Вздохнув, Полетт вынула приглашение из своей просторной черной кожаной сумки.

— Послушайся моего совета, — решительно убеждала она Каролину, — пусть Перикл подождет… Скажи ему, что у тебя есть свои дела и ты не можешь встретиться с ним… Пусть поволнуется, что у тебя на уме. Это только пойдет ему на пользу! Увидимся завтра. — Перекинув черную сумку через плечо, она поцеловала Каролину в обе щеки и добавила: — И помни, что я сказала тебе о любви!

На улице похолодало, и Каролина бесцельно бродила по магазинам, чувствуя себя одинокой и стараясь успокоиться и забыть свои страхи. Перикл ни разу не упоминал при ней ту блондинку, она даже не знала ее имени. И если бы у него были серьезные намерения относительно блондинки, тогда почему он был в Париже с ней? Нельзя было ошибиться в его взгляде, полном сожаления, в тот первый вечер у тети Катрионы… хотя он и пошел провожать блондинку; он нашел ее потом, пригласил работать к себе, водил обедать и ужинать, пригласил поехать с ним на аукцион в Швейцарию. Ну конечно, Полетт ошибалась. Между ними все было чудесно; сегодня вечером они вместе отправятся ужинать, — ну и что с того, что в компании кучи народа, ведь у Перикла так много друзей в Париже, но зато потом они останутся одни в ее тихой комнате, только он и она, и только это имело для нее значение.

Перикл развлекал компанию друзей и деловых партнеров в своем любимом ресторане «Архистрат».

— В истории Древней Греции, — сказал он, обращаясь к Каролине, сидя в такси по дороге в ресторан, — откуда произошли мое имя и некоторые мои предки, Перикл был не только известным государственным деятелем, но и человеком, сильно повлиявшим на культуру той эпохи. Мне нравится думать, что я унаследовал некоторые его достоинства. Правда, Архистрат был поваром Перикла, но я чувствую некий родственный интерес к этому ресторану. Я как-то рассказал повару об этом, и он был удивлен и польщен. И конечно, кормят там великолепно.

Каролина уже заметила, что Перикл предпочитает ходить в те места, где швейцары и бармены приветствовали его по имени, и он щедро вознаграждал их за службу.

Не было сомнений, подумала она позже, сидя в красивом ресторане и угрюмо поедая дорогие шоколадные конфеты под конец еще одного великолепного ужина, что Перикл и она совершенно разные люди. Она бы с удовольствием провела вечер с какими-нибудь молодыми художниками, о которых он рассказывал ей, а не с этими напыщенными гостями, которых он сегодня пригласил. Но она навострила уши, когда Клод д'Амбои спросил Перикла, где сейчас «прекрасная Эвита». Сначала Каролина подумала, что он имел в виду мюзикл, но когда Перикл ответил, что на этой неделе Эвита очень занята, она поняла, что он говорил о той красавице блондинке!

— Эвита больше, чем друг, — сказал он ей потом, расхаживая по голубому ковру в «Криллоне», облаченный в шелковую пижаму с большим бокалом бренди в руке, и выглядя, как мстительно подумала Каролина, несколько смехотворно.

— Эвита была моей любовницей три года, — продолжал он. — Она наполовину бразилийка, наполовину француженка. И воспитывалась здесь, в Париже. — Он глотнул бренди. — Вот почему мои друзья спрашивают о ней. Эвита всех знает.

— А как же я?! — воскликнула Каролина. — Если ты любишь Эвиту, почему я здесь? — Неожиданно ей стало страшно услышать, что он скажет ей в ответ…

— Нет же, я не люблю Эвиту, — пытался он успокоить ее. — И я здесь с тобой, потому что ты молода, красива и очаровательна и мне с тобой очень хорошо. Я даже немного влюблен в тебя…

Лицо Каролины просветлело от облегчения, когда он поднял ее на руки и понес к кровати, сдергивая с нее бретельки ее новой атласной ночной рубашки персикового цвета и целуя ее грудь. Она забыла все вопросы, которые хотела задать ему об Эвите и которые совсем недавно готовы были сорваться у нее с языка.

Спустя некоторое время она выскользнула из-под уже сонного Перикла и уныло вошла в белоснежную ванную, зажмурившись от яркого света. Она сама уже начала верить, что их всегда быстрая близость была еще одним проявлением скорости, с которой Перикл воспринимал жизнь. Он все делал галопом, торопясь туда, сюда, успевая везде, не останавливаясь ни на минуту. Но намыливая себя под струями теплого душа, она всем сердцем желала, чтобы он не засыпал сразу после любви, думая о том, как было бы хорошо, если бы они еще понежились в объятиях друг друга так, как это делали настоящие возлюбленные.

Вспомнив на следующий день совет Полетт, Каролина на предложение Перикла пообедать вместе решительно объявила, что у нее другие планы. Сидя на хрупком кресле среди толпы разноликих женщин-журналисток и заказчиков одежды в ожидании начала демонстрации мод Сен-Лорана, Каролина почувствовала, что ее настроение неожиданно улучшилось. Роскошный салон был наполнен напряженным ожиданием и волнением, и она с интересом наблюдала, как фотохудожники сновали взад и вперед в поисках удобного положения около подиума. Наверняка тот темноволосый, симпатичный мужчина был знаменитый Брахман, а рыжая девушка, должно быть, его ассистентка, хотя бедняжке нужны стальные нервы, чтобы выдержать его грубые команды. Всем была известна первоклассная репутация Брахмана.

— Привет! — В сером тюрбане, пастельном макияже и с ярко-красными губами, Полетт помахала ей рукой, проталкиваясь вдоль кресел в направлении Каролины, извиняясь, когда наступала на чьи-то ноги или спотыкалась о ножки стульев. — Извини, я опоздала, но там такой хаос за кулисами. Джесси-Энн еще не приехала, и никто не знает, где она! Если бы это была не Джесси-Энн, тогда понятно, но она — профессионал, которая не опаздывает никогда. Ее агентство не имеет от нее вестей уже три недели; говорят, что она сбежала и вышла замуж, но никто не знает, кто этот счастливчик. — Итак, как у тебя дела с Периклом?

— Я поговорила с ним начистоту об Эвите. Он ее не любит, Полетт. Он считает, что влюблен в меня…

Полетт внимательно посмотрела на сияющее лицо подруги, не желая разочаровывать счастливую Каролину… это случится и так довольно скоро. Она была в этом уверена.

— Я сделала так, как ты советовала. Сказала ему, что у меня другие планы… — Она рассмеялась. — Просто с ума сойти можно, Полетт! Вот уж не думала, что когда-нибудь мужчина будет значить для меня так много!

— Так всегда с нами и случается, дорогая, — поддакнула Полетт. В это время свет стал гаснуть и заиграла музыка.

Раздвинулся занавес, и с ударами гонга в проходе появились почти обнаженные пожиратели огня, подбрасывающие горящие факелы в воздух и остановившиеся вокруг подиума, когда па него вышли первые манекенщицы в весенней одежде Сен-Лорана, от которой захватывало дух.

Все было как в сказке, думала Каролина в то время, как одна манекенщица за другой бесстрастно проходили мимо в вечерних платьях. Они лениво плыли по подиуму в элегантных дневных платьях, в которых можно было появиться в Эскоте[17] или украсить самую богатую свадьбу. Они кокетливо позировали в черных кружевах и перьях, предназначенных для коктейля…

Это было лучше, чем на Бродвее, вдруг поняла Каролина. Шесть месяцев адской работы, и гениальный мастер устраивает один-единственный показ своей одежды и покоряет зрителей, среди которых лучшие профессионалы мира! В проходах крутились фотографы, щелкая камерами, снимая манекенщиц, порхающих у них над головами. Каролина заметила Брахмана, который, прежде чем сделать снимок, выбирал манекенщицу и платье. Если фотограф знаменит, как он, то ему не нужно суетиться и снимать все подряд, чтобы потом выбрать один-два удачных снимка. Брахман точно знал, чего он хотел.

Представление завершилось выходом невесты в восхитительном свадебном наряде, украшенном гардениями. Каролина с завистью смотрела, как остальные манекенщицы выстроились на подиуме, окружив своего маэстро — стройного, в очках Ив Сен-Лорана, — ему аплодировали, осыпали поцелуями. Каролине очень хотелось, чтобы и она могла разделить с ними их радость и волнение.

Она возвращалась в «Криллон» воодушевленная, все еще под впечатлением красивой одежды, великолепия и атмосферы восторга. Очутившись у себя в номере, она прочитала маленькую записку, которую оставил для нее Перикл. Сердце у нее упало. «Мне очень жаль, Каролина, — говорилось в ней, — но меня вызвали по срочному делу моего клиента из Америки. Я уезжаю в Лондон. К сожалению, я не знал, где тебя найти, поэтому не смог сказать это сам. Твой номер оплачен, поэтому можешь остаться здесь еще на несколько дней, если захочешь. Все было чудесно. Перикл».

Каролина перечитала записку, не веря своим глазам. Перикл уехал! Должно быть, он уже в Лондоне. Действительно ли его вызвали по делу? А может быть, Эвита? Она могла позвонить ему и заставить его?

Слезы катились у нее по щекам. Она без сил опустилась на стул, все еще сжимая записку в руке. Неужели он не мог дождаться, когда она вернется в отель? В Лондон самолеты летали через каждый час. Час раньше, час позже — какая разница? А может быть, разница была? Перикл мог не застать своего клиента, и она знала, что дела были всегда у него на первом месте. Она с грустью смотрела на записку, изучая его крупные, круглые буквы, как будто в них хотела найти отгадку его намерениям. Он не написал в конце «люблю», удрученно подумала она, а ведь совсем нетрудно было написать в конце — «Люблю, Перикл», даже если он и не имел этого в виду. Несмотря на все его слова прошлой ночью, она абсолютно не была уверена, что Перикл действительно любил ее, но она была твердо уверена в другом: она его любила.

На следующее утро она купила билет на девятичасовой рейс в Лондон. Занеся вещи к себе домой, она сразу направилась в галерею Джейго. Служащие с любопытством провожали ее взглядом, прекращая разговоры, когда она проходила мимо.

На ее столе лежал большой конверт кремового цвета. «Дорогая Каролина, — писал Перикл. — Неожиданно на меня свалилось много работы и встреч с клиентами, и я буду отсутствовать в галерее несколько недель. На следующей неделе я собирался в Нью-Йорк, но у меня изменились планы. Поэтому хочу попросить тебя поехать туда самой и побывать в нескольких новых художественных салонах, чтобы составить представление о положении вещей на сегодняшний момент. Я знаю, что могу доверять твоему вкусу. Мой секретарь все устроит. Не торопись возвращаться, побудь там три-четыре недели, если захочешь. Мы чудесно провели время вместе. Спасибо за все. Перикл».

На борту самолета, летевшего в Нью-Йорк, кино закончилось. В салоне зажегся свет, и Каролина смахнула непрошеную слезу, напомнив себе, что была жутко зла на Перикла и на себя тоже за свою глупую наивность. Прочитав тогда записку Перикла, она вышла из галереи, не обращая внимания на любопытные взгляды сотрудников. Она мечтала только добраться до своей квартиры, чтобы спрятаться там, как раненый зверь. Целую неделю она пыталась поймать Перикла по телефону, оставляя бесчисленные сообщения на его автоответчик. Но он так и не позвонил ей. Когда несколько дней спустя в газетах появились фотографии его свадьбы с восхитительной блондинкой Эвитой, она почувствовала себя последней дурочкой. Каролина не могла простить себе, что поверила Периклу. Потом она разозлилась и на него тоже. Проплакав два дня, она неожиданно почувствовала облегчение. Сидя в кровати и глядя на утреннее солнце за окном, она неожиданно подумала: наплевать на все! Она примет предложение Перикла, прекрасно понимая, что оно было сделано специально, чтобы избавиться от нее. В конце концов, она всегда хотела попасть в Нью-Йорк.

— Дамы и господа! Самолет скоро приземлится в нью-йоркском аэропорту имени Джона Кеннеди. Будьте любезны, не забудьте пристегнуть свои ремни…

Каролина потуже затянула свой ремень и стала глядеть в окно, пытаясь рассмотреть сказочные небоскребы Манхэттена… Перикл остался позади, впереди была неизвестность, и, может быть, Бродвей…

ГЛАВА 4

Гала махала рукой из окна поезда, дожидаясь, пока стройная фигура Дебби не скрылась полностью из вида. Она покидала Лидз, оставляя позади мрачные серые склады и фабрики, которые вскоре уступили место зеленым просторам Западного Йоркшира. Отойдя от окна, Гала села и глубоко вздохнула. Наконец-то она была в пути. Впереди ее ждал Лондон и маленькая однокомнатная квартирка в неизвестном районе под названием Эрл Корт. С волнением она думала о том, что будет делать, когда поезд остановится на вокзале Кингс-Кросс… Ах, да, нужно следить за багажом, она слышала, что, если отвернешься на секунду, вещи уведут из-под носа; сумочку нужно крепко держать в руках, даже если денег в ней едва хватит на такси и на сандвич в поезде; остальные деньги она спрятала в специально сшитом поясе, который надела под пояс юбки и который доставлял ей неудобства, а ее новая чековая книжка — первая в жизни — лежала в кошельке.

Нервно покусывая губы, Гала осторожно оглядела своих попутчиков. Ей казалось, что в поезде было слишком много усталых бизнесменов, читающих «Таймс». Похоже, что поездка в Лондон утром в понедельник была для них привычным делом. Студентов ехало тоже много, за спиной у них висели рюкзаки, они бесстрастно жевали яблоки и читали «Сан» или «Гардиан». Никто и не посмотрел в ее сторону, и она с тревогой взглянула на себя в зеркальце убедиться, что выглядит нормально. Она выбирала одежду, в которой была сейчас, очень долго. Как-никак это было первое появление Галы-Розы в Лондоне, и ей хотелось произвести благоприятное впечатление. На ней была серая юбка в складку, свободный серый свитер и красные туфли без каблука. Серый жакет в тон юбки был аккуратно сложен и лежал на полке у нее над головой. Вокруг шеи она повязала яркий платок, так, чтобы концы его свободно болтались спереди, как учили ее в школе манекенщиц. Ее длинные светлые волосы были зачесаны назад и собраны в хвост большой красной заколкой, а лицо было тщательно, но очень умеренно подкрашено. Но оказалось, что все ее усилия были напрасны, никто не обращал на нее никакого внимания, никто не смотрел в ее сторону. Никому не было дела до нее. Ее как бы не существовало, как это случалось с ней и раньше.

Гала подавила в себе внезапный страх, который угрожал полностью овладеть ею. Она не станет отчаиваться, она не будет обращать на них внимания, точно так же, как это делают они. Ведь она была Гала-Роза, будущая знаменитость. Она станет такой же всемирно известной манекенщицей, как Джесси-Энн. Для этого она ехала в Лондон и надеялась на успех.

Фотографии Джесси-Энн, вырезанные из журналов, были наклеены по всей стене ее просторной спальни, и каждую ночь, прежде чем заснуть, Гала подолгу смотрела на высокую красивую блондинку, которая была прекрасна и в простых шортах с майкой, и в черном бархатном платье и бриллиантах. Восхитительная — слово, которым пользовалась Гала при описании Джесси-Энн, которая находилась так далеко от родного города Галы Гартвейта, что, казалось, жила на другой планете. В своих мечтах она представляла себя знаменитой фотомоделью, путешествующей по свету, как Джесси-Энн, всеми обожаемой, и не заметить которую было уже нельзя.

Гала, конечно же, не было ее настоящим именем. Этим именем она всегда называла себя в тех детских фантазиях, в которых могла быть всем, чем хотела, а не просто пухленькой обычной девочкой, да еще с таким именем, как Хильда Мерфилд. Хильда! У других девочек были красивые имена, например, Трейси, Анджела или Шарон. Но фантазировала она не только в детстве. Хотя ей было уже семнадцать, она до сих пор любила помечтать. Разница состояла только в том, что, будучи ребенком, она ничего не могла сделать для того, чтобы воплотить свои мечты в жизнь. Это имя, Хильда, давило на нее, как давил мрачный дом на задворках города, состоящий из двух комнат внизу и двух наверху, с серой бетонной пристройкой, в которой разместилась небольшая холодная ванная.

Она всегда чувствовала, что небольшой дом с террасой в маленьком шахтерском городке Йоркшира был неподходящим местом для такой, как она. Она знала, что отличалась от остальных хотя бы потому, что другие всегда смеялись над ней. И не только из-за имени, хотя ей много пришлось вытерпеть обидного по этому поводу, и все благодаря ее мамочке, которая вдруг впала в сентиментальность и назвала ее так в честь своей сестры, которая умерла в молодости. Мать Галы была постоянно занята, целыми днями просиживая в пивных городка, поэтому их дом никогда не отличался присущими Йоркширу теплотой и гостеприимством. Другие дети все время ходили в гости друг к другу, прыгали через веревочку, катались на роликах по дорогам, обгоняя машины, и громко смеялись или шептались между собой, бросая косые взгляды через плечо и хихикая. Хильда была застенчива и молчалива. Чувство неуверенности в себе мешало ей присоединиться к играм других девочек, и постепенно она начала уходить в свой собственный, вымышленный мир, находя вдохновение для своих фантазий в журналах и американских «мыльных операх», показываемых по телевидению. Только так она могла попасть в богатый мир, который, как ни странно, считала своим.

Она претерпела множество неприятностей в школе и из-за постоянных романов своей матери. Ее все время дразнили мальчишки в школьном дворе, окруженном чугунной решеткой с острыми пиками наверху, чтобы дети через нее не лазили. Но дети продолжали лазить, и однажды на нее вскарабкался Вейн Брейсуэлл. Обычно Гала никогда не вспоминала, что случилось потом, испытывая при этом ужас и страх. Но сегодня она была готова вспомнить все до конца.

После того как это случилось, она долго смотрелась в зеркало, желая увидеть слезы вины на своем лице, вспоминая распростертое на земле маленькое тельце Вейна. Она помнила, как другие дети собрались вокруг него и в молчаливом изумлении смотрели на окровавленное бледное лицо девятилетнего мальчика. Она даже помнила его удивленное лицо, когда он падал, и изумление, что он даже не вскрикнул, соскальзывая с крыши школьного здания для младших классов… и падая на эту жуткую острую ограду. Но она закричала. Она кричала и кричала, продолжая сидеть на крыше, но никто не обращал на нее внимания, они продолжали смотреть на Вейна, пока не прибежали учителя. Но и тогда никто не заметил ее, будто ее не существовало… Она была незримым привидением на месте преступления.

Самое странное было то, что она до сих пор не могла вспомнить во всех подробностях, как это произошло, а через несколько месяцев после несчастного случая у нее начались кошмары. Чаще всего они посещали ее, когда мама не приходила ночью домой и она оставалась одна. Ей казалось, что красная пелена застилала глаза, во сне она вдруг понимала, что это не туман, а настоящая кровь — алая, мокрая и густая. Ее ноздри чувствовали запах крови — темной и теплой, а она стояла совсем одна на краю пропасти. Она видела лицо Вейна далеко внизу и молча смотрела на него со своей вершины. Глаза Вейна были открыты, а вокруг было столько крови… А она продолжала, покачиваясь, стоять наверху… Страх пронзал ее так же, как острая чугунная ограда пронзила тело Вейна, и она понимала, что кричит, долго… но ее никто не слышит, никто не останавливает кровь, никто не может изменить взгляд остановившихся глаз Вейна… Она просыпалась в своей маленькой комнатушке, стены которой были в фотографиях Джесси-Энн и сырых подтеках, разбуженная собственными криками, ее сердце гулко стучало в груди, а тело было мокрым от липучего холодного пота.

Если люди и не обращали внимания на Хильду, этого нельзя было сказать о ее матери. В школе постоянно хихикали у нее за спиной, когда название местной пивной «Петушок и бык» упоминалось вкупе с именем ее матери.

Сандре Мерфилд еще не было тридцати, и она любила, как она выражалась, «развеяться». Вейн Брейсуэлл больше всех донимал Хильду — уже в девять лет он разбирался в тонкостях отношений между полами. Он знал, что почем, очевидно, набравшись от своих троих старших братьев. Но не им было дразнить ее, их отец напивался до смерти каждую пятницу. Ну и что, в конце концов, из того, что ее мама любила бывать в пивной? А когда ее отец погиб в шахте, в школе ее вообще задразнили, и ей приходилось туго. Особенно в понедельник утром, когда всем было уже известно, с кем была ее мама. В таком маленьком городке, как Гартвейт, было всего полдюжины пивных, и большинство завсегдатаев за выходные успевали побывать во всех, и ее мать имела богатый выбор. Иногда, правда, для разнообразия Сандра садилась в автобус и ехала за двадцать миль в Лидз, где гуляла вовсю. Домой ночью она не появлялась.

Гала до сих пор помнила, как ужасно было остаться одной ночью первый раз в жизни. Когда за окном стало темно, дома наступила такая тишина, что она включила телевизор на полную громкость, чтобы заполнить комнату музыкой и голосами. Поздно вечером, когда все программы закончились, тишина в доме показалась ей еще более зловещей. Она то и дело с нетерпением поглядывала в окно, не идет ли по улице мать, прислушиваясь к желанному постукиванию ее босоножек на высоких каблуках по мощеной мостовой. Она устроилась в большом кресле; положив подбородок на колени, смотрела на огонь, пока он не погас, а угли не истлели. Только когда прохладный серый рассвет забрезжил над уродливыми улицами Гартвейта, Хильда тяжело задремала и тут же пробудилась, услышав резкий голос матери, возмущавшейся тем, что Хильда заснула, не выключив света, а огонь полностью угас. В тот момент, когда Сандра Мерфилд сердито выключила свет, не удосужившись объяснить, где была, и не поинтересовавшись, как ее восьмилетняя дочь провела ночь одна, Хильда Мерфилд, проживавшая на Балаклава Терейс в доме номер 27, перестала быть той, кем была в жизни, и стала Галой.

Она выбрала себе новое имя после того, как по телевизору посмотрела гала-концерт из театра «Конвент гарден», в котором участвовали лучшие балерины и танцоры. Для нее это были сказочные минуты. Она смогла окунуться в прекрасный мир, где хрупкие миниатюрные балерины появлялись на сцене в сопровождении красивых танцоров с романтической внешностью. Бедной Хильде, толстой и заурядной, очень хотелось быть одной из тех балерин, стать частью яркой, полной жизни, которая, она была уверена в этом, существовала вдали от Гартвейта и его захудалых окрестностей. Она нашла слово «гала» в словаре Коллинза, и, к ее удивлению, это было то слово, которое она всегда произносила на йоркширский манер, как «гейла». Однако ей понравилось звучание слова «гала», и это решило дело. Слово же означало «празднество, особо торжественный случай…».

Гала было тем, чем она хотела стать. Она добавила еще второе имя Роза через черточку, чтобы новое имя напоминало по звучанию имя Джесси-Энн.

В восемь лет Хильда была просто пухленькой, испуганной девочкой, со спутанными волосами мышиного цвета и круглыми голубыми глазами, широко расставленными под тонкими, вздернутыми бровями. У Хильды был прямой нос с широкими ноздрями и рот, который казался слишком маленьким на ее круглом, с румяными щеками лице. Хильда любила все жареное, ненавидела школу и говорила с йоркширским акцентом. Но, взрослея, Гала внутри ее взяла верх. Когда Гала стала тринадцатилетним подростком, она сообразила, что, если она хочет чего-то добиться в жизни, она должна сбросить лишний вес и исправить голос и акцент.

Ее мать не догадывалась, что происходило с дочерью, в школе тоже. Но в качестве Галы-Розы (имя Роза было выбрано потому, что белая роза считалась символом Йоркшира) она собиралась штурмом взять Лондон. Для начала она убедила мать разрешить ей ездить к мисс Глэдис Форстер в Лидз на уроки дикции. Хотя она не научилась говорить совсем как мисс Форстер, но очень старалась. В конце концов, она научилась не проглатывать окончания и гласные: «троллейбус», а не «тролебус», «пожалуйста» вместо «пжалуста» и так далее. В четырнадцать Гала умела произносить правильно все слова. Гала должна была проучиться еще один год, а потом она отправится в Лондон. Она была уверена, что мать не будет по ней скучать. Она скучала бы по сигаретам, которые курила без остановки, по джину с тоником в «Петушке и быке» в субботний вечер, но не по своей дочери.

Гала перестала есть жареную пищу, шоколад и, к ее удивлению, стала худеть. Она неожиданно рванула вверх и доросла до пяти футов десяти дюймов, так что теперь возвышалась над другими девочками. Припухлость и лишняя плоть на бедрах исчезли, ноги стали стройными и длинными, бедра узкими, грудь маленькой. Ее лицо, однако, так и осталось округлым.

Каждую неделю она откладывала деньги, заработанные ею в супермаркете, подрабатывая там кассиршей по выходным, а также гардеробщицей по пятницам в дискотеке, расположенной в Лидзе, плюс деньги, заработанные ею в «Вулворте» на Рождество. Деньги на школьные завтраки она тоже не тратила, что было еще одной причиной ее худения, поскольку она ничего не ела с семи утра, когда завтракала, и до пяти часов вечера, когда пила чай дома, вернувшись из школы. А иногда, действуя по принципу, что ее мать не обращала внимания ни на что, кроме стакана джина с тоником, она таскала мелкие деньги из ее кошелька. На хорошее дело — пыталась оправдаться она перед самой собой, кроме того, нельзя сказать, что она воровала, ведь это была ее мама.

Но когда ей исполнилось пятнадцать лет и она закончила школу, заболела ее мать. Сандра Мерфилд стала жаловаться на слабость и головокружение и попала в госпиталь… И естественно, Гала вынуждена была остаться и ухаживать за ней. Она очень испугалась, осознав, что, если с ее матерью что-нибудь случится, она останется совершенно одна. С сожалением отложив свои планы уехать в Лондон, она вместо этого, когда мать поправилась, нашла работу секретарши в новом салоне, который назывался «Хорошая фигура». Пользуясь своим более утонченным языком, она отвечала на телефонные звонки и записывала на прием полных дам, желающих сбросить лишний вес и размять суставы. После работы ей разрешали присутствовать на вечерних занятиях, проводимых специально для работающих женщин, которые не могли посещать занятия днем. Она занималась аэробикой, поднимала гантели, с удовольствием занималась на тренажерах. Эти занятия сделали упругим ее уже стройное тело, и вскоре оно стало гибким, как у кошки, а на щеках заиграл здоровый румянец. Но ее хорошее настроение улетучивалось, когда в десять часов огни в салоне гасли, а ей предстояло успеть на последний автобус в Гартвейт.

Она почти забыла и думать о Лондоне и о мечтах, которые лелеяла, став Галой. Она осветлила волосы в салоне красоты в Лидзе и, подстригшись, стала носить волосы немного взъерошенными, а с помощью геля они казались светлым нимбом вокруг ее головы. Она же надеялась, что ее прическа была современной и привлекательной. Но несмотря на все ее старания, молодые парни, казалось, не замечали ее. Им нравились крупные, плотные йоркширские девушки с соблазнительными большими грудями под пушистыми свитерами. Гала убеждала себя, что ей все равно, но тем не менее этот факт некоторым образом подрывал и без того хрупкую уверенность в себе, и она перестала появляться в дискотеке.

На Рождество мать преподнесла ей сюрприз, сообщив, что выходит замуж снова и собирается жить со своим новым мужем в Лидзе и что в его однокомнатной муниципальной квартире нет места для Галы.

— Тебе придется снять себе комнату, — сказала она безжалостно, — или снимать комнату на двоих с какой-нибудь другой девушкой. Тебе уже шестнадцать лет, ты достаточно взрослая.

Всю ночь Гала просидела одна в старой качалке, уставившись на догорающие угольки и пытаясь разобраться в своей жизни. Теперешняя работа нравилась ей, коллектив был тоже очень хорошим — там она впервые в жизни почувствовала себя нужной, люди звонили и говорили: «Привет, Гала!», а приходя или уходя, улыбались ей и махали рукой. Работа была тем местом, где впервые она перестала быть незаметной. Разрываясь между спокойной жизнью, которую она знала, и мечтами о будущем, Гала внимательно изучила себя в зеркале, созерцая свой новый образ стройной блондинки. Она думала о Джесси-Энн и о своих мечтах. Она понимала, что это должно было произойти сейчас или никогда!

В конце концов она рассказала все Дебби Блекер, которая владела и управляла салоном. Дебби было тридцать девять лет, она была худой и безвкусно одетой, но обладала йоркширской сообразительностью. Ей нравилась Гала, застенчивость и скрытость которой отличали ее от нахальных и требовательных клиентов. Кроме того, девушка была трудолюбивой, не говоря уже о ее обаянии, вежливости и хороших манерах.

— В Лондоне я была только один раз в жизни, — призналась Гала. — Мы с отцом поехали туда на экскурсию, когда мне было шесть лет. Все, что я помню — это автобус, на котором мы ехали.

— Но что ты будешь делать в Лондоне? — спросила Дебби, поправляя физкультурные маты.

Гала глубоко вздохнула; она никому еще не признавалась в этом.

— Я хочу стать манекенщицей, — выдавила она в ответ. Стараясь не реагировать на вопросительные глаза Дебби, она быстро добавила: — Я следила за теми девушками из магазина «Скофилд», когда ходила туда обедать. Вы знаете, кого я имею в виду. Они ходят по ресторану с ценником на платье, когда пьешь кофе. Боюсь, вы думаете, что я сошла с ума, — добавила она, заломив руки и с тревогой ожидая, что скажет Дебби.

Дебби окинула ее долгим, оценивающим взглядом.

— Не вижу причин, по которым ты не можешь стать манекенщицей, Гала, — наконец ответила она. — Но зачем ехать в Лондон? Тебе придется поучиться на курсах для манекенщиц в Лидзе, что будет гораздо дешевле, они здесь прекрасно поработают с тобой. Ты и дома останешься, и сможешь сэкономить деньги. — Вспомнив, что мать Галы недавно вышла замуж и не взяла жить с собой Галу, видно забыв, что та приходится ей дочерью, Дебби успокоила Галу: — Не беспокойся, я уверена, мы сможем найти приличную комнату для тебя недалеко отсюда.

— Значит, вы думаете, из меня может получиться толк? Что я действительно стану манекенщицей?! — с волнением воскликнула Гала.

Дебби вовсе не хотелось слишком обнадеживать Галу, а то и вправду уедет в Лондон в поисках «синей птицы». Она была слишком наивна и доверчива, чтобы жить в таком большом городе, и, если говорить начистоту, Дебби не была полностью уверена, что из Галы действительно получится хорошая манекенщица.

— Мне правда кажется, что из тебя выйдет идеальная модель, Гала, — добавила она, — но ты не такая, как все. Поэтому не вижу причин, по которым ты не сможешь стать, как те манекенщицы из «Скофилда».

Перед глазами Галы возникла она сама в совершенно новом образе, идущая по подиуму и позирующая перед фотохудожниками около фонтанов в Париже.

— Сегодня же днем поеду туда и запишусь в школу манекенщиц в Харрогейте, — решительно заявила она, чувствуя себя счастливой.

Учеба оказалась гораздо труднее, чем она себе представляла. Ей пришлось учиться правильно ходить и с присущей манекенщицам манерой немного сутулиться, покачивая плечами и выбрасывая свои длинные ноги вперед от бедра. Гала занималась гимнастикой, бесчисленное количество раз садилась и вставала, стараясь делать это грациозно, часами с восторгом искала свой новый образ, запоминая, как накладывать румяна на свои слишком круглые щеки, как подчеркнуть мягкие, припухлые губы и как подкрасить широко расставленные серые глаза так, чтобы они казались больше, а взгляд глубже и таинственнее. Она научилась разбираться в украшениях и как улыбаться из-под шляпы с широкими полями, как сдергивать с небрежным видом перчатку и накинуть шарф на плечо, успевая при этом бросить взгляд в зал. Когда же Гала наконец прошла полный курс, она почувствовала, что готова ехать в Лондон.

Мать сунула ей в руку двадцатифунтовую бумажку и поцеловала на прощание, а ее новый муж вообще к ней не подошел. Когда дверь за ней закрылась, Гала буквально услышала их вздох облегчения. Они наконец освободились от нее.

Мать даже не пришла на вокзал, чтобы проводить ее, но пришла Дебби Блекер.

— Вот, Гала, — сказала она, протягивая ей маленький белый горшок с цветущей африканской фиалкой, затем сунула ей в руки таинственный сверток в веселой обертке. — Цветы — для твоей комнаты, — объяснила она, — чтобы она не казалась тебе совсем чужой. А подарок посмотришь позже, когда приедешь. — Она дала Гале список с именами и телефонами.

— Я переговорила с несколькими людьми, которые, как и я, продают модную одежду, — сказала она. — Это названия торговых домов, где могут понадобиться манекенщицы. Ты все равно не можешь рассчитывать на то, чтобы начать с самых известных домов моделей, ты согласна?

Когда поезд замедлил движение, проезжая по мрачным окраинам Лондона, от страха и волнения сердце Галы готово было выскочить из груди. Прижимая одной рукой горшок с цветком и решительно держа чемодан в другой руке, она вышла из поезда, вспоминая слова Дебби, которые все еще звучали у нее в ушах. Она на мгновение задержалась, чтобы осмотреться по сторонам — толпы спешащих людей, шум поездов, запах машинного масла и выхлопных газов, гамбургеров и чипсов, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь мрачную крышу вокзала из стекла и стали. Это был Лондон, город, где все становилось возможным и все мечты сбывались. Несмотря на слова Дебби Блекер, она точно знала, что ей самой судьбой предназначено начать свою карьеру сразу с успеха, так, как это было с Джесси-Энн.

Спустя неделю Гала сидела в приемной агентства Клайна по найму моделей, отделанной хромированной сталью и стеклом в стиле тридцатых годов и расположенной на Олд Бромптон-роуд, сдерживая желание встать из глубокого кресла и убежать прочь. Вместо этого она выпрямила спину, напрягая позвоночник, и высоко подняла голову. Прошло уже сорок пять минут после того, как она назвала секретарше свое имя, и ее попросили подождать, пока секретарша выяснит, сможет ли Барри ее принять. Барри Клайн возглавлял агентство. Это был большой любитель вечеринок, плейбой и обладатель черного автомобиля «ламборджини».

Агентство «Клайн моделз» было лучшим в Лондоне. Оно имело филиалы в Париже и Нью-Йорке. Одни только названия этих далеких городов заставляли Галу мысленно представить известных французских кутюрье в элегантных серо-голубых салонах на Правом берегу и в небоскребах Манхэттена, олицетворявших собой успех.

У нее ушла целая неделя только на то, чтобы набраться мужества и прийти сюда. Каждый день она находила какой-нибудь предлог, чтобы не делать этого. То у нее вскочил прыщик на щеке, то она простудилась и у нее болела голова и покраснели глаза, то она потеряла сережки с жемчужинами, единственные, которые подходили к ее новому костюму. Но сейчас, когда она наконец пришла сюда, она вновь почувствовала себя незаметной.

Сдерживая нетерпение и продолжая сидеть в мягком кресле, обитом черной кожей, Гала смотрела, как входили и выходили манекенщицы с большими сумками в руках, бросая «привет» занятой секретарше и проходя внутрь помещения, где, как понимала Гала, и находился Барри. Время от времени, когда дверь открывалась, она слышала его голос, разговаривающий по телефону, или его смех, когда очередная манекенщица весело приветствовала его, отпуская при этом шутки. Гала нервно кусала губы, чувствуя себя неловко, почти жалея, что пришла сюда. Но как иначе она могла начать свою карьеру? Она снова взглянула на часы. Прошел час с четвертью.

Сделав глубокий вдох, она освободилась от кресла и подошла к столу секретарши.

— Извините, пожалуйста, — начала она. — Мистер Клайн еще не освободился?

Красивая негритянка, которая могла бы с успехом работать моделью у Сен-Лорана, подняла на нее удивленные глаза:

— О, вы еще здесь? Извините, я совсем забыла. Мистер Клайн сказал, что сегодня очень занят и никого не принимает. Не могли бы вы оставить для него свои фотографии?

— Фотографии?

— Ну да, ваш альбом и карту манекенщицы… Вы работали где-нибудь раньше?

— Нет, нет! Я новенькая. Я только что приехала из Йоркшира…

— Таких много, — вздохнула секретарша. — Хорошо. Запомните, что вы никуда не попадете без фотографий. Вы должны их сделать. — Она с любопытством взглянула на Галу. — Разрешите дать вам один совет: не надевайте этот костюм.

Гала наклонила голову и посмотрела на свой новый наряд, купленный после отчаянных хождений по магазинам Лидза за большие деньги, спрашивая себя, чем он был плох. Он показался ей таким красивым в магазине, а на высоких каблуках и в светлой соломенной шляпке с широкими полями и перчатках в цвет она чувствовала себя просто элегантной.

— Поинтересуйтесь у других манекенщиц, где можно сняться, — посоветовала красивая секретарша, поворачиваясь к телефону. — Они вам скажут, куда обратиться.

Беда была в том, что Гала не знала ни одной манекенщицы. Ее однокомнатная квартирка с голыми стенами и маленьким горшочком с фиалкой, а также с розовой атласной подушкой с вышитым на ней лиловыми нитками ее именем, подарком Дебби, стала для нее и пристанищем, и тюрьмой. Несколько недель она засиживалась по ночам одна, чувствуя странное одиночество, когда снаружи била ключом кипучая жизнь Лондона, тревожась из-за своей одежды, прически и фотографий. Она не знала, откуда взять достаточно сил, чтобы обратиться в очередное агентство. Она могла заставить себя посетить только одно агентство в день. Это был ее предел. Но Гала продолжала свои обходы и просматривала все объявления в газетах и таких журналах, как «Досуг» и «Культурная жизнь Лондона». Она одиноко бродила по улицам в своей серой юбке и свитере, чувствуя себя безликой. Иногда она позволяла себе роскошь перекусить в «Макдоналдсе», но в основном экономила деньги, питаясь зеленым салатом с помидорами и тунцом или фасолью с поджаренными хлебцами.

Она подолгу просиживала в приемных агентств, дрожа под недружелюбными взглядами манекенщиц, которые без макияжа с взъерошенными волосами казались ей очень длинноногими в своих широких брюках, сапогах и мешковатых свитерах. Создавалось впечатление, что они всех знали по имени и, останавливаясь около стола секретарши, чтобы позвонить, важно набирали номера телефонов и перекидывались между собой только им понятными шуточками. В нарядном костюме и тщательно подобранной в тон шелковой блузке, в новеньких туфлях на низком каблуке она вполне могла бы участвовать в демонстрации одежды в каком-нибудь провинциальном универмаге. Здесь же Гала чувствовала себя не к месту, как будто только что прилетела с другой планеты. Гартвейт оказался гораздо более захолустным городишкой, чем она думала.

После того как прошел месяц и она обошла с десяток агентств, Гала сняла наконец свой красивый дорогой костюм, отказалась от макияжа и купила себе свободный свитер и широкие брюки-плиссе в магазине на Кингс-роуд. Она приобрела ботинки со шнурками, которые были дешевой копией ботинок, которые она видела в витринах дорогих магазинов на Бонд-стрит. Когда она делала покупки на Эрл Корт-роуд, какая-то девушка сунула ей в руку рекламный проспект с прическами, и Гала заметила, что у молоденьких манекенщиц, которых она достаточно насмотрелась в разных агентствах, были именно такие стрижки.

Набравшись мужества и захватив деньги, Гала отправилась в парикмахерскую, где все время звучал джаз и где под оживленную беседу и такты музыки ее быстро подстригли под мальчика.

— Ну вот, взгляните, дорогуша, — сказал Нико, молодой мастер по модельной стрижке, стряхивая полотенце, которым была обвязана ее шея, и держа зеркало так, чтобы она могла увидеть свой затылок. — Неплохо получилось, как вы думаете?

Гала подавленно смотрела на себя. С короткими волосами ее челюсть казалась широкой, глаза стали больше, а ее аккуратные уши, которые, как ей казалось, всегда были прижаты, сейчас стояли торчком. Она стала похожей на худенького, молоденького мальчугана и совершенно себя не узнавала. Нико озабоченно взглянул на нее:

— Сейчас уже немного поздно, дорогая, решать, нравится вам стрижка или нет. Вы сами этого хотели, ведь правда? Кроме того, это самая модная стрижка… Просто нужно время, чтобы к ней привыкнуть, особенно если до этого вы носили длинные волосы.

Он отошел назад, чтобы взглянуть на Галу со стороны.

— Вот что я вам скажу, дорогая, вы просто могли бы стать моделью с такой прической. Она изменила весь ваш облик.

Лицо Галы просветлело, когда она встретилась в зеркале со взглядом Нико.

— Но я и есть манекенщица, во всяком случае, училась на нее, но работать еще не пришлось.

— Училась? — Нико откинул назад голову и рассмеялся. — Ни одна из манекенщиц, которых я знаю, не училась. Они просто получали приглашения на эту работу — где-нибудь на автобусной остановке на Кингс-роуд или в магазинах на Хайпер-Хайпер. Если говорить серьезно, дорогая, у вас совсем другая внешность, но именно это может сыграть роль в вашем успехе.

Он помог ей встать и подвел к большому зеркалу.