Джейк удивленно смотрел на нее.

— Что это такое, детка? Любовное письмо для меня? — Его хохот разнесся по бару и заставил всех обернуться, чтобы узнать, что смешного он нашел. Вскрыв конверт, он вынул содержимое. — Ты предлагаешь мне деньги? — прошептал он. — Твои заработанные тяжким трудом деньги? О, Гала-Роза! Моя дорогая, детка, я не заслуживаю такого отношения. Ты хочешь заплатить, чтобы я красиво напился, чтобы я мог утопить свое горе. Нет, спасибо тебе, дорогая, но нет. Я не могу этого принять. — Он сунул деньги ей в руку. — Пусть они останутся у тебя. Поверь, тебе они нужны больше, чем мне.

Когда она попыталась отдать их ему обратно, деньги рассыпались по стойке и намокли от пролитого пива.

— Здесь пятьдесят пять фунтов, — строго сказал он. — Этого слишком много, чтобы пускаться в загул. Не успеешь обернуться, как тебе набьют морду!

— Пятьдесят пять? — Гала озадаченно взглянула на него. Джейк быстро пересчитал деньги:

— Да, точно. Пятьдесят пять.

— Но должно быть шестьдесят пять. Столько обычно я получаю.

Джейк посмотрел на нее, потом проговорил:

— Скажи-ка, ты всегда открываешь конверт с зарплатой здесь?

— О, нет! Я всегда жду, пока приду домой. А затем утром отношу в банк.

— О'кей, я скажу, что ты должна сделать. Иди сразу к своему дорогому боссу, покажи ему твои пятьдесят пять фунтов и посмотрим, что он скажет.

Гала неуверенно посмотрела на него:

— Зачем? Неужели ты думаешь, что он обманывает меня нарочно?

Джейк кивнул:

— Я готов биться об заклад. Это старый фокус… Оставить себе лишние десять фунтов… Иди же, Гала, спроси его.

Гала медленно направилась в противоположный конец бара, где Леонард Линзен пил кофе и читал результаты сегодняшних скачек.

— Да? — спросил он, недовольно глядя на нее, когда она обратилась к нему.

— Мистер Линзен. В моей зарплате не хватает десяти фунтов. Здесь только пятьдесят пять, — сказала она.

— Глупости! — равнодушно бросил Линзен. — Вы получили столько, сколько и всегда; если вы потеряли деньги, то это ваша проблема.

— Но я открыла конверт здесь, вот только что… Я никак не могла потерять десять фунтов, — возразила Гала.

— Нет? Но как вы это докажете? Откуда я знаю, что вы не засунули деньги себе в сумочку или карман? Такое постоянно случается среди служащих бара. Нет, извините, но не сваливайте на меня…

— Мистер Линзен, — протестующе сказала Гала, изо всех сил стараясь оставаться спокойной. — Должно быть, вы сами в этот раз ошиблись. Я не могу себе позволить терять десять фунтов. Мне нужны все деньги, которые я заработала.

— Да? Ну тогда работайте немного получше, тогда, может, будете получать чаевые. Вам надо брать пример с Риты… Оставаться на сверхурочные часы…

Красная и злая, Гала вернулась к Джейку.

— Я так и знал, — сказал Джейк. — Я уже не раз замечал, как он проделывает это то с одним, то с другим. Оставайся здесь, Гала. Я сам с ним поговорю…

Соскользнув с высокой табуретки, он прошел через бар.

— Посмотрите! — вскричал мужчина небольшого роста в полосатом шарфе и с уэльским акцентом. — Не сам ли это старина Мейбрук!

Полдюжины голов повернулись в их сторону, когда Джейк остановился рядом с ними.

— И что из этого? — спокойно спросил он.

— Ничего, ничего, — пробормотал тот, оценив размеры Джейка.

— Тогда все в порядке, — произнес Джейк, продолжая свой путь в направлении Линзена.

— Обладатель трех кубков Уэльса, звезда команды, только посмотрите на него, — пробормотал коротышка. — Разгуливает по бару как заправский громила.

Гала с опаской глядела на пьяных болельщиков из Уэльса, когда Джейк, не обращая на них внимания, подошел к Линзену. Переполненный бар неожиданно стих, и все взгляды устремились на Джейка.

— Отдайте десятку Гале, мистер Линзен, — тихо сказал он.

— Что ты имеешь в виду — отдать ей десятку? Она получила свою зарплату, точно такую же, как и раньше. Рита вот не жалуется. Рита, ты получила свою зарплату, не так ли?

— Конечно, получила. — Рита вынула деньги из низкого выреза своей блузки. — И надеюсь заработать еще немного! — добавила она, нахально подмигивая хохочущим посетителям.

— Если Тала куда-то их дела и думает, что вытащит из меня еще одну десятку, то она сильно ошибается.

— Нет, никуда она их не девала, Линзен. Я открыл этот конверт и пересчитал деньги. Так что не надо. Отдайте ей десять фунтов, и не будем больше возвращаться к этому вопросу.

Культурная речь Джейка, когда он обращался к Линзену, слышалась в каждом уголке притихшего бара.

— Похоже, назревает драка, — предположил один из болельщиков в предвкушении, отставляя кружку и поводя крепкими плечами.

— Да нет, — ответил коротышка. — Этот громила драться не будет. Ему когда-то здорово досталось от французов, выбили весь дух вон.

Тем временем Джейк схватил Линзена за ворот.

— Десятку, Линзен, и немедленно, — сказал он сквозь зубы.

— Твою мать, ты уволен, — прорычал Линзен.

Джейк ударил его прямо в нос. Послышался хруст, и из носа брызнула кровь. Линзен соскользнул на пол, из его горла вырвался сдавленный булькающий звук. Засунув руку в карман Линзена, Джейк вынул из бумажника десять фунтов. Он осторожно отнес их Гале и отдал ей в руки.

— А сейчас иди и возьми свое пальто. Я отведу тебя домой. Пора тебе найти другую работу.

Гала с ужасом смотрела на него. Голубая рубашка Джейка была вся в крови, а костяшки его руки вспухли и были оцарапаны.

— Джейк, я не хотела, чтобы это делал… Я хотела только помочь тебе…

— Не обращай внимания, Гала-Роза. Просто возьми пальто, и мы уходим, — терпеливо повторил он, потирая глаза поцарапанной рукой.

— Все в порядке, Джейк? — встревоженно спросила она.

— Только обычная головная боль, только и всего. Но сегодня что-то болит сильнее… Думаю, это из-за игры, — добавил он тоскливо. — Если бы ты могла это видеть, Гала…

Его речь стала неожиданно неразборчивой, и он прошептал:

— Все было, как в старые времена…

— Ты сломал ему нос, негодяй! — раздался крик Риты, склонившейся над Линзеном в дальнем конце бара. — Тебе положено бить пьяных посетителей, а не хозяина! Гала, вызови «скорую помощь»!

— Бить посетителей? — закричал крепкий мускулистый болельщик, выходя вперед. — Нам бы хотелось посмотреть на этого бывшего, правда, ребята? И как это тебе разрешили только играть за Уэльс, парень? Ну, скажи мне. — Сжав кулаки, он с вызовом ждал, остановившись в центре комнаты.

— Я сейчас вернусь, детка, — спокойно сказал Джейк Гале. — Мне придется еще кое-что сделать.

Когда он приблизился, все болельщики вскочили на ноги, сжав стаканы и пивные бутылки в руках, готовые броситься в драку.

Они ошарашенно глядели, как Джейк вдруг споткнулся и вцепился в стойку, чтобы не упасть.

— Он что, пьяный? — рассмеялся кто-то. — Эти громилы никогда не умели пить, это точно…

Пытаясь выпрямиться, Джейк сделал еще два шага в их сторону и, шатаясь, встал перед ними.

— Джейк, Джейк! — завизжала Гала, когда он шагнул вперед. А потом он упал всем своим весом на залитый пивом и усеянный окурками пол бара «Линди».

В госпиталь Джейка и Леонарда Линзена увозила одна «неотложка», и полиция любезно разрешила Гале поехать с ними. Но в этом не было необходимости. Джейк умер еще до того, как упал на пол.

В колонке сплетен «Дейли мейл», которую вел Нигель Демпстер, появилось маленькое сообщение и краткий диагноз — обширное кровоизлияние мозга. Затем тело Джейка, по распоряжению его семьи, было отправлено обратно в Уилпшир. Гала подумала, что теперь, когда Джейк умер, он стал наконец достоин уважения и чести вернуться домой. Она пыталась дозвониться до его отца, объяснив, что была другом Джейка и хотела бы присутствовать на похоронах, но его секретарь холодно ответил, что похороны будут происходить только в узком семейном кругу.

В день похорон Гала в ужасном состоянии сидела у себя в постели и оплакивала Джейка и свою потерянную любовь. Джейк был ей братом, ее защитником, которого у нее никогда раньше не было. Он вел себя с ней как настоящий английский джентльмен, несмотря на то что его семья считала его недостойным своей фамилии и неудачником. При других обстоятельствах она бы точно влюбилась в него, но, с грустью подумала она, если бы все было по-другому, вряд ли Джейк тогда бы в нее влюбился. Он бы никогда и не познакомился с ней, занятый своей жизнью, посещая все эти знатные ужины и приемы, встречаясь с теми красивыми девушками, о которых она читала в газетах. Бедный, дорогой Джейк! Задернув тонкие занавески на окне, за которым было холодно и темно, она разрыдалась, поняв, что жизнь без Джейка опустела, и чувствуя жалость и к себе самой.

ГЛАВА 5

Джонатан Морис Ройл был воплощением сплошного очарования. Джесси-Энн лежала, откинувшись на белоснежные подушки больничной постели, в то время как молоденькая и хорошенькая медсестра аккуратно расчесывала ее слипшиеся от пота волосы, убирая их с бледного лица, а рядом в плетеной колыбельке лежал ее малыш. Лицо Харрисона осветилось радостью, когда он взял ребенка на руки. Разглядывая новорожденного сына, он не смог сдержать возгласа удивления, когда обнаружил, что у его мальчика темные волосы (он-то думал, что будут светлые), и пришел в восторг от голубизны его глаз. И хотя Джесси-Энн предупреждала, что глаза ребенка с возрастом обычно меняются, по правде говоря, с Джоном этого так и не произошло. Даже бабушка, Рашель Ройл, и та смягчилась, попав под обаяние по-матерински широкой, хотя и беззубой улыбки внука. А Маркус прилетел из Принстона, держа в руках целую охапку желтых роз, предназначенных Джесси-Энн, и здоровенного шестифутового плюшевого мишку в подарок своему новорожденному братцу.

— Какой он маленький! — сказал он, осторожно потрогав ручку малыша.

— Не бойся, — усмехнулась в ответ Джесси-Энн, — он не кусается. По крайней мере, пока.

Когда тем же вечером Харрисон снова появился у нее, он принес с собой плоскую, обтянутую темно-желтой замшей шкатулку.

— Я знаю, что тебе никогда ничего не нужно и что ты — девочка, которой чрезвычайно трудно угодить с подарком, — сказал он, открывая шкатулку. — Но голубой цвет — это цвет твоих глаз… и глаз твоего сына тоже.

Когда он надел ей на шею ожерелье из сапфиров и бриллиантов и показал изысканные, дополняющие гарнитур серьги, у нее от волнения перехватило дыхание. Уязвленная холодным отношением к ней со стороны Рашели Ройл и прекрасно отдавая себе отчет в том, что практически весь остальной мир считал, что она вышла замуж за Харрисона наверняка из-за денег, Джесси-Энн твердо стояла на своем, не разрешая ему вообще что-либо ей покупать.

— Я, конечно, носила такие вещи, когда работала моделью, но у меня и в мыслях не было, чтобы купить себе что-нибудь подобное! — воскликнула она, поворачивая голову из стороны в сторону так, чтобы большие, продолговатой формы сапфиры, окруженные бриллиантами, вспыхивали на свету искорками. — Но, Харрисон, я вообще-то не могу их принять.

— Нет, ты их возьмешь, — твердо возразил он, — это тебе подарок в честь рождения нашего сына. И я вот еще о чем подумал: тебе непременно нужно будет купить новое платье под стать камням. Так что через несколько недель, как только ты будешь в состоянии выдержать такую нагрузку, мы с тобой могли бы слетать в Париж и выбрать там несколько подходящих тебе вещей.

Месяцы беременности не были для Джесси-Энн легкими, хотя с медицинской точки зрения протекала она нормально, без каких-либо существенных отклонений как для нее самой, так и для малыша. Просто ее почти все время тошнило, и поэтому она не могла толком есть, и одно тянуло за собой другое. Она могла бы с полным правом сказать, что Харрисон беспокоился о ней (быть может, даже больше, чем делал в обычных обстоятельствах — и все из-за Мишель), но теперь все волнения были позади. Она возвращалась в свое всегдашнее состояние постоянного голода, счастья и готовности ко всему.

В Париж, однако, они так и не выбрались, поскольку она ни на минуту не могла оставить малыша. Вот домой она все-таки вырвалась, чтобы познакомить свою семью и друзей с Харрисоном и Джоном.

Скотт и Мэри Паркер однажды уже приезжали к ним в Нью-Йорк, как раз в то время, когда Джесси-Энн узнала, что беременна, и, удрученная своими ежеутренними недомоганиями, она никому на свете не была так рада, как им.

У Джесси-Энн всегда были близкие отношения с отцом — даже ближе, чем с мамой, которую целиком поглощала забота о трех подрастающих мальчишках. И они с отцом как-то всегда были настроены на одну волну; даже внешне они были похожи (он был светловолосым и голубоглазым гигантом), и думали они одинаково, и подчас она даже знала наперед, что он сейчас скажет. Каждый раз, когда в раннем детстве отец сажал ее себе на широкие и такие надежные плечи, он ласково называл свою дочь «моя маленькая девочка», а потом, когда она стала подростком и начала расти как на дрожжах, он, подтрунивая над ней, говорил «моя большая девочка». Когда Джесси-Энн позвонила им с Эльютеры, дабы сообщить, что она вышла замуж, вот уж кто нисколько не огорчился по поводу утраченной радости поиска и покупки длинного белого подвенечного платья для своей единственной дочери и связанных с этим хлопот — ее мать. Наоборот, она очень обрадовалась тому, что та «наконец нашла человека, который бы о ней позаботился», и что она счастлива. А вот отец ей тогда сказал:

— Знаешь, Джесси-Энн, я почему-то всегда себе представлял, что сам отведу тебя к венцу, — она уловила в его голосе дрожь от переполняющих его эмоций, и из ее глаз ручьем полились слезы.

Приезд ее родителей в Нью-Йорк не стал, как она ожидала, счастливым событием в ее жизни, хотя она хорошо отдохнула, позволив матери заботиться о себе. Только мама знала, как и что нужно сделать, чтобы ее дочери было хорошо, и ей не было необходимости просить ее сделать теплое питье или положить на разрывающуюся от боли голову смоченное холодной водой полотенце. По понятным причинам Джесси-Энн не могла ни сводить родителей в ресторан, ни даже показать город, а ведь для них это был всего второй приезд в Нью-Йорк за всю жизнь. Харрисон предоставил в их распоряжение лимузин с шофером, купил билеты в театр, сделал необходимые распоряжения и заказы к торжественному семейному обеду — в общем, вел себя по отношению к ним, как примерный зять, и она надеялась, что им это понравится, хотя и подозревала, что громадная квартира с ее бесценной обстановкой и многочисленные произведения искусства несколько подавляли их… А Рашель Ройл и пальцем не пошевелила, чтобы выказать им хотя бы некоторое гостеприимство.

Отец на протяжении всего долгого обеда держался прекрасно, обсуждая с Харрисоном вина и рассказывая ему о своих любимых сортах, на протяжении многих лет покупаемых им к Рождеству, и она знала, что Харрисон потом послал ему ящик, в котором было по бутылке каждой из перечисленных им марок. А вот ее бедная мама совсем стушевалась под оценивающим взглядом Рашели, которая, задав ей несколько хитрых вопросов, напала на столь интересующую ее тему — историю семьи Паркеров.

Скотт Паркер был провинциалом, почти всю свою жизнь прожившим в небольшом городке. Сын владельца типографии, он поступил в Мичиганский университет, который и успешно окончил, пройдя с отличием курс английского языка. Уйдя в журналистику, занимался освещением местных скандалов, и в конце концов, он удовлетворил свое скромное тщеславие, став редактором спринг-фоллсовской «Гэзетт». Между ним и Мэри Алисон вспыхнула любовь с первого взгляда, и сразу по окончании школы она вышла за него замуж. Мэри, конечно, была женщиной развитой и начитанной, наслаждавшейся жизнью и маленькими радостями, выпадавшими на ее долю, но она и в подметки не годилась Рашель, шикарной и высокомерно-едкой, неотразимой в своем черном шанелевском костюме и атласной блузке цвета красного вина.

Во время очередной неловкой паузы, возникшей в разговоре, Джесси-Энн сжала под столом руку матери, бросавшей на нее тревожные взгляды.

— Ты выглядишь сегодня просто великолепно, мама, — сказала она, чтобы как-то подбодрить Мэри Паркер. — Мне очень нравится твое розовое платье.

— Твой отец сказал, что оно слишком молодежное, но я все-таки подумала, что оно мне идет, — сказала она, польщенная похвалой дочери.

— С розовым цветом надо быть осторожней, как вы думаете? — прокомментировала эти слова Рашель. — Особенно это касается женщин старше тридцати.

Джесси-Энн окинула свекровь уничтожающим взглядом.

— Ярко-розовый цвет был одним из любимых у Шиапарелли, — парировала она, — и Шанель его тоже любила. А Лагерфельд вообще использует его где только можно… Он очень моден.

— Да не хочу я ничего знать о том, что модно, а что нет! — Рашель взяла жареный хлебец и намазала на него крохотный кусочек масла. Все как завороженные следили за ее отточенными движениями. — Я выработала свой стиль к двадцати пяти годам и с тех пор его придерживаюсь, не оглядываясь ни на какие так называемые моды.

После этой стычки Джесси-Энн старалась держать родителей подальше от Рашели, оберегая их от колкостей своей свекрови так тщательно, как если бы они были ее детьми.

— Судя по всему, она очень славная женщина, — сказала ей мать с тенью сомнения в голосе, — и такая элегантная. Но вообще-то с такими деньгами, я думаю, просто нельзя не быть элегантной.

— Не забивай ты себе всем этим голову, — посоветовал ей отец на прощание, — и помни, Джесси-Энн, ты можешь в любой момент вернуться домой.

Но может ли она воспользоваться добротой своих родителей? Мысль эта сверлила ей мозг, пока их собственный реактивный самолет, за штурвалом которого сидел Харрисон, летел со скоростью более пятисот миль в час на запад, приближаясь к Спринг-Фоллс, штат Монтана.

Построенный в двух уровнях и стилизованный под ферму дом, стоявший на большом участке земли на углу тенистой Биллингз-авеню, выглядел точно так же, как и всегда. Он был обшит деревом и выкрашен в белый цвет, сзади его огораживал штакетник, а спереди, между ним и тротуаром, простиралась зеленая лужайка. Ребята в свитерах по-прежнему гоняли на велосипедах по тротуарам или оттачивали баскетбольное мастерство, толпясь возле колец, укрепленных над дверями гаражей. Стоял теплый весенний вечер, и из распахнутых настежь окон доносились время от времени обрывки рок-н-ролльных ритмов, нескончаемо передаваемых подростковой телестанцией Эм-Ти-Ви. Смешиваясь с пением птиц и лаем собак, звуки эти образовывали своеобразный фон.

«Вот типичная картина маленького городка», — усмехнулась Джесси-Энн, вылезая с Джоном на руках из взятого напрокат «мерседеса». Желая некоторое время побыть наедине с малышом, Харрисоном и родными, она отпустила на неделю няню Джона, памятуя среди прочего еще и о том, что они едут к его бабушке и в случае чего она, конечно же, окажет им всякое содействие, а стало быть, отпадает необходимость в какой-либо дополнительной помощи. Все должно пройти просто и тихо, по-домашнему. Она вовсе не намеревалась предстать перед жителями родного городка в роли эдакой праздной знаменитости, окруженной всеми атрибутами богатства. Чего она в действительности хотела, так это чтобы все шло так, как было всегда.

Тут она увидела лучащееся радостью встречи лицо мамы и ее протянутые к ней руки, и Джесси-Энн бережно переложила на эти руки свой драгоценный сверток, откинув одеяльце так, чтобы всем было видно личико спящего мальчика.

— Какой чудесный мальчик! — радостно воскликнула она. — Такой хорошенький… и вылитый Харрисон!

— Вот уж кто точно знает путь к сердцу мужчины, так это вы, Мэри Паркер, — сказал, усмехнувшись, Харрисон и поставил на землю причиндалы Джона, без которых новорожденный не может путешествовать.

— Добро пожаловать, Харрисон! — Скотт Паркер утихомирил двух здоровенных светло-серых веймаранеров.[18] — Сез, Джейред, лежать! — Он увлек всех в дом и закрыл за собой дверь. — Джесси-Энн! — Руки отца обхватили ее за плечи, и она наконец-то почувствовала, что вернулась домой.

— Это твой внук, — гордо сказала она. Малыш открыл свои синие глаза, обвел взглядом окружающие его незнакомые лица и неуверенно улыбнулся.

— А у него совсем твоя улыбка, — удовлетворенно отметил Скотт. — Я ее помню еще с тех пор, как ты была в его возрасте. Только жаль, что здесь нет твоих братьев; они, наверное, тоже ее помнят.