они попытались заполучить кассету с речью президента, но, испугавшись поднятого журналистами шума, ретировались. А съемочная группа, вернувшись на студию, попала в когти президента телекомпании.

Председатель, говорят, срочно вызвал группу в свой кабинет, потребовал кассету, но режиссер, поняв, что запись решающего выступления президента будет уничтожена, отказался отдать ее.

Очень рассердился тогда председатель, набросился на режиссера, вырвал у него кассету, сломал ее, а потом, не удовлетворившись этим, выхватил из нагрудного кармана режиссера его удостоверение, разорвал на мелкие кусочки и, сверкая глазами, сжевал его...

Говорят, до того, как стать председателем телекомпании, он во многих районах был известен как народный сказитель. И часто его можно было встретить на деревенских свадьбах, где он, прижав к груди скрипку, пританцовывая, пел сочиненные им песни о родине и партии. А когда он пел свою знаменитую песню "Октябрь", посвященную октябрьской революции, он, полузакрыв глаза, выговаривал "Окт... Окт...", выжидал и когда начинались аплодисменты, выделывая ногами замысловатые коленца, выкрикивал "...ябрь дорогой, ...ябрь дорогой! Ух-хей!" И никак он не мог обойтись без этого "Ух-хей!"

Говорили, что и на заседание парламента председатель приходил со скрипкой. И как только речь заходила о народе или родине, его никто не мог угомонить, отнять плотно прижатую к груди скрипку. Со словами: "Это мое оружие!" он величественно выходил на трибуну и закрывал глаза...

И тогда уже готовые роптать депутаты кто, плюнув, выходил, другие группами стекались в буфет, оставшиеся разворачивали газеты или дремали, откинув головы на спинки кресел, в ожидании пока не угаснет поэтический пыл председателя.

- Не меньше месяца потребуется, - шептались люди, чтобы очистить от вшей государственные дачи, где летом отдыхали руководители страны. Наконец-то этот город - центр древней культуры - избавится от кислого запаха носков и овечьего сыра!..

И эти злые пересуды о власти, которая вот-вот падет, росли, словно на дрожжах, и вместе с ними росла растерянность народа...

А по мере того как темнело, наступал вечер, это в людях разрасталось в необъяснимую массовую панику; как туман, в души людей вползала пугающая атмосфера горького одиночества страны, оставшейся без крова, без дверей, без хозяина...

Ночью, когда стихало движение на улицах, город погружался в кошмарную мертвую тишину. И каждый, лежа в своей темной комнате, в одинокой постели, отвернувшись к стене, перебирал в памяти все эти сплетни, от которых город закипал, как котел на медленном огне, мечты о будущем, на которое они надеялись, людей, которых на собственных плечах привели к власти, вспоминал до мельчайших подробностей все события последних лет - и по мере того, как множились воспоминания, все казалось еще сложней. Не так-то легко было людям разобраться во всем, что произошло в последние три - четыре года, выстроить все по порядку, понять истинную цену всему, переварить слухи, переполнявшие мозг в течение дня.

Все было очень сложно и непонятно.

Ясно было лишь одно - глубокий кризис, в котором оказалась страна, это - результат свободы, которой они требовали месяцами, годами, потрясая в воздухе кулаками, и в итоге добились.

И эту проклятую свободу наиболее выпукло олицетворяло самое острое идеологическое оружие партии "Свобода" - национальное телевидение. Телевидение, которое до сих пор, в общепринятых рамках - культурно, ярко и с достоинством - показывало им самих себя, вдруг отказалось от привычной приглаженности, проложило между собой и народом мост доверия и смогло все показать в истинном свете.

Все, казалось, происходит прямо здесь или в соседнем квартале. Всего за неделю до трагедии в казарме на окраине города люди видели на экранах премьер-министра, который, отвечая на вопросы журналистов, говорил удивительные вещи и поминутно дергал плечами. Он отвечал на сдержанно-вежливые вопросы, нервно задыхался, пытаясь объяснить причины дефицита хлеба, как вдруг неожиданно в студию ворвался нервный генерал в черных очках. Прервав премьера на полуслове, генерал схватил его за шиворот и стал что-то кричать, но так как он стоял спиной к камере, слова его разобрать было трудно. Журналист попробовал, было, спасти премьера, но неудачно, генерал пустил в ход свое коронное оружие - пощечины, и журналист на глазах зрителей растянулся на сияющем полу студии, но тут прямой эфир, к сожалению, догадались отключить.

Некоторые предположили, что генерал таким образом пытался на премьере выместить злобу за очередной захваченный врагами район, другие говорили, что премьер был всенародно избит за то, что не вернул проигранный в домино долг. Спустя несколько минут на экране появились девушки со скрипками, которые, подталкивая друг друга и посмеиваясь, заиграли и запели, а так как при этом они никак не могли сдержать смех, эта глупость окончательно вывела зрителей из себя. Но самым ужасным были дикторы. Они что говорили с самым искренним видом, иногда вдруг посреди передачи появлялись в студии, болтали что на ум взбредет, хлопая мухобойками садящихся на лицо мух. Одним словом, телевидение решительно все портило. Оказывается, поняли люди, эти приглаженные рамки, которые так их раздражали, прятали все грехи телевизионщиков. А во что их превратила свобода?..

А ранним утром город всколыхнула новая весть.

Прошел слух, что по всем сведениям и расчетам надо ожидать прибытия могущественного Отца Народа, который в свое время долго руководил страной. Эта вероятность наполнила живший в сером покое город необъяснимым страхом. А причиной его был строгий, таящий опасность взгляд серых глаз Отца, запомнившийся еще с тех пор, когда он был во главе страны. В народе шептались, что им не простится, что вместо Отца, который в скромном одиночестве жил в родном городе в нескольких сотнях километров от столицы и ждал, когда его призовет "благодарный народ", попавший в водоворот трагедий, они отдали власть каким-то молокососам.

- Отец такого не прощает, - говорили люди, испытующе глядя друг другу в глаза.

- В чем же виноват народ? - волновались другие. - Отец Народа прекрасно знает, что за всю историю человечества народ никогда ничего не решал.

Люди шептались, что Отец Народа прекрасно, до мельчайших деталей знает обо всем, особенно о "чудесах" последних лет, что он наблюдал за всеми этими спектаклями вдалеке от солнечной столицы, расположившись в удобном кресле в одном из городов на склонах заснеженных гор. И был он в курсе не только хода событий, но и знал тайные мысли каждого, его позицию. Те, кто видел его недавно, говорили, что его легендарная интуиция, умение анализировать, даже волшебная сила серых глаз возросли неизмеримо, и кто удостоился чести сидеть рядом с ним, как и в былые годы, оказывался во власти этого взгляда.

- Это и страшней всего... - делились друг с другом опасениями люди. Возвращение в страну Отца Народа нам так просто не пройдет...

Поэтому все, от мала до велика, стали вспоминать, взвешивать все свои дела, поступки, слова и еще сильней запутывались, отчего становилось еще страшней.

Одни, словно боясь, что Отец Народа их откуда-то тайком подслушивает, говорили о великих делах, совершенных им в свое время, о пего феноменальных способностях и, сравнивая его с шустрыми деятелями из партии "Свобода" или предыдущими президентами, казалось, что-то начинали понимать.

-... Раньше мы в книгах читали, что с нас содрали кожу, теперь же воочию убедились в этом. Пусть же он придет, сдерет с нас кожу, отрежет нам язык, кричавший: "Свобода!" Получается, что при нем мы прожили наши лучшие годы. Была спокойная жизнь, остальное - ерунда. Мы знали, что есть государство, есть законы, защищающие наш дом, нашу жизнь. Пусть он снова станет Отцом осиротевшему народу. Ведь уже все - и взрослые, и дети поняли, что только он может руководить этим беспомощным, ни на что не способным, несчастным народом. Один Бог на Земле, и для нас этот Бог - Он. Его дела налицо. Он построил целые города, дворцы, посадил сады, провел в города воду, проложил мосты, пустил в действие мощные заводы...

- ...Он первым объявил наш родной язык государственным... - вспоминали интеллигенты. - Именно при нем начала развиваться наша теория языкознания, и история наша стала изучаться по древним источникам...