И все-таки его замечание подействовало на меня неприятно.

— Я был ранен, — ответил я не без досады.

Лабульбен посмотрел на меня такими кроткими глазами, которые могли бы обезоружить даже члена военной проверочной комиссии. Чтобы загладить свою резкость, я стал говорить с ним о хорошеньких машинистках Дома, — эта тема была ему особенно близка, и здесь он был неистощим в красочных подробностях.

— А все-таки, — прибавил он, после того как долго открывал мне свои глубокие познания по этой части, — а все-таки это шик — знать одному во всем учреждении, и в ваши годы, мингрельский язык, и, кроме того, вы написали столько великолепных вещей.

Меня это очень поразило. Конечно, тут говорило желание курьера загладить свою маленькую неловкость. Но все-таки факт оставался фактом. Каким образом такой круглый неуч, как Венсан Лабульбен, мог знать о моих литературных работах? Прибавлю, что в 1914 году эти работы исчерпывались двумя книжечками стихов, выпущенными без расчета на сбыт, да самым случайным сотрудничеством в одном молодом журнале кубистского направления, «Неправильные шестиугольники», — и вы вполне поймете мое удивление. Мне показалось, что в эту комнату проникла какая-то великая тайна. Я чувствовал, как она молчаливо витает тут, вьется вокруг мебели темного дуба, шелестит папками, касается пишущих машинок, еще дремлющих под железными футлярами.

Но уже подходил кое-кто из работников дипломатической информации. Лабульбен скромно удалился.

Несколько дней он не заговаривал со мной. Вид у него был смущенный, точно ему хотелось о чем-то меня спросить, но он не осмеливался.

Наконец он не выдержал. Когда я собирался войти в лифт, он подошел и с робкой почтительностью дотронулся до моего локтя.

— Мне нужно вам сказать, господин Жерар...

— Так поднимемся вместе. В канцелярии еще никого нет.

— Да, но... нижние чины не имеют права пользоваться подъемной машиной.

— Хорошо, пойдемте по лестнице.

В канцелярии я небрежно перебирал какие-то бумаги. Он стоял передо мной.

«Да решится ли, наконец, это животное!» — подумал я нетерпеливо.

Наконец он заговорил.

— Я должен вам передать приглашение, господин Жерар.

— Приглашение?

— Да, приглашение позавтракать.

«Такие приготовления — и из-за такого пустяка. Ладно, — подумал я. — Но нет надобности ради такой простой вещи прибегать к таким приемам».

Я переживал еще ту пору, когда подобного рода приглашение было всегда и неизменно кстати, потому что давало маленькую экономию в весьма тощем бюджете.

«Приглашает меня к себе», — подумал я.

Завтрак у г-на Алера Лабульбена, на Фридландском авеню, не заключал в себе ничего неприятного для меня.

— Да с большим удовольствием, — сказал я. — Поблагодарите вашего отца...

— Это не к отцу, — к одному другу или, так сказать, клиенту.

— А! — пробормотал я с некоторым недоумением.

Юный Лабульбен сжег свои корабли. Ему почудился в моем удивленном возгласе оттенок холодности.

— Да, к другу. С тех пор как он узнал, что вы здесь и что я с вами знаком, он уже не раз поручал мне пригласить вас. Он так ценит то, что вы пишете.

— Вон как! Ценит то, что я пишу?

Теперь я, наконец, понял, но это не уменьшало моего недоумения.

«А, впрочем, в конце концов, что же тут удивительного? — подумал я. — Было продано семь экземпляров первой моей книжки, десять — второй. И потом, к 1 июня 1914 года у „Неправильных шестиугольников“ было уже около двухсот подписчиков... Конечно, что тут удивительного!»

И все-таки я был очень озадачен. Я попробовал, было расспросить курьера. Но видно было, что лично он не имел никакого представления о моих эстетических достижениях.

— Не знаю, следует ли мне... — сказал я, твердо решив разгадать эту загадку.

— О господин Жерар! — сказал молодой человек. — Если вы откажетесь, я подумаю, что это потому, что вы не желаете завтракать с курьером.

— Что за вздор! А на когда он приглашает?

— На следующую среду. Я отпрошусь у офицера после полудня.

***

Среда наступила, а я никак не мог получить от Венсана Лабульбена никаких точных сведений о нашем амфитрионе. Я знал только, что он говорит обо мне с почтением, что в прошлом месяце он купил у фирмы Лабульбен великолепный автомобиль в 20 HP и весьма скоро выучился им управлять, хотя он стар и левая рука у него почти совсем парализована.

Первые уроки давал ему сам Венсан Лабульбен. За чаем в одном вновь открывшемся кафе в Булонском лесу они говорили обо мне. И старик сейчас же пришел в восторг от возможности познакомиться с таким человеком, как я.

— Право, этот господин слишком добр, — сказал я (и все-таки был счастлив констатировать тот факт, что даже наперекор всем неблагоприятным условиям, в которых мы теперь живем, подлинный талант, в конце концов, все-таки пробивается вперед).

Всю ночь шел снег. То были черные, полные муки дни немецкого наступления на Верден. На церкви Монруж било полдень, когда мимо нее промчался автомобиль, управляемый юным Лабульбеном. Из улицы Франциска I мы выехали без десяти двенадцать.

— В самом деле, он слишком добр, — сказал я. — Вы должны же, наконец, назвать его имя.

Странно, — каждый раз, как я задавал этот столь естественный вопрос, мой собеседник старался от него уклониться. Теперь он понял, что молчать больше нельзя.

— Господин Теранс. Его зовут господин Теранс.

— Господин Теранс?

— Да, — сказал Венсан и как раз в это мгновение сделал очень удачный поворот, чтобы не наскочить на громадный военный фургон.

Когда мы обогнали фургон, он таинственно прибавил:

— Должен вам сказать, мне кажется, он — иностранец.

Бульваром Журдан автомобиль выехал в парк Монстра. С черных ветвей, сердито качаемых ветром, падала снежная пыль. Бедные нахохлившиеся воробьи чернели пятнышками на бледном небе.

Венсан свернул направо на улицу Нансути и остановил машину у переулка того же имени.

— Приехали.

Он спросил у девушки, сметавшей снег у порога:

— Здесь живет господин Теранс?

Значит, молодой Лабульбен сам еще ни разу не был у своего близкого друга. Но не так меня изумило это, как то, что человек, покупающий у Лабульбенов автомобиль в 20 HP (55 тысяч франков!), живет в таком скромном квартале.

Не ответив моему спутнику, девушка ушла в дом. Минуты через две вышла старуха.

— Это вы спрашиваете господина Теранса?

— Да, я.

— Он велел перед господами извиниться и сказать им, когда они приедут, что они застанут его в ресторане «Золотого льва», № 66, на улице Виллье.

Автомобиль поехал назад, той же дорогой. Когда мы подъезжали к улице Латур-Мобур, Венсан, вероятно, думавший, что я сержусь на него, — он думал это не совсем уже неосновательно, — собрался с духом и сказал:

— Он приглашает нас в ресторан. Наверное, он решил, что живет слишком некомфортабельно, чтобы принять вас у себя дома.

— Это совершенно безразлично.

— Конечно, — уверенно подхватил Лабульбен. — Об одном только я жалею. Он говорил мне, что у него есть отличная марка Бургонского, и он угостит нас. Этого удовольствия мы лишились, потому что не думаю, чтобы он захватил вино с собой в ресторан. Я знаю «Золотого льва»: туда не ходят со своим вином.

Когда мы вошли в ресторан на улице Виллье, мой спутник, я заметил, слегка нервничал.

— Его еще нет, — сказал я с иронической усмешкой.

— Да, и я совершенно не понимаю... Метрдотель, заказан вам столик для господина Теранса?

— Господина Теранса! Нет, сударь, насколько мне известно, нет.

Венсан обратился к кассирше.

— Вам не заказан столик на имя господина Теранса?

Она отрицательно качнула головой.

Венсан был готов заплакать.

— Ну что же, займем все-таки стол, — сказал я. — А если он не приедет, позавтракаем и без него... Мне уже хочется есть.

— Это непостижимо, непостижимо, — повторял бедняга, вертя в руках свою фуражку.

Призывая в свидетели весь персонал ресторана, он еще раз страдальчески повторил:

— Вы уверены, вполне уверены, что нет столика, заказанного для господина Теранса?

В ответ донесся чей-то голос:

— Господина Теранса! Кто это спрашивает господина Теранса?

В то же время дверь из буфетной отворилась, и на пороге показался маленький грум в зеленом. Он повторил:

— Кто спрашивает господина Теранса?

— Я, я! — воскликнул мой спутник.

— Как вас зовут? — недоверчиво спросил грум.

— Венсан Лабульбен, господин Венсан Лабульбен.

— Значит, это вам, — сказал зеленый мальчуган и вытащил из кармана письмо.

Он с достоинством вручил его юному Лабульбену.

— Ну ты, мальчишка, — говорил между тем метрдотель, — вместо того чтобы торчать в кухне, ты бы должен быть здесь, к услугам гостей. Вот уже пять минут этот господин спрашивает.

— Оставьте, оставьте, — сказал Венсан, прочитав письмо. — Вот тебе, — и он протянул груму монету.

Венсан слегка покраснел и как-то растерянно смотрел на меня.

— В чем дело? — спросил я. — Он не может явиться? Просит нас подождать?

— Не то, совсем не то. Он просит нас его извинить... извинить и быть столь любезными, чтобы сейчас же ехать туда, где он находится.

— Куда?

— Улица Гамбетта, 41.

И Лабульбен скороговоркой прибавил, точно хотел сбросить с себя тяжелое бремя:

— Улица Гамбетта, в Нуази-ле-Сэк.

— В Нуази-ле-Сэк, — выкрикнул я. — В Нуази-ле-Сэк! В такую погоду... А теперь уже час.

— Еще без двадцати, — сказал Венсан.

— Если господа мне верят, — начал метрдотель, — такое расстояние...

— Мы проедем в четверть часа, даже меньше, в моем автомобиле, — закричал Венсан. — Только взгляните — и скажите, часто останавливаются у вашего подъезда такие машины?

— Я согласен вас сопровождать, — сказал я Лабульбену, чтобы положить этому конец, — но не в Китай же. Если мы не застанем этого господина в Нуази-ле-Сэк, предупреждаю вас, я там вас брошу и вернусь в город на трамвае.

***