Томас Манн

Маленький господин Фридеман

Виновата была кормилица. — Напрасно госпожа Фридеман, возымев первое подозрение, убеждала ее бросить пагубную привычку. Напрасно, кроме питательного пива давали ей красного вина. В один прекрасный день неожиданно выяснилось, что она дошла до того, что пила даже спирт. Не успели еще отказать ей от места, не успели найти еще ей заместительницу, как разразилось несчастье. Вернувшись однажды домой с тремя дочерьми-подростками, мать увидела к своему ужасу, что крошка Иоганнес, которому только пошел второй месяц, лежит на полу, свалившись с колыбельки, и оглашает комнату жалобным криком, между тем как кормилица стоит тут же и тупо, бессмысленно на него смотрит.

Врач, внимательно, бережно осмотревший скрюченное, дрожащее тело малютки, сделал серьезную мину. Три дочери стояли поодаль и тихо плакали. А мать в смертельном страхе громко молилась.

Несчастной женщине еще до рождения ребенка пришлось пережить тяжелое горе: муж ее, нидерландский консул, скончался внезапно от тяжкой болезни. Она была чересчур удручена еще этим горем и не надеялась, что ее маленький Иоганнес останется в живых. Однако, спустя два дня, доктор, ободрительно пожав ей руку, сказал, что непосредственная опасность миновала, и что легкое сотрясение мозга прошло без следа: это можно видеть по глазам ребенка, которые не имеют уже такого бессмысленного выражения, как в первые дни… Правда, необходимо выждать еще, чем кончится все остальное, — но пока нужно надеяться… да, надеяться…

* * *

Серый домик с балконом, в котором вырос Иоганнес Фридеман, стоял у северных ворот старинного маленького торгового городка. Дверь вела в большие сени, устланные каменными плитами, а оттуда шла наверх лестница с белыми деревянными перилами. На обоях в гостиной виднелись выцветшие от времени ландшафты, а вокруг массивного стола из красного дерева с темной плюшевой скатертью стояла старинная мебель.

В детстве он часто сидел здесь у окна, перед которым красовались всегда прекрасные цветы, на маленькой скамеечке у ног своей матери и слушал чудесные сказки, смотря на ее серые, гладко зачесанные волосы и доброе, ласковое лицо и вдыхая легкий аромат, который струился всегда от нее. Или же разглядывал портреты отца, симпатичного господина с седыми бакенбардами. «Он на небе сейчас, — говорила мать, — и ждет там их всех».

Позади дома был маленький садик, в котором семья проводила летом большую часть времени, несмотря на приторно-сладкий запах, доносившийся из соседней кондитерской фабрики. В садике возвышался старый, корявый орешник, и в тени его маленький Иоганнес восседал на низеньком стульчике и щелкал орехи; мать его и три, теперь уже взрослые сестры сидели всегда поодаль немного, в палатке из серой парусины. Но глаза матери то и дело отрывались от рукоделия и с печально любящим взором скользили по мальчику.

Маленький Иоганнес был некрасив. Сидя на скамеечке со своей угловатой, высокой грудью, заметным горбом на спине и длинными худыми руками и щелкая с неутомимым рвением орех за орехом, он производил в высшей степени странное впечатление. Руки и ноги его были, однако, очень малы и изящны; глаза — большие, карие, небольшой рот и мягкие каштановые волосы. Голову, почти лишенную шеи и плотно сидевшую на плечах, можно было даже назвать привлекательной.

Когда ему исполнилось семь лет, он начал ходить в школу. Годы потекли однообразно и быстро. Каждый день ходил он со своей комично-важной походкой в старый школьный дом с готическими сводами; а дома, кончив уроки, читал книги с красивыми, пестрыми картинками, или же возился в саду, в то время как сестры помогали больной матери по хозяйству, Они часто ходили в гости, так как семья Фридеманов пользовалась в городе большим уважением; но не выходили, к сожалению, замуж: денег у них было мало, да и красотой они далеко не отличались.

Иоганнеса тоже довольно часто приглашали в гости к товарищам, но он не любил ходить к ним. Он не мог принимать участия в их забавах и играх, а так как они выказывали всегда перед ним какую-то смущенную сдержанность, то о дружбе не могло быть и речи.

Настало время, когда он услышал на школьном дворе их перешептывания об известных вещах; внимательно, широко раскрыв глаза, слушал он, как сообщали они друг другу об своих увлечениях, и молчал. «Эти вещи, — думал он про себя, — которые преисполняют, видимо, всех их, принадлежат к числу тех, для которых я не пригоден, все равно как для гимнастики и для игры в мяч». По временам это тяготило его; но в общем он давно уже привык стоять особняком и не разделять интересов своих окружающих.

Тем не менее, судьбе было угодно, чтобы он — ему минуло только что шестнадцать лет — почувствовал внезапную симпатию к одной девушке. Это была сестра одного из его товарищей, белокурое, беспечно веселое существо. Он познакомился с ней у ее брата и испытывал в ее присутствии какое-то странное смущение. Ее притворно любезный тон, с которым она к нему обращалась, вызывал в нем глубокую грусть.

Гуляя однажды летом по городскому валу, он услышал вдруг позади себя за жасминовым кустом чей-то шепот и, осторожно раздвинув ветви, заглянул туда. На скамейке сидела белокурая девушка рядом с высоким рыжим мальчиком, которого он превосходно знал; он обнимал ее рукою за талию и целовал прямо в губы. Она с легким смехом отвечала на его поцелуи. Увидав это, Иоганнес Фридеман быстро повернулся и отошел.

Голова его ушла еще глубже в плечи, руки дрожали, и острая, мучительная боль подымалась из груди к горлу. Но он подавил ее и со страшным усилием поднял голову. «Прекрасно, — сказал он себе, — кончено! Я никогда больше не буду думать об этом. Другим это приносит счастье и радость, мне же одни только горе и муку. Кончено! Навсегда кончено!»

Решение немного его успокоило. Он отказался от этого, навсегда отказался. Пошел домой и взялся за книгу, а потом начал играть на скрипке: он научился играть, несмотря на свою выпиравшую грудь.

* * *

Семнадцати лет он вышел из школы, чтобы сделаться коммерсантом, — так делали все молодые люди его круга, — и поступил в качестве ученика в большое лесное дело господина Шлифогта внизу у реки. Там к нему относились очень внимательно; он добросовестно делал свое дело, и время потекло мирно и безмятежно.

Но на двадцать первом году его жизни после долгой мучительной болезни умерла его мать.

Это было тяжелым горем для Иоганнеса Фридемана. Не скоро забыл он его. Он наслаждался этим горем, был полон им, как бывают полны люди счастьем, думал о нем, перебирал в уме тысячи воспоминаний детства и создал из него свое первое сильное переживание.

Разве жизнь сама по себе не прекрасна, безразлично, складывается ли она для нас так, что мы ее называем «счастливой»? Иоганнес Фридеман чувствовал это и любил жизнь. Никто не поймет, с каким искренним воодушевлением умел он, отказавшийся от величайшего счастья, которое только возможно, пользоваться всеми доступными ему радостями жизни. Прогулка весною по окрестностям города, благоухание цветка, пение птички, — разве можно не быть благодарным за все это?

Он понимал также и то, что для способности наслаждаться необходимо развитие, что последнее даже тождественно этой способности: он понимал это и непрерывно продолжал развиваться. Он любил музыку, и посещал все концерты, устраивавшиеся в их городе. Сам он недурно играл на скрипке, хотя имел при этом удивительно странный вид, и радовался каждому красивому и нежному звуку, который удавалось ему извлечь из струн. Посвящая много времени чтению, он приобрел литературный вкус, который не разделял с ним ни один человек во всем городе. Он был осведомлен о всех новинках родной и иностранной литературы, чувствовал ритмическую прелесть стиха, проникался интимным настроением изящной новеллы… О, его можно было бы прямо назвать эпикурейцем.

Он научился понимать, что все одинаково достойно наслаждения и что нелепо различать счастливые и несчастные переживания. Он радостно встречал все ощущения и чувства, одинаково лелея их, как мрачные, так и веселые; он любил даже несбывшиеся мечты, — тоску. Любил их, ради них самих и говорил, что — в несбыточности их именно и заложено самое лучшее. Разве сладостные, грустные томления и надежды тихих весенних вечеров не отраднее всех осуществлений, которые несет с собой лето? — Да, он был эпикурейцем, он, маленький господин Фридеман!

Этого не знали люди, приветствовавшие его на улице с той участливо-любезной улыбкой, к которой он привык еще с детства. Они не знали, что этот несчастный горбун, шествующий по улице своей важной походкой в светлом пальто и блестящем цилиндре, так горячо любит жизнь, которая течет для него мирно и нежно, без сильных аффектов, но озаренная зато тихим, отрадным счастьем, которое он сам себе создал.

* * *

Но главным увлечением Фридемана, его истинной страстью был театр. Он обладал невероятно развитым драматическим чувством и при сильном сценическом эффекте содрогался всем своим маленьким телом. В городском театре у него было свое постоянное место; он посещал регулярно все представления. Кое-когда вместе с ним ходили и сестры. После смерти матери они вели хозяйство в старом доме, который принадлежал всем им четверым.

Замуж, они, к сожалению, не вышли и достигли уже того возраста, когда надежда утрачивается навсегда. Фридерика, старшая из них, была на семнадцать лет старше Иоганнеса. Она и сестра ее Генриетта были очень высоки и худощавы; младшая же, Пфиффи, наоборот, низкого роста и полная. У Пфиффи была, кроме того, нелепая манера смеяться при каждом слове и выпускать изо рта слюни.

Маленький господин Фридеман мало интересовался своими тремя сестрами; те, однако, были очень дружны между собой и во всем решительно единодушны. Особенно, когда в кругу их знакомых бывала помолвка, они заявляли тогда в один голос, что это им очень приятно.

Брат их продолжал жить с ними вместе даже и тогда, когда ушел из лесного дела Шлифогта и открыл свое дело, занявшись агентурой или еще чем-то в этом роде, не отнимавшем у него много времени. Он занимал нижний этаж дома и поднимался наверх только кушать. Ходить по лестнице ему было трудно; он страдал немного астмой.

В день своего рождения, когда ему минуло тридцать лет, в ясное, теплое июньское утро он сидел в серой садовой палатке, опираясь спиной на новую подушку, вышитую ему Генриеттой, курил хорошую сигару и читал интересную книгу. Время от времени он опускал ее на колени, прислушивался к веселому чириканью воробьев, сидевших на старом орешнике, и смотрел на чистенькую дорожку, ведшую к дому, и на небольшую лужайку с пестрыми цветочными клумбами.

У маленького господина Фридемана не было ни усов, ни бороды; лицо его почти совершенно не изменилось. Только черты его стали немного резче. Мягкие каштановые волосы послушно лежали на пробор.

Опустив еще раз книгу на колени и подняв глаза к лазурному, залитому солнцем небу, он сказал про себя: «Прошло тридцать лет. Впереди еще десять, а, быть может, и двадцать — Бог знает. Мирно и тихо придут и исчезнут они, как первые тридцать; я жду их с покоем в душе».

* * *

В июле того же года в город был назначен новый начальник округа; событие это взволновало решительно всех. Прежний начальник, добродушный, веселый, в течение долгих лет, занимавший этот пост, был очень любим в обществе, и с ним расставались неохотно. Как бы то ни было, но на смену ему приехал из столицы господин фон Риннлинген.

Скоро все успокоились: новый начальник женатый, но бездетный господин, снял в южном предместье большую виллу, — отсюда заключили тотчас же, что он намеревается устроиться на широкую ногу. Слух о том, что он очень богат, подтвердился тем, что он привез с собою четверых прислуг, пять лошадей, ландо и легкий охотничий экипаж.

Вскоре после приезда, супруги фон Риннлинген начали делать визиты всем уважаемым семьям города. Их имя было у всех на языке; но главный интерес возбуждал не сам начальник, а его жена. Все мужчины были озадачены и колебались выносить приговор; дамы же зато с первого дня запротестовали против новой начальницы, Герды фон Риннлинген.

— Нет слов, от нее так и веет столицей, — заметила жена адвоката Гагенстрёма в разговоре с Генриеттой Фридеман. Она курит, ездит верхом, — превосходно. Но ведет себя не только чересчур вольно, но прямо-таки буршикозно… Она далеко недурна, ее можно назвать даже хорошенькой; но в ней нет ни следа женской грации; в ее взгляде, в смехе, в движениях нет ничего, что так любят мужчины. Она совсем не кокетлива, это мне очень нравится; но разве может такая молоденькая женщина — ей всего двадцать четыре года — так мало обращать на это внимания? Дорогая, я далеко не сплетница, но я знаю, что говорю. Наши мужчины сейчас еще ошеломлены, но вы увидите, через пару недель они жестоко разочаруются в ней…

— Ну, — заметила фрейлейн Фридеман, — она ведь и так обеспечена.

— Да, кстати, что касается мужа! — воскликнула фрау Гагенстрём. — Как она с ним обращается! Стоит посмотреть! Вы увидите сами! Я сама настаивала на том, чтобы замужняя женщина была до известной степени сдержанна с мужчинами. Но как обращается она со своим собственным мужем? Она бросает ему ледяные взгляды и говорит снисходительным тоном «мой милый друг!» Меня это положительно возмущает! Надо посмотреть при этом на него, — он такой корректный, изящный, блестящий офицер. Они всего четыре года женаты! Хоть ему уже за сорок, но он превосходно сохранился… Голубушка…

* * *

В первый раз маленький господин Фридеман встретил фрау фон Риннлинген на главной улице, на которой были расположены почти исключительно одни только магазины и конторы. Был полдень. Он возвращался с биржи, где только что вел деловые переговоры.

Крохотный, но важный, он шел вместе с негоциантом Стефенсом, невероятно высоким коренастым господином с круглой бородой и густыми бровями. Оба были в цилиндрах и по случаю теплой погоды в расстёгнутых пальто. Они беседовали о политике и мерно стучали о тротуар своими тросточками; вдруг Стефенс заметил, прервав разговор:

— Черт меня побери, если там едет не фрау фон Риннлинген!

— Очень приятно, — ответил Фридеман своим высоким, немного резким голосом и с любопытством поднял глаза. — Я ни разу еще не видел ее. Да, да, вот ее желтый кэб.

Навстречу им действительно катился желтый шарабан. Фрау фон Риннлинген правила сама двумя красивыми, стройными лошадьми; позади нее, скрестив руки, сидел лакей. На ней был широкий светлый жакет и светлая юбка. Из под небольшой круглой соломенной шляпы с коричневой кожаной лентой выбивались рыжеватые волосы, начесанные на уши; сзади на шею спадал тяжелый, толстый узел. Ее овальное лицо было матово-белого цвета; в углах необыкновенно близко расположенных друг к другу карих глаз виднелись синеватые жилки. Маленький, изящный носик был усеян сверху веснушками. Это очень шло ей. Был ли красив ее рот, сказать было трудно, потому что она все время вытягивала вперед и назад нижнюю губу.

Негоциант Стефенс почтительно поклонился; маленький господин Фридеман тоже приподнял шляпу, пристально поглядев при этом на фрау фон Риннлинген. Та опустила хлюст, кивнула слегка головой и медленно проехала мимо, бросая взгляды направо и налево, на дома и витрины магазинов.

Пройдя пару шагов, Стефенс заметил:

— Она ездила кататься и теперь направляется обратно домой.

Маленький господин Фридеман ничего не ответил и опустил глаза вниз на мостовую. Потом посмотрел вдруг на своего спутника и спросил:

— Что вы сказали?

Стефенс повторил свое глубокомысленное замечание.

* * *

Три дня спустя Иоганнес Фридеман вернулся домой в 12 часов дня после своей обычной прогулки. До обеда было еще полчаса, и он намеревался зайти ненадолго в контору, помещавшуюся тут же направо от двери, когда к нему подошла горничная и сказала:

— У нас гости, господин Фридеман.

— У меня?

— Нет, наверху у барышень.

— Кто же?

— Господин фон Риннлинген с супругой.

— Ах, так! — воскликнул Фридеман. — Я зайду…

Он пошел по лестнице. Поднявшись наверх, он взялся уже за ручку большой белой двери, ведшей в гостиную, как вдруг остановился, отступив назад, повернулся и медленно пошел обратно. Хотя кругом не было никого, он сказал громко себе самому:

— Нет. Лучше не надо.

Потом спустился вниз в контору, сел за письменный стол и взял в руки газету. Но через минуту опустил ее и начал смотреть в окно. Он сидел так, пока не пришла горничная и не доложила, что обед подан. Тогда он отправился в столовую, где уже ждали его три сестры, и сел на свой стул, на котором лежала пачка нот.

Генриетта заметила, разливая суп:

— Знаешь, Иоганнес, кто у нас был?

— Кто? — спросил он.

— Новый начальник с женой.

— Вот как? Это очень любезно с их стороны!

— Да, — заметила Пфиффи, выпуская изо рта немного слюны, — я нахожу, что оба они очень симпатичные люди.

— Во всяком случае, — сказала Фридерика, — нам нельзя медлить с визитом. Я предлагаю пойти к ним послезавтра, в воскресенье.

— Да, в воскресенье, — ответили в один голос Генриетта и Пфиффи.

— Ты, конечно, пойдешь с нами, Иоганнес? — Спросила Фридерика.

— Конечно! — заметила Пфиффи и засмеялась.

Фридеман же не слышал вопроса и с робким, боязливым выражением лица кушал суп. Казалось, будто он прислушивается к чему-то, к какому-то неприятному шуму.

* * *

На следующий день в городском театре давали «Лоэнгрина». Все места были заняты, и маленький театр был наполнен гудящей толпой, запаха газа и духов. Все бинокли, однако, как в партере, так и в ярусах, были направлены на ложу № 13, подле самой сцены: там сидели сегодня в первый раз супруги фон Риннлингены, и всем представлялся удобный случай рассмотреть их, как следует.

Маленький господин Фридеман в безукоризненном черном костюме с ослепительно белой, выпиравшей наружу манишкой, отворил дверь в свою ложу, ложу № 13, но тотчас же вздрогнул и машинально провел рукою по лбу; ноздри его судорожно раздулись на мгновение. Овладев собою, он сел в кресло по левую сторону от фрау фон Риннлинген.

Она взглянула на него пристально, вытянув вперед нижнюю губу и отвернулась, чтобы шепнуть что-то мужу, стоявшему позади нее. Это был высокий полный господин с зачесанными вверх усами и смуглым, добродушным лицом.

Когда началась увертюра и фрау фон Риннлинген перегнулась через барьер, Фридеман бросил на нее искоса поспешный взгляд. На ней был светлый вечерний туалет, немного декольтированный, в противоположность всем остальным дамам. Рукава платья были широки, и белые перчатки доходили до локтя. В ее фигуре было сегодня что-то пышное, что не было заметно на улице, когда на ней был белый жакет; грудь ее плавно и медленно подымалась и опускалась, а узел золотистых волос спадал тяжело сзади на шею.

Фридеман был бледен, бледнее обыкновенного; из-под аккуратно расчесанных на пробор темных волос выступили на лоб небольшие капельки пота. Фрау фон Риннлинген спустила немного перчатку с левой руки, лежавшей на красном плюше барьера, и он все время видел ее круглую, матово-белую руку, пронизанную тонкой сеткой бледно-синеватых жилок.

Скрипки пели, трубы гремели, Тельрамунд был побежден, в оркестре царило общее ликование, а маленький господин Фридеман сидел неподвижно, бледный и тихий, уйдя совсем головой в плечи и держа одну руку у рта, а другую у выреза сюртука.

Занавес опустился. Фрау фон Риннлинген встала и вместе с мужем вышла из ложи. Фридеман отвернулся, провел платком по лбу, встал вдруг, дошел до двери, ведшей в коридор, но опять обернулся, сел на свое место и застыл неподвижно в прежней позе.

Когда снова раздался звонок и вошли фон Риннлингены, он почувствовал, что взор ее обращен на него, и невольно, сам того не желая, поднял глаза. Взгляды их встретились, но она не отвернулась, а продолжала без малейшей тени смущения пристально смотреть на него, пока он, озадаченный и сконфуженный, сам не опустил глаза. Он побледнел еще больше, и в нем пробудилась какая-то странная, сладостно-жгучая ненависть к ней… Началась музыка.

В конце акта фрау фон Риннлинген уронила свой веер, и тот упал на пол к ногам Фридемана. Оба быстро нагнулись, но она успела поднять сама и сказала с слегка насмешливой улыбкой:

— Мерси!

Их головы почти коснулись друг друга, и он на мгновение почувствовал мягкий, нежный аромат ее груди. Лицо его исказилось, он весь задрожал, а сердце заколотилось вдруг так порывисто и часто, что у него сперло дыхание. Он посидел еще с полминуты, потом отодвинул кресло, тихонько встал и вышел из ложи.

* * *

Слыша позади себя музыку, он пошел по коридору, взял в гардеробе цилиндр, пальто и трость и спустился по лестнице на улицу.

Был тихий, теплый вечер. Газовые фонари освещали тускло ряд серых домов, молчаливо подымавшихся к небу, на котором ярко и нежно сияли звезды. На тротуаре гулко раздавались шаги немногих прохожих. Кто-то поздоровался с Фридеманом, но он не заметил; он шел, низко опустив голову, и его высокая остроконечная грудь вздрагивала, настолько тяжело он дышал. Время от времени он тихо шептал про себя:

— Боже мой! Боже мой!

Испуганным взором заглянул он к себе в душу и увидел, что его чувства, которые он так нежно лелеял, которые так бережно и свято хранил, перепутались теперь, смешались в какой-то беспорядочный хаос… Он, обессиленный, в порыве опьянения, страсти и муки, прислонился вдруг к фонарному столбу и прошептал дрожащим голосом:

— Герда!

Все было тихо. На улице не было видно ни одного человека. Маленький господин Фридеман сделал усилие над собой и пошел дальше. Пройдя улицу, на которой стояло здание театра, и которая довольно круто спускалась к реке, он направился по главной улице, ведшей на север, к его дому…

Как она на него посмотрела! Неужели она заставила его опустить глаза? Неужели победила одним своим взглядом? Разве она не женщина и он не мужчина? И разве ее странные карие глаза не заблестели при этом от радости?

Он почувствовал снова ту же бессильную, сладострастную злобу, но вспомнил вдруг о том мгновении, когда их головы коснулись друг друга, когда он услышал аромат ее тела, и вторично остановился, откинул назад свое горбатое туловище, втянул воздух сквозь зубы и прошептал опять беспомощно, в безумной тоске и отчаянии:

— Боже мой! Боже мой!

Потом опять механически пошел дальше, медленным шагом в душном вечернем воздухе по пустым, гулким улицам, пока не достиг, наконец, своего дома. Остановившись на минуту в сенях, он вдохнул в себя прохладный, немного сырой воздух и прошел в контору.

Сев за письменный стол у открытого окна, он увидел большую чайную розу, которую кто-то поставил ему на подоконник. Он взял ее и, закрыв глаза, вдохнул ее аромат; но потом с усталым, печальным жестом поставил на место. Нет, нет, это уж кончено! Что ему теперь ее аромат? Что ему теперь все, что прежде было для него «счастьем»?

Он отвернулся и выглянул на пустынную, тихую улицу. Время от времени слышались где-то шаги и вновь умолкали. Звезды стояли неподвижно и сверкали на небе. Как устал он, как ослабел! Голова опустела, и отчаяние начало переходить в беспредельную, тихую грусть. В уме пронеслись строфы какого-то знакомого стихотворения, в ушах послышалась музыка «Лоэнгрина», он еще раз увидел перед собой фрау фон Риннлинген, ее белую руку на красном плюше и погрузился в тяжелый лихорадочный сон.

* * *

Он не раз готов был проснуться, но противился этому и опять погружался в беспамятство. Когда, однако, совсем рассвело, он открыл глаза и печальными измученными глазами обвел вокруг себя. Все осталось по-прежнему; казалось, будто сон не прервал даже его страданий.