Бог не счел нужным отвечать мне — только медно-зеленое тончайшее крыло рассекло облако у самого моего лица, а потом снова исчезло. Элим подхватил меня под локоть и сказал мне прямо в ухо:

— Осторожней, друг мой. Тропа крутая и узкая и, должно быть, совсем обледенела. — Его спокойный тихий голос унял боль, как мазь исцеляет ожог.

— Старая рана, — прохрипел я, хотя он ничего не сказал о моем странном поведении. — Когда холодно, просто спасу нет. — Такое объяснение не устроило бы даже безмозглую курицу.

— Да исцелятся все ваши раны, — произнес элим, уверенно подводя меня к проему в барьере. — Богдар живет почти у самого спуска, так что нам недалеко. Не нужно идти через всю долину.

Его спокойная уверенность помогла мне справиться с собой, перестать слушать и сосредоточиться на петлявшей в тумане обледенелой тропке, спускавшейся по утесу. Казалось, ей не будет конца. Порывы ветра рвали наши плащи. За очередным поворотом внезапно полыхнуло пламя. Мокрый снег мгновенно превратился в горячий дождь, лед на тропинке стаял, а за шиворот мне потек ручеек. Элим вытянул руку, заставив меня прижаться к утесу, — и очень вовремя, потому что накатившая волна отдающего серой горячего воздуха запросто могла столкнуть нас с тропинки, особенно хрупкого элима.

— Спасибо, — выдавил я, когда мы двинулись дальше, пройдя сквозь самый густой слой облаков и погрузившись в вихрящийся снег.

С последнего поворота мы взглянули вниз, на пустырь, покрытый черными от копоти лужами и промерзшими скелетами деревьев, голыми опаленными валунами и ледяными ухабами. Вдали над долиной высились, как чудовищные радуги, огненные арки. Прямо под нами и вокруг всей долины виднелись зловонные загоны со свиньями, овцами и прочим скотом — нескончаемый их поток приводили в лагерь, чтобы кормить драконов.

Элим провел меня сквозь стадо бестолково мечущихся перепуганных овец, ловко обходя мокрых грязных животных и самые неприятные островки вонючей грязи. Выйдя из загона, мы прошли по колее, которая вела в гору, к хижине размером едва ли больше солдатской палатки. Она состояла из трех каменных стен и односкатной дерновой крыши. С четвертой стороны, обращенной к центру долины, вместо стены была кожаная занавесь. Примерно в полутора тысячах шагов я разглядел другую такую же хижину, а за ней — еще, и так вокруг всей долины. Магический круг. В каждой хижине жил Всадник с камнем-кровавиком.

Дракон не может пройти между двумя кровавиками без команды своего Всадника, да и тогда для него это — страшная мука, зверь бьет хвостом и страшно кричит, и от всадника требуется вся его сила и вся его власть, чтобы подчинить дракона себе. Когда еще мальчиком мне случалось жить поблизости от лагерей драконов, я видел, как звери пытаются вырваться за Всаднический Круг. Они пробуют это делать лишь в первые несколько дней в новом лагере. Потом уже они стараются держаться как можно дальше от кольца кровавиков. Отдельные Всадники иногда покидают лагерь — улетают на маневры, например, или на патрульную службу, или идут выпить, или по другой надобности, — но стараются, чтобы во Всадническом Круге оставалась брешь не более чем на двоих, потому что если пространства будет больше, то оставшимся Всадникам станет очень трудно унимать драконов. Вот и говорят, что Всадники живут со своими зверями, и больше им ничего не нужно. Их братья по Клану стараются сделать так, чтобы им действительно больше ничего не было нужно.

Когда мы подошли к первой хижине, элим закричал:

— Денай Богдар! К вам посетитель!

Ответа не последовало. Только порыв ветра хлопнул кожаной занавесью.

— Эй, сударь! Богдар! Просьба от Тан Зихар! — Как и многие слуги Всадников, элим в основном говорил по-элирийски, иногда вставляя распространенные слова древнего языка.

— Нет его.

Мы обернулись. За спиной у нас стоял здоровенный, как медведь, Всадник. У него были такие огромные лапы, поросшие, как и прочие видимые части тела, густой бурой шерстью, что он мог зажать в кулаке огромный валун. Недлинные усы и борода покрывали внушительную челюсть, а волосы были заплетены в толстую косу, спускавшуюся до пояса. Наверно, ему тепло зимой от всей этой шерсти. У него были могучие плечи и голые руки, похожие на стволы, а кожаный жилет распахнулся, являя взору курчавые заросли на груди. Облик дополняли тугие кожаные штаны и высокие сапоги, а у горла висел на кожаном шнурке красно-багровый мерцающий квадратный камень. Глаза под тяжелым нависающим лбом были как раз такие, какие обыкновенно бывают у людей с камнем на горле и знаком Всадника на запястье, — высокомерные, безразличные, и дружелюбия в них было не больше, чем в глазках гадюки.

— Богдар присматривает за этим нашим царственным отродьем, — он мотнул головой к середине долины. — До ночной стражи не вернется.

Царственное отродье…

— Заложник? — удивился я. — У вас в лагере заложник!

— Да малявка-флорианец. — Подернутая льдом лужица зашипела, когда он в нее сплюнул. — Подарочек для моего кая.

Кай… "преданный слуга"… дракон. У драконов никогда не бывает имен.

Я подумал о страшной участи заложника — мальчика королевской крови. Обычно в заложники брали именно знатных детей. Я подумал о том, что бедняге приходится жить в каменном домишке в середине этой унылой долины. Я представил себе, как он дрожит от голода и холода и от неизбывного ужаса — кругом ревут драконы, изрыгая адское пламя, а от мучительной смерти ребенка оберегают такие люди, как этот Всадник… Между тем элим рассказывал, зачем мы пришли: "…и поэтому, денай Зенгал, Тан Зихар и пожелал, чтобы этот человек получил ответы на все вопросы и смог потом снабжать вас и ваших благородных братьев лучшим своим товаром…"

Чтобы такой человек, как Зенгал, снизошел до ответов на суетные расспросы помощника торговца кожей? Об этом было смешно и думать, однако он неожиданно легко согласился и повел нас в свое жилище — следующее в цепи Всаднического Круга. Прямо перед кожаной занавесью горел костерок, над которым шипел, распространяя аппетитный аромат, кусок баранины. Рядом лежала аккуратная кучка поленьев и растопки. Мы с элимом принялись греть руки, а Зенгал подозвал раба-эсконийца и велел принести еще дров. Раб был прикован к тачке и, верно, возил ее от одной хижины к другой день напролет. Всадник повернул вертел, вкатил под занавеску бочонок вина и впустил нас в хижину.

Мне приходилось бывать в самых разных жилищах — от пещер до крытых дерном лачуг, от мусорных куч до дворцов, да и в военных лагерях я провел изрядное время, так что я примерно представлял себе, что увижу за кожаной занавеской каменной хижины: скудная, грязная обстановка, состоящая лишь из самого необходимого, и сверкающее, вычищенное и смазанное оружие на видном месте. Но меня ждала полная неожиданность.

Вслед за Всадником я пригнулся, чтобы не задеть висячий светильник — хрустальный в серебряной оправе, — и снял грязные башмаки, чтобы ступить на тростниковую циновку, а оттуда — на ковер тончайшей эсконийской работы. Да, хижина была маленькая и скудно обставленная, но постелью служила груда пушистых шкур отличной выделки высотой по колено, шкур редких животных наподобие снежного барса и полярной лисы. Кругом в беспорядке лежали предметы женского туалета, но и без того было ясно, что постель достаточно широка для двоих. Платяной сундук был полированного сиркового дерева и окован позолоченными полосами, а на полочке стоял набор золотых кубков, украшенных аметистами. Да и оружие было под стать обстановке: кинжал, кривая серебряная рукоять которого была отделана золотом, и эсконийская сабля с гардой, инкрустированной нефритом. На почетном месте висел кнут из промасленной кожи, а три его длинных хвоста были все в узлах и снабжены стальными наконечниками. При виде него мне к горлу подкатила тошнота, хотя завтрак был давным-давно. Драконий хлыст. Это орудие предназначено для шкуры, которую не пробить ножом, для бронированных боков, для кожи, покрытой каменными паразитами-джибари, твердыми как камень, — для драконов, а не для человеческой плоти, не для того, чтобы раздирать мышцы до кости и чтобы кожа отзывалась болью на малейшее прикосновение.

— Ну что, смотреть-то будете? — В одной руке Зенгал держал кубок вина, а другой снял с крюка в стене пару кожаных наголенников в темных пятнах. Элим, скрестив ноги, сел на ковер, вооружился перьями и бумагой и глядел на меня в ожидании распоряжений. — Они должны хорошо охватывать колени, и кожа чтобы была толстая — у дракона-то чешуя острая как нож, — но гибкая, чтобы гнулась и сидела ладно. Понятно?

Битый час он демонстрировал мне все детали особых доспехов, благодаря которым Всадники могли жить бок о бок с ужасными чудовищами: перчатки до локтя, жилеты, глухо застегивавшиеся от подбородка до бедер, маска и шлем из прочного войлока, пропитанного чем-то вонючим, чтобы искры не попали в глаза и не подожгли волосы. В конце концов элим исписал заметками десять страниц, а Зенгал снял с себя все, кроме кровавика на шее. Он осушил пятый кубок вина и, казалось, не замечал, что проникавший снаружи ледяной ветер покрыл инеем волосы на его массивном теле. Да уж, никакой дурацкой сенайской стыдливости. Я подумал о Каллии и едва сдержал улыбку, вспомнив, как она дразнила меня, но тут мой взгляд упал на запястье Всадника, и я поежился под шерстяными одеждами — красный знак язвил меня, как копье. Как мне хотелось задушить и Зенгала, и всех мерзавцев-Всадников на свете!

Мне удалось рассмотреть все детали экипировки Всадника, не роняя их. Я спросил, что тут можно улучшить, какие мерки надо снять, словом, задал все вопросы, которых от меня ждали, и ничего лишнего. Зенгал отвечал охотно и подробно — любой солдат говорит так о своих нуждах. Нас прервали всего один раз — когда дракон зарычал так близко, что клинки вспыхнули в пламени и земля содрогнулась под ногами. Я изо всех сил старался не выказать позорную слабость, свидетелем которой был элим, а Зенгал умолк, подошел к занавеске и выглянул в сумерки. Казалось, несколько ответных вспышек встревожили его, но не настолько, чтобы он не допил вино и не налил себе из бочонка еще. Он повернулся и принялся бесстрастно смотреть, как я, стоя на коленях на ковре, нарочито внимательно изучаю груду обугленных доспехов. Я проглотил ком в горле и выдавил:

— Как они страшно ревут. Вот уж никогда не думал, что так близко подберусь к драконам. Признаться, очень не по себе становится, когда они рычат так… сердито.

Зенгал фыркнул:

— Нечем им сердиться-то. Безмозглые они. Они вообще такие — злобные и до крови жадные. Другие и не бывают.

Просматривая записи элима, я задал несколько банальных вопросов о драконах. Всадник отвечал, хотя и без всякого интереса. В вихре за дверью кружились искры. Снова раздался рык — еще ближе. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Зенгал утробно расхохотался и нагнулся надо мной — голый он почему-то был еще страшнее, чем в доспехах.

— Вы что, боитесь, что дракон просунет сюда язык и попробует, каковы нынче портняжки? Спокойно. На этой неделе их уже кормили, да и костлявый вы слишком на их-то вкус. Ежели я тут, так хоть вот нашего Давина можно бояться больше, чем кая.

Когда Всадник назвал по имени элима, сидевшего от меня на расстоянии вытянутой руки, я чуть не позабыл, о чем собирался спрашивать. Нарим велел мне обратиться за помощью к некоему Давину на дороге в Валлиор. Да нет же, это совпадение. Конечно, совпадение… И тут, протянув элиму перчатку Всадника, я встретился взглядом с его спокойными светлыми глазами. Семеро богов! Он знает, кто я такой! Но размышлять об этом времени не было. Надо постараться как можно скорее, пока я еще хоть что-то соображаю, разузнать то, из-за чего я здесь оказался.

— Неужели они не волнуются из-за чужих или из-за того, что кто-то что-то не то делает? То есть мне можно кричать, выть, в колокола трезвонить?

Всадник сплюнул за порог, налил себе из бочонка еще вина и залпом осушил кубок.

— Волнуются? Они что, сенайские дамы? Драконы никогда ни из-за чего не волнуются! Вы еще скажите, что вулкан разволноваться может! Или что молния забеспокоится, или что смерч обидится! Они просто делают, что делают, и вам и таким, как вы, крупно повезло, что кое-чего они не делают без нашего с братьями разрешения! — Он снова высунулся повернуть вертел, а потом уселся, не одеваясь, на меховую постель и осушил еще один кубок.

Я едва сдерживался, чтобы не закричать на него. Я хотел спросить его, почему погибли и Каллия, и Джеральд, и Гвайтир, и Элис, и все остальные. Все было зря. Я никогда не был ближе к драконам, чем сейчас, в этой самой долине, я никогда и пальцем не трогал Всадника, если не считать бессмысленного покушения на того, который насиловал Каллию. Я никогда, ни разу не делал ничего такого, что можно было расценить как угрозу их благополучию. Никогда.

— Ага, — кивнул я. — Всадники защищают нас всех. Даже мерзкое флорианское отродье, что сидит посреди всего этого. — Я натянул башмаки, словно собираясь уходить, поднялся и махнул рукой в метель. — А как вам удается… каким образом заложники не погибают среди драконов?

Зенгал рыгнул и пожал плечами.

— Второе кольцо делаем, — объяснил он. Язык у него начал заплетаться. — Трое наших все время сидят с малявкой. Круглые сутки. Тратим время на игру в дочки-матери, чтоб ее. А в конце концов они все равно погибают. — Он взмахнул рукой с золотым кубком, и камни засверкали в пламени костра. — Но мы с этого кое-что имеем.

— Я слышал, что как-то раз заложнику удалось сбежать из лагеря, проскочить мимо драконов. Как же…

Молниеносным движением, никак не сообразным с массивной фигурой и выпитым вином, голый Всадник схватил меня за горло и прижал к стене. В сгущавшихся сумерках взметнулись искры, обжигая мне лицо и руки. В ноздри ударил густой приторный запах вина.

— Все врут! — заорал Всадник. — Врут все! Не было тогда ни каев, ни Всадников! Все улетели! Заложников сторожили простые солдаты, да им еще и приплатили за измену! И никакому проклятому певцу-горлопану не сделать так, чтобы каи выпустили пленников! Не бывает!..

— Нет-нет, конечно нет, — прохрипел я, задыхаясь. Шея под его рукой так и горела. — Конечно, я этому не верю. Так, спросил. Спросил — и все.

Элим отшатнулся к стене, нащупывая у пояса ножны с кинжалом.

Зенгал встряхнул меня, словно желая удостовериться, что я его слушаю.

— Эта тварь позорила нас, потому что отца его сжег кай. Он врал, хитрил, подмазывал кого надо, всех хотел убедить, что Двенадцать Семейств уже не так сильны, как прежде. Но мы-то его остановили, так? Проучили его, так?

— Да, — выдавил я. — Вы его проучили. Теперь он молчит.

Элим уже обнажил кинжал и готов был ударить Всадника, но спрятал клинок за спину, когда Зенгал отпустил меня и снова, пошатнувшись, потянулся к бочонку.

— Пора мне идти, — пробормотал я, стараясь унять дрожь в коленях и прижимаясь к стене, чтобы держаться подальше от Всадника. — Вы нам очень помогли, господин мой Зенгал, не хотелось бы злоупотреблять вашим временем.

Зенгал фыркнул, нетвердой походкой прошел мимо меня и плюхнулся на меховую постель. Кубок выпал из его руки, и вино быстро впиталось в дорогой ковер.

Я не был бы человеком, если бы не взглянул на голую спину пьяного Всадника, доверчиво мне подставленную, и не подумал о драконьей плети и о том, как сладко было бы отомстить. Что из того, что после этого меня ждет немедленная смерть? Но сил у меня не было, пальцы не смогли бы сжать рукоять, да это бы ничего и не изменило… ничего, кроме меня самого.

Мне вспомнился Горикс, блаженная улыбка, с которой он после целого дня истязаний бросал меня в камеру, сломленного и окровавленного. Он трогал мои раны и облизывал пальцы и губы и тихонько рычал от наслаждения, и глазки его блестели. Когда я посмотрел в зеркало в доме моего кузена, я не нашел в собственном лице ни малейшего сходства с тем, каким оно было в двадцать один год. Оттуда, где некогда был Эйдан Мак-Аллистер, любимец богов, на меня взглянули смерть и пустота. Но я знал, как выглядит зло, и смерть была куда краше. Я натянул ботинки, поплотнее завернулся в плащ и вышел в метель.

Глава 9

Мне хотелось спросить элима, как он оказался в Кор-Неуилл, но задерживаться в долине мне вовсе не улыбалось, а во время долгого подъема по обледенелой тропе нам было не до разговоров. Тропа к драконам специально была крутой и уступчатой, чтобы никто зря не спускался в долину. Снег налипал на камни огромными комьями, отвердевшими под ветром и грозившими вот-вот обвалиться. Туман сгустился, и надо было быть предельно внимательными, чтобы не упасть на подъеме. Нога у меня дважды срывалась, но я умудрился не потерять равновесия. Когда я заглядывал в кипящую мглу за краем утеса, в животе у меня холодело.

На особенно крутом участке элим поскользнулся. Он пытался уцепиться за обледенелые камни, но все быстрее скользил вниз, к краю скалы. Я понимал, что руками мне его не удержать и силы у меня не хватит, чтобы вытащить его наверх, и рухнул на него сверху, рассчитывая, что мой вес не даст ему сорваться, а он тем временем найдет опору. Мне удалось упереться ногами в расселину и обнять какой-то валун, так что упасть в пропасть нам больше не грозило. Ветер дул элиму в лицо, и я чувствовал, как напряжено его тело. Казалось, прошел добрый час, прежде чем он выбрался из-под меня на тропинку, но еще больше времени я вытаскивал руку, застрявшую между валуном и утесом.

Мы сидели, прижавшись спиной к скале, и ждали, когда уймется сердцебиение. Элим улыбнулся.

— Может, для драконов вы и костлявый, но по мне — в самый раз. Будь вы потяжелее — раздавили бы меня всмятку, а полегче — и мне бы конец.

Я улыбнулся в ответ, а потом кивнул на тропинку. Сидеть долго было нельзя — мы рисковали замерзнуть. Осторожно поднявшись, мы стали карабкаться дальше.

Вскоре после того, как нас миновала верная гибель, мне показалось, что мы совершенно сбились с пути. Сквозь сгустившиеся сумерки и клубящуюся метель на нас глядели какие-то странные бледные звезды. Я был уверен, что мы потеряли тропинку и я вот-вот ступлю за край утеса, и вытянул руки, чтобы нащупать спасительную скалу. Коснувшись камня и сделав еще несколько неуверенных шагов, я обнаружил, что странные звезды — это проблески факельного огня, пробивающиеся сквозь щели в ставнях штабного здания. Мы собрали все силы, сделали последний рывок и взобрались наконец на площадку.

Когда элим потянулся к дверной ручке, я коснулся его плеча и спросил, хотя мне не терпелось поскорее покинуть Кор-Неуилл:

— Давин, что вы здесь делаете?

— Тебя жду, о Говорящий с драконами, — широко улыбнулся он. И прежде чем я успел спросить его, что, собственно, он имеет в виду, элим распахнул дверь и впихнул меня внутрь.

Жизнь драконьего легиона текла в штабе своим чередом, несмотря на раннюю темноту. Свирепого вида женщина выдавала деньги очереди грязных гуртовщиков и возчиков. По обе стороны от нее стояли солдаты с мечами наголо. Люди в красно-черных одеяниях Двенадцати Семейств носили в лагерь кипы одеял и ящики с припасами. Пусть местное население режет лошадей на еду и продает детей в рабство, чтобы купить подгнившей репы, — Всадники будут есть досыта и спать в тепле, если только найдется кого грабить.

Альфригг с квартирмейстером все еще шуршали книгами, но Мак-Ихерна, к великому моему облегчению, видно не было. Среди книг и бумаг стояли две пустые бутылки из-под вина и одна початая, что, как правило, означало, что Альфригг держит переговоры под контролем. У его локтя ждала своего часа красная фляжка с уциатом. Когда мой наниматель поднял взгляд, я поклонился:

— Мастер Альфригг, у меня есть все необходимые сведения. Всадник Зенгал любезно ответил на все вопросы. Осмелюсь сказать, что мы можем удовлетворить все нужды Всадников за умеренную плату. Завтра надо будет послать сюда Тарвила и Джедди, чтобы снять мерки.

Давин положил перед Альфриггом свои заметки и отошел в сторону. Купец принялся изучать убористо исписанные листы.

— Необычные материалы? Особые фасоны?

— Здесь все записано, сударь. Почти все ваши оценки оправдались.

— Превосходно! — Окрыленный успехом, Альфригг, казалось, забыл прежние обиды. — Скажите то же самое вон тому господину, и, если наши последние цифры его устроят, через месяц, начиная с этого дня, мы сможем сделать первые поставки.

Я перевел квартирмейстеру слова Альфригга, словно бы он и вправду не понимал сказанного. "Только бы он согласился, — подумал я, — и можно будет убраться отсюда подобру-поздорову". Теперь, когда наконец представилась возможность задать все вопросы, я мечтал лишь о том, чтобы поскорее оказаться в моей комнате в Камартане и обдумать то, что я узнал. Однако, к моему отчаянию, квартирмейстер решил попытаться сбить цену, и битых два часа они с Альфриггом страстно торговались. Теперь, когда у них снова был переводчик, они не желали обходиться знаками и кивками — я должен был переводить каждое слово.

Два негоцианта снова и снова обсуждали, взвешивали, пересматривали, оспаривали каждую деталь соглашения: сколько, почем, когда, в котором часу, на каких условиях… Я был готов взвыть, чтобы они соглашались наконец или провалились в тартарары. Прибывали работники за платой, в комнате стало шумно. Компания офицеров громогласно обсуждала предстоящие учения и непредвиденно скверную погоду.

Двое слуг подбросили дров в очаг, и в комнате стало душно. Альфригг побагровел — он и так уже взмок от вина и жара финансового сражения, — и рванул воротник толстой куртки:

— Ну, можно подумать, мы уж у дракона в глотке!

Я не ответил. И зря. Он не хотел уступать косоглазому квартирмейстеру ни медяка и сорвал досаду на мне.

— Ну что за высокородный дурень?! Стоит тут и парится в плаще! Нам надо обсудить еще несколько пунктов, так что уж будьте любезны, снизойдите до нас, грязных крестьян. Снимите плащ и давайте-ка думать о деле!

Лицо мое и вправду было в поту, а одежда под шерстяным плащом промокла насквозь, но не мог же я снять плащ — тогда все заметили бы, что я в перчатках!

— Я, пожалуй, останусь так, сударь, — мягко ответил я. — Что мне ответить господину на последний вопрос?

Из узла за спиной женщины с пустыми глазами, стоявшей в очереди за деньгами, послышался надрывный, неумолчный плач младенца. Это было как тупым ножом прямо по нервам. В комнате все кричали, чтобы перекрыть общий гвалт, и к тому же начали грохотать ставни. Из очага повалил дым, стало плохо видно. Многие начали кашлять, и я в том числе. Ветер тут был ни при чем.

Ставни загрохотали сильнее, земля под ногами затряслась. Ящик с металлическими кружками грянулся на пол. Бутылки, стоявшие среди бумаг, опрокинулись, и я, испугавшись, что все придется переделывать, протянул скрюченную руку, чтобы выхватить бумаги из лужи густого красного вина. И в тот самый миг драконы, пролетавшие над крышей, закричали в ненависти своей. Схватившись за край стола, я закрыл глаза и пытался унять пламя, пожиравшее мозг, раздиравшее грудь, охватившее все тело. Я едва не закричал, как тогда, на пути в долину.

Две сильные руки прижали мои запястья к столу. Сердце у меня остановилось, и я открыл глаза, оцепенев от ужаса.

Но это был всего лишь Альфригг — он озадаченно и с искренним участием глядел на меня, не отпуская руки.

— Эйдан, мальчик мой, вам плохо? — Я был готов поклясться, что гвалт стих, а в комнате повисла мертвая тишина, едва он произнес мое имя. Все его слышали. — Краше в гроб кладут!

— Нет-нет, — пробормотал я, проклиная себя за то, что выдумал себе только фамилию. — Все в порядке. А почему вы…

— Вы же прямо в перчатках — и в вино! Снимите их, а то все тут забрызгаете!

— Я осторожно.

— Не глупите, мальчик мой, снимите перчатки!

Какой образ лучше всего отражает понятие "смертельная опасность"? Вот он я — стою, опираясь на стол, и перчатки мои мокнут в винной луже, и я не сниму их, ни за что не сниму, иначе весь ужас прошлого вернется, и я потеряю рассудок. А напротив сидит удем и смотрит на меня недоуменным взглядом, и он твердо намерен заставить меня обнажить руки, а то я запачкаю его бумаги и запятнаю его репутацию. И мне никак не объяснить ему, чего он лишится, если я уступлю его просьбе и меня узнают.

— Альфригг, прошу вас, не надо, — тихо взмолился я.

Его железная хватка не ослабела.

— Вся работа насмарку пойдет! Мы же это вот-вот подпишем! — прошипел он сквозь зубы. Лицо его залилось краской — и не только из-за духоты. Поблизости был только квартирмейстер, и на какой-то миг мне показалось, что все обойдется, потому что перед косоглазым возник Давин и учтиво поклонился:

— Извините великодушно, господин мой, я сейчас тут все уберу!

Квартирмейстер отвлекся, и я как раз успел выдернуть искалеченные пальцы из перчаток. Я тут же спрятал руки под плащ, но слишком замешкался. Челюсть торговца кожей отвисла, а раздражение быстро сменилось любопытством и жалостью. Альфригг был хороший и добрый человек.

— Клянусь огнем Ванира, Эйдан, мальчик мой! Что у вас с руками?! — Голос Альфригга отнюдь не подходил для приватной беседы. — Дайте-ка взглянуть… — Он схватил меня за руку и потянул к свету.

— Альфригг, не надо, — прошептал я, но было поздно.

Квартирмейстер оттолкнул элима в сторону.

— Эйдан? Я не ослышался? Эйдан, у которого что-то с руками? — Он уставился мне в лицо. — Осмунд, немедленно извести верховного командора. Скажи, что мы узнали нечто потрясающее об одном из наших гостей. — Он скользнул вокруг стола и оказался рядом с Альфриггом. Тот по-прежнему мертвой хваткой держал меня за левое запястье, уставившись на мои несчастные пальцы. Когда квартирмейстер увидел работу своего брата по Клану, на лице его расцвела улыбка.

— Дерк, Вронд! — позвал он. — Связать обоих!

Альфригг поднял глаза и увидел, как к нам бегут два солдата с обнаженными мечами. Он немедленно отпустил мое запястье и потянулся к ножнам. Купец ничуть не растерялся и прекрасно знал, что делает. Он убил бы всякого, кто коснулся бы его или меня, — и не важно, что нападавший был из Клана Всадников и это происходило в самом сердце военного лагеря. Надо было его остановить.

Я собрал все свои жалкие силы и левой рукой ударил удема по голове, отшвырнув его к каменной стене. Мне было куда больнее, чем ему. Однако мне удалось оглушить его, и я вытащил из ножен кинжал, вцепившись в рукоять обеими руками и моля всех богов, чтобы мне удалось удержать его хоть сколько-нибудь долго. Клинок я прижал к горлу Альфригга.