Я думал: я знаю, кой-кого можно было бы на этом поддеть, если бы я сказал: «Гм! Не очень!» Но я был не способен на подобный ответ прежде всего потому, что не люблю ставить в неловкое положение людей вообще, а друзей в особенности, а кроме того, потому, что, ответив таким образом, я бы солгал.

И я с полной искренностью, с неподдельным жаром стал уверять его в своем желании узнать все об обстоятельствах, при которых он уехал, и о его пребывании в Индокитае.

Если моя передача его признаний будет только, увы, холодным эхо, этому не следует слишком удивляться. В моем распоряжении нет того, что имел в тот вечер Рафаэль, той атмосферы энтузиазма, которая порождает молодые, страстные слова и которой не чуждо в то же время смакование наиболее благостных вин и совершенных ликеров.

Прошло почти десять минут. Явился дворецкий с благородным и скорбным лицом, словно какой-нибудь член палаты лордов, и доложил, что обед подан.

Рафаэль поднялся.

— Пойдем к столу, — сказал он. — Там нам будет так же удобно разговаривать, уже девять часов.

Разговаривать! Разговаривать! Он называет «разговаривать» этот монолог, который будет продолжаться, наверное, до самой полуночи.

Не буду описывать столовую. Скажу раз и навсегда — она тоже свидетельствовала, как и остальные комнаты, с которыми я уже успел познакомиться, о невероятной, умопомрачительной роскоши. Только замечу, кстати, об одной характерной особенности: среди мотивов ее орнаментовки повсюду господствовал, как волнующий припев, благородный браманский цветок лотоса. В форме него были электрические лампочки, многочисленные хрустальные графины, в которых сверкали таинственные вина. Его листьями была усеяна скатерть.

Рафаэль увидел, что я заметил эту особенность. Он улыбнулся.

— Фантазия моей жены, — сказал он. — Но теперь, быть может, тебе понятнее название виллы?

— Вилла Тевада? Тевады — это ведь священные прислужницы богов в раю Индры?

— Верно, верно. Превосходно. А ты только что оклеветал себя. Я уверен, что из тебя кое-что можно сделать.

«А я, — подумал я про себя, — более чем уверен, что судьба забросила меня к каким-то сумасшедшим. Да, впрочем, какое мне дело до всех их эксцентричностей! На то и деньги! Во всей этой истории явно господствует одна вещь — богатство старого Барбару. Ну и пусть! Нужно только соблюсти одну предосторожность: если я захочу через полчаса начать тоже молоть всякий вздор, то необходимо будет бросить пить».

Я пытался было это сделать, но без особого успеха.

У этих проклятых лакеев, очевидно, были самые точные предписания: едва только наши стаканы опустошались, они тотчас же их снова наполняли.

— Уверяю тебя, — пытался я говорить, когда сверкающая струя какого-то нового неведомого напитка угрожающе наполняла мой стакан, — уверяю тебя, может быть, будет предусмотрительнее…

Я чувствовал, что мой друг начинает сердиться:

— Брось! Молодое вино, детское вино, невинное, как молочко! А кроме того, я хочу дать тебе один совет: если хочешь быть в хороших отношениях с моей женой, постарайся лучше, чем ты это делаешь сегодня, ценить ее погреб. Она гордится им почти так же, как своими лотосами и буддами. Между прочим, что ты скажешь вот об этом?

Он указал мне на чудесную статую в углу столовой, на которую я уже обратил внимание.

Божество размышляло, сидя на корточках на вершине башни, образованной из свернутых кольцами гигантских змей.

— Это Будда на наге, — сказал я. — Без сомнения, один из наиболее прекрасных образцов кхмерского искусства.

При этих словах лицо Рафаэля изобразило полнейшее восхищение.

— Великолепно! Раз уж ты с первого взгляда отличаешь кхмерского Будду от индийского, могу тебе обещать… Но не будем начинать дело не с того конца. Где я остановился, когда нас позвали обедать?

— Ты говорил мне о новых неприятностях с господином Барбару уже после того, как ты стал доктором.

— Прекрасно. Итак, прошло уже четыре месяца с тех пор, как я вернулся в Лион. Аннет и я уже начали выказывать большое беспокойство. Отец ее и не думал назначать день свадьбы. Каждый день мы собирались поговорить с ним об этом. Но как только наступал подходящий момент, мы не решались, а если и решались, он очень искусно менял тему разговора. Так продолжалось до ноября. И вдруг я однажды получаю утром, в конце месяца, копию моего назначения в Индокитай, которую я только что тебе показывал. Я глазам не верю, думаю, что это какая-нибудь ошибка, спутали имена, хотя Рафаэли Сен-Сорнены, доктора историко-филологических наук, довольно редки. Но вскоре мне пришлось столкнуться с очевидностью.

Речь шла обо мне. И вот как папаша Барбару это устроил. Едва только я получил мой диплом на звание доктора, как этот мерзкий старикашка отправился к своему лучшему другу, самому известному в округе политическому деятелю, как на зло, лучшему другу генерал-губернатора в Индокитае. Он сказал ему о моем якобы крайне сильном желании попасть в члены Французской Дальневосточной школы. Как могла прийти подобная мысль этому хитрецу, я до сих пор не знаю. Согласись, что

этот старикашка прямо какой-то дьявол! Самое замечательное то, что моя диссертация, посвященная одному событию из индокитайской истории, как нарочно давала все основания к такому решению. Ах! И все это шло без всякой волокиты. Знаменитый государственный человек сам лично известил меня о решении назначить меня членом этой школы… К моему назначению он прибавил еще и письмо, крайне любезное — он, конечно, и не понимал всей иронии этой любезности:

«Разумеется, милостивый государь, я читал ваше замечательное исследование об епископе Пиньо де Бегэн, достойном соревнователе и предшественнике нашего Поля Бера. Содействуя ускорению вашего назначения во Французскую Дальневосточную школу, с особым удовольствием отмечаю, что непреходящее восхищение, внушаемое нам произведением великого радикала, не лишает нас возможности оценить по достоинству произведение великого католика…»

И пошла писать! Можешь вообразить мое отчаяние! Но что же я мог поделать, как не согласиться?

— Согласиться! — сказал я решительно. — То же, что сделал и Иаков в подобном случае. И под конец получил свою Рахиль.

— Ив придачу Лию, — сказал Рафаэль, смеясь. — Но это все равно, а ты представляешь себе, в каком горе мы пребывали перед этим новым испытанием, к которому принуждал нас этот новый Лаван?! И мы решили повиноваться еще раз, но последний. Уже полгорода было в курсе наших проектов; мы посвятили и другую половину. В день моего отъезда, когда я поцеловал мою Аннет перед целой толпой друзей и родных, пришедших меня проводить, уже никто не посмел бы оспаривать нашей помолвки. Папаша Барбару был связан. В Лионе, как и везде, питают уважение к слову, данному публично.

Я не знаю, путешествовал ли ты с тех пор, как мы расстались. Я же тогда впервые пускался в столь значительное путешествие. Не бойся, я не замучаю тебя описаниями промежуточных портов. Джибути, Коломбо, Сингапура… Недурная штука! Пароходная компания позаботилась издать великолепные брошюры обо всех этих портах и таким образом избавляет вас от высадки на берег в этих пунктах. Из этих брошюр ты в достаточной мере узнаешь все, что надо, — что в Джибути туземцы пытаются вам всучить зубы меч-рыбы, в Коломбо — маленьких слонов из черного дерева, а в Сингапуре — тростниковые палки, обернутые в папиросную бумагу. Вместо того, чтобы сходить на сушу, рискуя

получить солнечный удар, лучше оставаться на пароходе, в прохладной и темной курительной комнате, за стаканом крепкого виски.

Пароход, на который я взял билет, шел в Японию. Чтобы попасть в Ханой, где была эта злосчастная Французская Дальневосточная школа, мне надо было сойти в Сайгоне и сесть на «Claude-Chappe» — пароход, курсирующий между этими двумя городами.

Едва только мы вошли в сайгонскую реку и я стал рассматривать с крайним недоверием текущую в этой реке воду молочно-кофейного цвета, в которую свешиваются ползучие голубоватые травы, как матрос подал мне письмо.

Губернатор Кохинхины, предупрежденный о моем проезде генерал-губернатором, приглашал меня завтракать. Приглашение было к часу дня, но он просил меня приехать несколькими минутами раньше. Ему надо было, писал он, поговорить со мной.

Гордый сознанием, что я стал в некотором роде официальным лицом, и в то же время сам себе не признаваясь в этой гордости, я явился к губернатору в половине первого.

— Я должен сообщить вам, — сказал он мне, — новость, которая, без сомненья, удивит вас. Вы не едете в Ханой.

— Как так? — спросил я тоном скорее разочарованным, нежели удивленным.

— Видите ли, один из ваших коллег, господин Тейсседр, хранитель памятников в Ангкоре, просит отпуск по болезни. Он должен уехать в конце недели. Генерал-губернатор, с согласия директора школы, просит вас заменить господина Тейсседра на время его отсутствия.

— А! А сколько времени продлится его отпуск?

— Год. Господин Тейсседр крайне нуждается в этом отпуске, здесь он уже несколько лет. Климат подточил его здоровье, поэтому вас назначили на его место. Это только делает вам честь. Вам известен, без сомненья, декрет от 26 февраля 1901 года об организации Французской Дальневосточной школы?

— Мне было достаточно двадцати восьми дней пути, чтобы прочесть его, — сказал я с нетерпеливым жестом.

Губернатор посмотрел на меня не без любопытства. Я, очевидно, начинал ему казаться довольно странным гостем.

— Ну вот! Раз вы знакомы с этим декретом, — снова начал он, — вы должны знать, что пост хранителя ангкорских памятников всегда предоставляется постоянному члену школы. Это знак большого уважения к вновь прибывшему, простому, временному члену школы — призвать его на этот пост.

Он говорил, не переставая наблюдать за мной, и тоном, явно вызывающим меня на признанья. Я поспешил удовлетворить его:

— Господин губернатор, разрешите задать вам один вопрос?

— Пожалуйста!

— Вы, с вашей стороны, тоже рассматриваете это назначение как знак уважения?

Он улыбнулся.

— Гм! Я тоже, в свою очередь, спрошу вас — знаете ли вы кого-нибудь в Ханое?

— Решительно никого.

— Так я и думал. Ну, хорошо! Разумеется, я вмешиваюсь в то, что меня не касается, но позвольте вам сказать: это лучше, что вы не едете в Ханой.

— Почему же?

— Быть может, вы не были бы там приняты по достоинству…

— Я бы очень хотел, чтобы вы мне объяснили…

— Говорю с вами совершенно откровенно. Мне известно, что ваше назначение временным членом было бы там принято всеми не очень доброжелательно.

Мне хотелось крикнуть: «А мною?! Если б вы знали!» Но это повлекло бы за собой нескончаемый разговор.

— Будем откровенны, — я решил ограничиться только этим заявлением. — Меня назначают на высокий пост только потому, что хотят отделаться от меня?

— Утверждая противное, я бы солгал.

— Я был бы не менее счастлив узнать, в чем меня обвиняют, — сказал я, внезапно раздражаясь. — Я — доктор гуманитарных наук, приват-доцент-юрист. Эти господа из школы, быть может, возьмут на себя труд, по крайней мере, сказать…

— Вы заблуждаетесь. Никто не оспаривает ваших званий. Скорее вас боялись бы…

— Почему?

— Потому, что вы назначены были при сильной поддержке известных политических деятелей.

— Ах! Вот что. Недурная комбинация, — сказал я с горечью.

— Вы понимаете, у этих господ, без сомненья, имелся другой кандидат. Вы перешагнули через него. Естественно, что они испытывают некоторое чувство обиды…

— И поэтому они посылают меня на такой важный пост? Забавный способ охранять вверенные им интересы.

Губернатор покачал головой.

— Вы еще новичок в административных делах, — сказал он. — Все это уладится, приучайтесь видеть вещи только с их хорошей стороны. Вы едете в Ангкор вместо того, чтобы ехать в Ханой. И там вам будет значительно лучше. По крайней мере нет этой светской карикатурной жизни, подражающей Франции. Нет этих ничтожных друзей. Полная свобода на лоне восхитительной природы. Ах, если бы я был на вашем месте!.. Верьте мне и радуйтесь вашей участи.

— Господин губернатор, я не забуду вашей любезности. Когда я должен ехать?

— Вот это лучше! Ехать? На этой неделе. Но особенно нечего торопиться. Отсюда до Ангкора — пятьсот шестьдесят километров. Вы проделаете их в два этапа. Разумеется, я предоставлю в ваше распоряжение автомобиль. В Пномпене вас встретит мой коллега, главный резидент Камбоджи — он будет предупрежден. Ну, полноте, бросьте этот мрачный вид!

— Благодарю вас, господин губернатор. Могу ли я уехать завтра утром?

— Завтра утром? Это не очень мило с вашей стороны, я бы хотел вас немного удержать здесь, показать вам Сайгон — он стоит этого. Подождите, сегодня как раз официальный вечер. Вы, быть может, заметили — на рейде стоят два американских броненосца, «Nevermore» и «Notrumps»?

— Да, я их видел.

— Это лучшие суда из отряда Филиппинских островов. В честь их командира, адмирала Джеффри, я и даю сегодняшний бал. Вы будете на нем, — вас позабавит это зрелище, вы обещаете?

Я обещал. Только из вежливости, уверяю тебя. Тем временем бой доложил о прибытии первых приглашенных. Губернатор встал, затем, подумав, сказал:

— Кстати, на этом вечере, быть может, будет ваш предшественник, господин Тейсседр, он уезжает завтра, он тоже приглашен. Я его хорошо знаю, он способен наговорить вам всякого вздора. Вы в курсе хоть немного истории Ангкора?

— Не знаю о ней ни одного слова.

— Мне казалось, что ваша диссертация была посвящена…

— Моя диссертация, господин губернатор, была посвящена Пиньо де Бегэну и императору Джиа-Лонгу. А оба эти лица скончались, один в 1798, другой в 1820 г . Открытие же ангкорских руин произошло значительно позже, спустя тридцать лет после последней даты. Вследствие этого я не мог заняться…

Он поклонился.

— Простите меня, я забыл, что специализация — главный принцип современной науки. Все же не теряйте из виду возможности, о которой я вас предупредил. Возьмите вот это — это две прекрасные маленькие книжки об Ангкоре и его руинах. Вы их успеете еще сейчас просмотреть.

— Сейчас? Но в моем распоряжении не более двух-трех часов.

Губернатор пожал плечами. — Больше и не требуется.

Он был прав. Около пяти часов, слегка закусив, я погрузился в изучение наиболее существенных фактов из истории Ангкора, собранных до наших дней. Я узнал, что город этот был основан в год, который не могут установить точно, народом, происхождение которого неизвестно, и что разрушение его имело место семьсот или восемьсот лет спустя, приблизительно в эпоху, соответствующую у нас эпохе начиная от Карла Великого до Жанны д'Арк. Я узнал еще, что искусство, которому обязан город своими памятниками, это искусство индийское, в основе его — греческое влияние, если же это было бы искусство китайское, то оно имело бы влияние тибетское. Я узнал, наконец, что религиозный культ в храмах этого народа был — культ браминский или, быть может, буддийский, а вернее, смесь того и другого. Подкрепившись этими противоречивыми синкретизмами, желая воспользоваться свободным временем, которое у меня еще оставалось, я решил пойти подышать воздухом на улицу Катина, на террасу знаменитого кафе «Континенталь», по справедливости заслужившего известность на всем Дальнем Востоке. Я встретил там толпу очаровательных людей, которые приняли меня наилучшим образом и были от меня в восхищении. Мое дурное настроение понемногу прошло, прошла и злоба на папашу Барбару и на всю кхмерскую археологию; и около девяти часов я уже настолько отошел, что, напевая лионскую песенку и надев смокинг, сел в автомобиль, который должен был доставить меня в дом губернатора.

Когда я приехал, дом был торжественно освещен. На фоне электричества выступали из мрака силуэты больших таинственных деревьев с их диковинными цветами, парадная лестница, кишащая мундирами, обнаженными плечами…

Несколько минут я блуждал по каким-то гостиным, пока наконец дежурный офицер не проводил меня к губернатору.

— Очень рад вас видеть. Видели вы господина Тейсседра?

— Нет еще.

— Постарайтесь, чтобы передача дел произошла не в слишком резкой форме. Моя же обязанность — смягчать все, умасливать… Впрочем, дело не в этом. Быть может, в вашем путешествии произойдет некоторое изменение.

— А! — сказал я, насторожившись.

— Полноте! Не волнуйтесь. Вам хотят только добра. Выслушайте мена. И давайте торопиться — в моем распоряжении всего каких-нибудь пять минут до начала национальных гимнов. Вот в чем дело: на борту «Notrumpsa» y адмирала Джеффри находится его кузина, миссис Вебб, да, миссис Максенс Вебб. Она совершает поездку на адмиральском судне со своими слугами от Манилы до Гонолулу. Да-с. Во флоте США в этом отношении широта взглядов, не имеющая ничего общего со взглядами моряков других стран.

— Не понимаю.

— Сейчас поймете, эта дама выразила желание познакомиться с Кохинхиной и Камбоджей. Полагаю, что адмирал нанес мне визит, только чтобы доставить ей удовольствие, визит, который затем обойдется Соединенным Штатам в несколько миллионов долларов и нарушит мой бюджет всей этой иллюминацией, которую вы изволите созерцать. Он приедет за ней через три недели. Отсюда она отправится в Ангкор. Я говорил ей о вас. Она предлагает вам ехать вместе с ней. Поверьте, вовсе не с целью экономии губернаторских средств я советую вам согласиться на ее предложение — отнюдь, просто вам будет значительно удобнее в ее превосходном автомобиле, нежели в том, который я предполагаю вам предоставить. Что вы на это скажете?

— Скажу, господин губернатор, что я предпочел бы быть хозяином над самим собой и отправиться один.

— Как вам угодно… Только разрешите вам заметить, что если бы я был на вашем месте… Впрочем, как угодно… Капитан, будьте любезны, отдайте все необходимые распоряжения, чтобы автомобиль господина Сен-Сорнена был готов послезавтра, в шесть часов утра.

— Очень, очень признателен, господин губернатор.

— Все же обещайте мне, когда миссис Вебб приедет в Ангкор, встретить ее и быть ей проводником.

— Она получит самые свежие научные сведения, те самые, которыми я обязан вам, — сказал я, смеясь.

— Благодарю. Я рассчитываю на вас. Ну, отлично — вот и американский гимн.