Лорка Федерико Гарсиа

Стихи

Федерико Гарсиа Лорка

Стихи

Книга стихов. 1921 Стихи о канте хондо. 1921 Первые песни. 1922 Песни. 1921 - 1924 Цыганское романсеро. 1924 - 1927 Поэт в Нью-Йорке. 1929 - 1930 Плач по Игнасьо Санчесу Мехиасу. 1935 Шесть стихотворений по-галисийски. 1935 Диван Тамарита. 1936 Стихи разных лет.

Федерико Гарсиа Лорка

Книга стихов 1921 - Флюгер. Перевод Я. Серпина - Как улитка отправилась путешествовать и кого она встретила в пути. Перевод Инны Тыняновой - Осенная песня. Перевод О. Савича - Весенная песня. Перевод Инны Тыняновой - Малая песня. Перевод М. Самаева - Цикада. Перевод М. Самаева - Грустная баллада. Перевод М. Самаева - Потемки моей души. Перевод А. Эйснера - Дождь. Перевод В. Парнаха - Если б мог по луне гадать я. Перевод Я. Серпина - Элегия. Перевод М. Самаева - Сант-Яго. Перевод Инны Тыняновой - Алмаз. Перевод В. Парнаха - Новые песни. Перевод А. Яни - Баллада июльского дня. Перевод Инны Тыняновой - Сон. Перевод О. Савича - Пейзаж. Перевод М. Кудинова - Вопросы. Перевод М. Кудинова - Солнце село. Перевод Б. Слуцкого - Мадригал ("Мой поцелуй был гранатом...") Перевод М. Самаева - Колокол. Перевод Инны Тыняновой - Есть души, где скрыты... Перевод М. Кудинова - Сокровенная баллада. Перевод М. Самаева - Старый ящер. Перевод Инны Тыняновой - Баллада тихого сквера. Перевод Инны Тыняновой - Перепутье. Перевод Инны Тыняновой - Прерванный концерт. Перевод Б. Слуцкого - Восточная песня. Перевод М. Самаева - Поле. Перевод М. Кудинова - Баллада морской воды. Перевод А. Гелескула - Деревья. Перевод М. Самаева - Луна и смерть. Перевод А. Гелескула - Мадригал (Твои глаза я увидел...") Перевод М. Кудинова - Колосья. Перевод О. Савича - Раздумья под дождем. Перевод Ю. Мориц - Ключ. Перевод Б. Слуцкого - Море. Перевод В. Парнаха - К лавру. Перевод В. Парнаха - Осенний ритм. Перевод Г. Шмакова - Ночная мелодия. Перевод М. Кудинова - Гнездо. Перевод М. Самаева - Иная песня. Перевод М. Самаева

ФЛЮГЕР

Ветер, летящий с юга, ветер, знойный и смуглый, моего ты касаешься тела и приносить мне, крылья раскинув, зерна взглядов, налитых соком зреющих апельсинов.

Обагряется месяц, и плачут тополя, склонясь пред тобою, только ждать тебя надо подолгу! Я свернул уже ночь моей песни и поставил ее на полку.

Обрати на меня вниманье, если нет и в помине ветра, сердце, закружись, сердце, закружись!

Летящая с севера стужа, медведица белая ветра! Моего ты касаешься тела, и в плаще капитанов бесплотных ты хохочешь над Алигьери и дрожишь от восходов холодных.

Ветер, шлифующий звезды, ты приходишь с таким опозданьем! Потерял я ключи от шкафа, и зарос он мхом первозданным.

Обрати на меня вниманье, если нет и в помине ветра, сердце, закружись, сердце, закружись!

Бризы, гномы и ветры, летящие ниоткуда. Мотыльки распустившейся розы с пирамидальными лепестками, затененные чащей лесною, флейты, поющие в бурю, расстаньтесь со мною! Тяжкие цепи сдавили память мою до боли, и птица, что щебетом звонким умеет расписывать вечер, томится теперь в неволе.

Минувшее невозвратимо, как будто кануло в омут, и в сонме ветров просветленных жалобы не помогут. Не правда ли, тополь, искусник бриза? Жалобы не помогут.

Обрати на меня вниманье, если нет и в помине ветра, сердце, закружись, сердце, закружись!

КАК УЛИТКА ОТПРАВИЛАСЬ ПУТЕШЕСТВОВАТЬ И КОГО ОНА ВСТРЕТИЛА В ПУТИ

Воздух тихого утра как-то по-детски нежен, протягивают деревья руки свои к земле. Колеблющимся туманом покрылись поля и посевы, и в воздухе ткут шелковинки пауки для своих сетей сверкающие дорожки на голубом стекле.

А рядом, под тополями, ручей, напевая песню, по зеленой траве бежит, и мирная улитка, мещаночка с тропинки, смиренная простушка, глядит на широкий мир. Вокруг тишина безмятежна. Улитка вздохнула украдкой и, бросив дом и хозяйство, тронулась в путь-дорогу, чтоб край тропинки увидеть.

Ползет себе странница наша и вот набрела на место, где плюш по земле разросся, вплетаясь в крапиву. Чинно сидели там две лягушки, на утреннем солнце грея свои старушечьи кости.

- Все эти новые песни, ворчала одна лягушка, поверь, ни гроша не стоят! - Подруга, - ей отвечала другая лягушка, слепая и сильно помятая с виду, когда я была девчонкой, я верила: бог услышит когда-нибудь нашу песню и сжалится он над нами. С тех пор прожила я долго и уж ни во что не верю и петь совсем перестала...

Так жаловались лягушки и милостыню просили у резвого лягушонка, который с нахальной миной прыгал рядом по травке.

И вот перед темным лесом улитка остановилась. Хочет кричать. Не может. Лягушки к ней подскочили.

- Бабочка это, что ли? спросила слепая лягушка. - Ты разве не видишь рожки? подруга ей отвечала. Это улитка. Скажи нам, улитка,ты издалека?

- Живу я не очень близко и хочу домой поскорее. - Улитки очень трусливы, сказала слепая лягушка. - Умеешь ты петь? - Не умею, улитка в ответ. - А молиться? - Меня не учили, нет. - А в вечную жизнь ты веришь? - А что это?

- Это значит жить вечно в реке прозрачной с цветущими берегами, где много прекрасной пищи. - Да что вы? А мне говорила покойная бабушка в детстве, что я после смерти буду ползать по нежным листьям самых высоких деревьев.

- Еретичка была твоя бабка! Мы говорим тебе правду, а не веришь - заставим верить! разбушевались лягушки.

- Зачем я ушла из дому? плачет улитка.- Я верю в вечную жизнь, конечно, вы правы... Тогда лягушки задумчиво удалились, а наша улитка в страхе поспешила в лес углубиться.

Две нищенки, две лягушки застыли подобно сфинксам. Одна из подруг спросила: - Ну, в вечную жизнь ты веришь? - Не верю, - ответила грустно слепая больная лягушка. - Зачем мы тогда улитке сказали, что надо верить? - Затем, что... Сама не знаю, вздохнула слепая лягушка, я не могу без волненья слышать, как наши дети квакают, сидя в канаве, и призывают бога...

А бедная улитка вернулась назад. Тропинка пустынна. Горячий ветер застыл в тополях высоких.

И тут повстречалась улитка с красными муравьями, они, суетясь и толкаясь, тащили полуживого муравья, у которого сильно переломаны усики были. Воскликнула наша улитка: - Мурашеньки, остановитесь! За что наказать хотите вашего бедного братца? Расскажите мне, что он сделал? Я вас рассужу справедливо. Ты сам расскажи, не бойся.

Тогда муравей полумертвый сказал тихонько и грустно: - Я, знаете, видел звезды. - Звезды? Что это значит? кричат муравьи возмущенно. Да и улитка тоже спросила задумчиво: - Звезды? - Да, - муравей отвечает, я видел звезды, поверьте. Я поднялся высоко, на самый высокий тополь, и тысячи глаз лучистых мою темноту пронзили. Тогда спросила улитка: - Но что же такое звезды? - А это огни, что сияют над нашею головою. - Но мы их совсем не видим! сердясь, муравьи возражают. А улитка: - Слаба я зреньем, вижу не выше травки. Тогда муравьи вскричали, усиками вращая: - Тебя мы убьем. Ленив ты и развращен. Ты должен трудиться, не глядя в небо.

- Звезды я видел, звезды, раненый им отвечает. Тогда изрекла улитка: - Оставьте его, идите своею дорогой, братья. Наверно, ему недолго жить на земле осталось.

Пчела пролетела, разрезав медовыми крыльями воздух. Муравей, умирая, дышит свежей вечерней прохладой и шепчет: - Пришла ты за мною, унеси меня к звездам, пчелка.

Видя, что он уже умер, муравьи разбегаются в страхе.

Улитка, вздохнув украдкой, прочь поползла в смущенье, словно пред ней раскрылась вечность на краткий миг. - Нет у тропинки края, верно, ведет она к звездам, восклицает она печально. Только мне до них не дойти. Уж больно я неуклюжа, мне лучше о звездах забыть.

Туман висит над полями, и солнце лучом дрожащим по колокольням дальним под вечерний звон скользит. А мирная улитка, мещаночка с тропинки, в смущенье, с тоскою странной, глядит на широкий мир.

ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ

Сегодня чувствую в сердце неясную дрожь созвездий, но глохнут в душе тумана моя тропинка и песня. Свет мои крылья ломает, и боль печали и знанья в чистом источнике мысли полощет воспоминанья.

Все розы сегодня белы, как горе мое, как возмездье, а если они не белы, то снег их выбелил вместе. Прежде как радуга были. А снег идет над душою. Снежинки души - поцелуи и целые сцены порою; они во тьме, но сияют для того, кто несет их с собою.

На розах снежинки растают, но снег души остается, и в лапах бегущих лет он саваном обернется.

Тает ли этот снег, когда смерть нас с тобой уносит? Или будет и снег другой и другие - лучшие - розы? Узнаем ли мир и покой согласно ученью Христову? Или навек невозможно решенье вопроса такого?

А если любовь - лишь обман? Кто влагает в нас жизни дыханье, если только сумерек тень нам дает настоящее знанье. Добра - его, может быть, нет, и Зла - оно рядом и ранит.

Если надежда погаснет и начнется непониманье, то какой же факел на свете осветит земные блужданья?

Если вымысел - синева, что станет с невинностью, с чудом? Что с сердцем, что с сердцем станет, если стрел у любви не будет?

Если смерть - это только смерть, что станет с поэтом бездомным и с вещами, которые спят оттого, что никто их не вспомнит? О солнце, солнце надежд! Воды прозрачность и ясность! Сердца детей! Новолунье! Души камней безгласных! Сегодня чувствую в сердце неясную дрожь созвездий, сегодня все розы белы, как горе мое, как возмездье.

ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ

I

Выходят веселые дети из шумной школы, вплетают в апрельский ветер свой смех веселый. Какою свежестью дышит покой душистый! Улица дремлет и слышит смех серебристый.

II

Иду по садам вечерним, в цветы одетым, а грусть я свою, наверно, оставил где-то. На кладбище, над черепами забывших время, трепещет земля цветами, взросло их семя. И кипарисы, покрыты пыльцою нежной, вперили пустые орбиты в простор безбрежный, качая своей утомленной главой зеленой.

Апрель, ты несешь нам звезды, вешние воды, зажги золотые гнезда в глазах природы!

МАЛАЯ ПЕСНЯ

У соловья на крылах влага вечерних рос, капельки пьют луну, свет ее сонных грез.

Мрамор фонтана впитал тысячи мокрых звезд и поцелуи струй.

Девушки в скверах прощай вслед мне, потупя взгляд, шепчут. Прощай мне вслед колокола говорят. Стоя в обнимку, деревья в сумраке тают. А я, плача, слоняюсь по улице, нелеп, безутешен, пьян печалью де Бержерака и Дон-Кихота, избавитель, спешу на зов бесконечного-невозможного, маятника часов. Ирисы вянут, едва коснется их голос мой, обрызганный кровью заката. У песни моей смешной пыльный наряд паяца. Куда ты исчезла вдруг, любовь? Ты в гнезде паучьем. И солнце, точно паук, лапами золотыми тащит меня во тьму. Ни в чем не знать мне удачи: я сам как Амур-мальчуган, и слезы мои что стрелы, а сердце - тугой колчан.

Мне ничего не надо, лишь боль с собой унесу, как мальчик из сказки забытой, покинутый в темном лесу.

""""

ЦИКАДА

Цикада! Счастье хмельной от света умереть на постели земной.

Ты проведала от полей тайну жизни, завязку ее и развязку. И старая фея, та, что слыхала рожденье корней, схоронила в тебе свою сказку.

Цикада! Это счастье и есть захлебнуться в лазурной крови небес. Свет - это бог. Не затем ли проделана солнцем дыра, чтоб мог он спускаться на землю?

Цикада! Это счастье и есть в агонии чувствовать весь гнет небес. Перед вратами смерти с понуренной головою, под спущенным стягом ветра идет все живое.

Таинственный говор мыслей. Ни звука... В печали идут облаченные в траур молчанья.

Ты же, пролитый звон, цикада, ты, родник зачарованный лета, умираешь, чтоб причаститься небесному звуку и свету.

Цикада! Счастливая ты, ибо тебя облачил сам дух святой, иже свет, в свои лучи.

Цикада! Звездой певучей ты сверкала над снами луга, темных сверчков и лягушек соперница и подруга. И солнце, что сладостно ранит, налившись полуденной силой, из вихря лучей гробницу над прахом твоим водрузило и сейчас твою душу уносит, чтоб обратить ее в свет. Стань, мое сердце, цикадой, чтобы истек я песней, раненный над полями светом небесной бездны. И та, чей женственный образ был предугадан мной, пусть собственными руками прольет его в прах земной.

И розовым сладким илом пусть кровь моя в поле станет, чтобы свои мотыги вонзали в нее крестьяне.

Цикада! Это счастье и есть умереть от невидимых стрел лазурных небес.

ГРУСТНАЯ БАЛЛАДА

Маленькая поэма

Бедная бабочка сердце мое, милые дети с лужайки зеленой. Время-паук ее держит в плену, крыльев пыльца - горький опыт плененной.

Пел я, бывало, ребенком, как ты, милые дети с лужайки зеленой. Голос мой, ястреб с когтями котенка, в небо взмывал, в его синее лоно. Клича вербену, вербену зовя, как-то бродил в картахенском саду я, и потерял я колечко судьбы, речку из песни минуя.

Стать кавалером и мне довелось. Майский был вечер, прохладный и лунный. Мне показалась загадкой она, синей звездой на груди моей юной. Вербного был воскресенья канун, сердце скакало в звездные дали. Но вместо роз и махровых гвоздик ирисы руки ее обрывали. Сердцем я был беспокоен всегда, милые дети с лужайки зеленой. Ту, что в романсе встретилась мне, ждал я, в мечты погруженный. Ту, что нарвет майских роз и гвоздик, ждал я, - как пелось в романсе. Но почему только дети одни видят ее на Пегасе? Та ли она, кого мы в хороводах с грустью звездой называем, молим, чтоб вышла потанцевать в луг, принаряженный маем?

Мне вспоминается детства апрель, милые дети с лужайки зеленой. В старом романсе однажды ее я повстречал, изумленный.

И по ночам стал печалиться ей, недостижимой, немилый. Слыша мои излиянья, луна губы в усмешке кривила. Кто она - та, что гвоздики сорвет с нежными розами мая? Бедная девочка, замуж ее выдала мачеха злая. Где-то на кладбише в тихой земле спят вместе с ней ее беды... Я же, в любви безответной своей, сердца исчез не изведав, с посохом солнца хочу одолеть недостижимость небесного склона.

Мраком меня укрывает печаль, милые дети с лужайки зеленой. Ныне далекие те времена с нежностью я вспоминаю. Кто она та, что гвоздики сорвет с нежными розами мая?

ПОТЕМКИ МОЕЙ ДУШИ

Потемки моей души отступают перед зарею азбук, перед туманом книг и сказанных слов.

Потемки моей души!

Я пришел к черте, за которой прекращается ностальгия, за которой слезы становятся белоснежными, как алебастр.

(Потемки моей души!)

Завершается пряжа скорби, но остаются разум и сущность отходящего полудня губ моих, отходящего полудня взоров.

Непонятная путаница закоптившихся звезд расставляет сети моим почти увядшим иллюзиям.

Потемки моей души!

Галлюцинации искажают зрение мне, и даже слово любовь потеряло смысл.

Соловей мой, соловей! Ты еще поешь?

""

ДОЖДЬ

Есть в дожде откровенье - потаенная нежность. И старинная сладость примиренной дремоты, пробуждается с ним безыскусная песня, и трепещет душа усыпленной природы.

Это землю лобзают поцелуем лазурным, первобытное снова оживает поверье. Сочетаются Небо и Земля, как впервые, и великая кротость разлита в предвечерье.

Дождь - заря для плодов. Он приносит цветы нам, овевает священным дуновением моря, вызывает внезапно бытие на погостах, а в душе сожаленье о немыслимых зорях,

роковое томленье по загубленной жизни, неотступную думу: Все напрасно, все поздно! Или призрак тревожный невозможного утра и страдание плоти, где таится угроза.

В этом сером звучанье пробуждается нежность, небо нашего сердца просияет глубоко, но надежды невольно обращаются в скорби, созерцая погибель этих капель на стеклах.

Эти капли - глаза бесконечности - смотрят в бесконечность родную, в материнское око.

И за каплею капля на стекле замутненном, трепеща, остается, как алмазная рана. Но, поэты воды, эти капли провидят то, что толпы потоков не узнают в туманах.

О мой дождь молчаливый, без ветров, без ненастья, дождь спокойный и кроткий, колокольчик убогий, дождь хороший и мирный, только ты - настоящий, ты с любовью и скорбью окропляешь дороги!

О мой дождь францисканский, ты хранишь в своих каплях души светлых ручьев, незаметные росы. Нисходя на равнины, ты медлительным звоном открываешь в груди сокровенные розы.

Тишине ты лепечешь первобытную песню и листве повторяешь золотое преданье, а пустынное сердце постигает их горько в безысходной и черной пентаграмме страданья.

В сердце те же печали, что в дожде просветленном, примиренная скорбь о несбыточном часе. Для меня в небесах возникает созвездье, но мешает мне сердце созерцать это счастье.