Он одобрительно посмотрел на Финна, сидящего на вороном гунтере.

– Я должен отблагодарить тебя за это, – с теплой нотой в голосе сказал ему хозяин. – Несмотря на твои недостатки, Финн. О'Киффи, ты действительно отличный наездник и можешь вернуться к своим обязанностям грума при моих дочерях прямо сегодня. За хорошую работу тебе будет увеличено жалованье. Скажи потом об этом бухгалтеру.

Двумя днями позднее были упакованы десятки сундуков и ящиков. Горничная леди Хэлен, гувернантка и слуга его светлости уже были отосланы в Дублин. Теперь и вся семья была готова к отъезду.

Прислуга выстроилась в одну шеренгу, как это было принято в доме, чтобы попрощаться с хозяевами, и сердце Финна упало, когда он смотрел на сверкавшие бутылочно-зеленым лаком кареты, быстро удалявшиеся по длинной, в целую милю, мощенной гравием аллее. Ему показалось, что Лилли обернулась, чтобы взглянуть на него, и он помахал рукой в надежде, что она заметит его прощальный жест.

Но Лилли обернулась не только из-за Финна. Она хотела в последний раз увидеть Арднаварнху. Голубой с золотом штандарт, развевавшийся над Большим Домом, был спущен в знак того, что семьи в доме нет.

Она со счастливым вздохом отвернулась от Арднаварнхи и посмотрела вперед с волнением, думая о Дублине, о званых вечерах и новых платьях, о массе ожидавших её удовольствий, и ни разу не вспомнила о своем лучшем друге, Финне О'Киффи.

17

К Лилли была применима поговорка «с глаз долой, из сердца вон». В самом деле, Финн принадлежал Арднаварнхе, и в Дублине она не вспоминала о нем. Для Финна же все было совсем по-другому. Он считал Лилли Молино красивейшей девушкой в мире. Она жила в его мечтах и в его сердце. Она была неотъемлемой частью его существа. Совершенно неожиданно, когда ей было шестнадцать лет, да и сам он был уже не мальчиком, он почувствовал страстную любовь к этой девушке. И тогда между ними все переменилось.

Когда Лилли исполнилось шестнадцать, маленькой Сил было девять лет. Уильям большую часть времени проводил в школе в Англии, а обе девочки вместе коротали время дома, в обществе сменявших одна другую изможденных гувернанток. Они учились говорить по-французски и несколько раз ездили в Париж, получая таким образом возможность усовершенствовать произношение. Приобрели некоторые познания по истории и географии и читали любые книги, заполнявшие полки их библиотеки. Довольно хорошо играли на фортепьяно – Лилли лучше, чем Сил, – и могли спеть какую-нибудь песенку, развлекая гостей в большой гостиной. Они играли в теннис и крокет и были страстными любительницами псовой охоты. Были, на дружеской ноге с членами королевской семьи и с аристократией и участвовали в бурной светской жизни своих родителей как в Дублине, так и в Лондоне, а также выезжали с родителями на рыбалку и на соревнования по стрельбе.

Это была счастливая семья. Правда, Уильям слишком часто оказывался объектом поддразнивания со стороны Лилли, но он знал, что она его любила и всегда могла защитить от отцовского гнева, отвлекая его внимание.

Лилли и Сил были настоящими юными леди. Сил была шумная, энергичная и радостная. В ней была какая-то изюминка жизнерадостности, и она смеялась таким заразительным смехом, что все окружающие тут же к нему присоединялись.

А Лилли была просто Лилли. Она выросла красавицей. Все ее обожали, что бы она ни вытворяла. В Лондоне, Париже и Дублине она привлекала всеобщее внимание, где бы ни появлялась. На глазах Финна она превратилась из импульсивного, своевольного ребенка в красивую молодую женщину. Она стояла рядом с родителями, приветствуя гостей, собиравшихся на бал в честь двадцать четвертой годовщины брака лорда и леди Молино. То был первый вечер службы Финна ливрейным лакеем. Одетый в зеленую ливрею, он принимал от гостей меховые накидки, шелковые шляпы и шарфы. Надежды Финна бесследно рассеялись, как только он увидел ее.

Это была одетая в элегантное платье девушка, сверкавшая драгоценными камнями, высокомерная и гордая, как и ее отец. А он был простым мальчишкой, сыном Пэдрейга О'Киффи, ловким наездником, знающим место на реке, где лучше всего ловился лосось и где в любое время дня и ночи из озера можно вытащить форель.

В тот вечер Финн наконец понял, какая дистанция отделяла его от Лилли и от ее жизни в Большом Доме. Целая пропасть, преодолеть которую у него не было никакой надежды.

Лилли чувствовала на себе пылавший взгляд Финна. Отпивая небольшими глотками из бокала свое первое вино, терпкий вкус которого вызывал на ее лице едва заметную гримасу, она улыбнулась ему.

В этот вечер она чувствовала себя совсем другой. Ей нравились задерживавшиеся на ней восхищенные взгляды мужчин, нравилось, как они не спешили выпустить ее руку, склоняясь над нею для поцелуя. Голова у нее чуть кружилась от вина, и в ней рождалось ощущение власти над этими людьми. Мужчины должны выполнять ее прихоти, плясать под ее дудку всего лишь за одну улыбку, за полуобещающий взгляд, за прикосновение ее руки. Она чувствовала на самом дне желудка какой-то многообещающий трепет возбуждения. Обещающий – что? Из груди у нее вырвался нетерпеливый вздох. У нее едва хватало сил на ожидание этого, и единственным ее утешением была лишь мысль о том, что скоро ей исполнится семнадцать лет. Она выйдет в свет, встретит своего Очаровательного Принца и станет его женой. И тогда-то уж узнает все женские тайны.

Из разговоров со знакомыми родителей за чашкой чая и из сплетен, без которых не обходился ни один из светских приемов, где ей доводилось присутствовать, Лилли давно поняла, что ни она сама, ни одна из ее сверстниц ничего об «этом» не знали. И не должны были знать до самого последнего дня перед свадьбой. И даже тогда ей лишь скажут, что она должна быть «доброй» к мужу, и напомнят, что «у мужчин бывают разные потребности» и что как хорошей жене ей следует относиться к ним внимательно и, естественно, рожать мужу детей.

Разумеется, постоянно бывая на конном дворе, на пастбищах и в полях, она не могла не видеть, как спаривались собаки и домашние животные. Они выглядели при этом так глупо, что она вместе с помощниками конюха громко смеялась над увиденным, пока однажды Финн не схватил ее сердито за руку и не увел со двора.

– Вы ведете себя плохо, Лилли, – шипел он с покрасневшим от гнева лицом. – Это – зрелище не для ваших глаз, и вам не пристало посмеиваться над этим с мальчишками из конюшни.

– А сам-то ты кто, если не мальчишка из конюшни? – сердито запротестовала она. – Уж, не с тобой ли я должна смеяться и толковать об этом?

– Я – Другое дело. И вы это знаете! – крикнул он вдогонку Лилли.

Она снова отпила вина, бросив тревожный взгляд на Финна. Переменился и он: стал серьезнее и спокойнее. Сейчас она чувствовала на себе взгляд его пылавших глаз. Лилли обернулась и задорно ему подмигнула, но он сделал вид, что этого не заметил. Она раздраженно глянула на скучного старика генерала, сидевшего слева от нее, а потом на мужчину справа.

Вдвое старше ее, Роберт Хатауэй был самым красивым мужчиной из всех присутствующих, не считая, разумеется, Финна. Привлекательный, непохожий на других, он имел репутацию дамского соблазнителя.

Роберт происходил из такой же старинной и знатной семьи, как и Лилли. Их прадеды были друзьями, дружба эта сохранилась и между их дедами и родителями. Но Лилли до этого вечера его никогда не видела.

Он еще не говорил с нею, ограничившись приветствием при входе в дом. Незаметно наблюдая за ним, Лилли поняла, что, хотя уже и довольно старый – ему можно было дать не меньше тридцати пяти лет, – он был неотразимо привлекателен. Она посмотрела на него, кокетливо опустив ресницы, и проговорила:

– Могу себе представить, как вы, сэр Роберт, должны быть разочарованы тем, что оказались за столом рядом с дочерью хозяина дома. Ей всего шестнадцать, и она еще не вышла в свет.

Он повернул голову и взглянул на Лилли. Несколько долгих секунд он молчал, изучая ее пристальным взглядом.

– Эта мысль приходила мне в голову, – сухо сказал он, наконец.

Она почувствовала, что краснеет. Никто раньше на нее так не смотрел. Его взгляд проникал сквозь розовый шелк ее платья. «Ну и ну», – подумала Лилли, надменно вздернув подбородок.

– Мне остается извиниться за ошибку матери, посадившей меня рядом с вами, – жестко проговорила она, – и надеяться на то, что вам будет не слишком скучно.

– Скучно мне не будет, – согласился он и в подтверждение своих слов повернулся к сидевшей справа от него Маргарет Пилкингтон, двадцатишестилетней и, как было известно Лилли, замужней женщине. Кожа у нее была как бархат. Она была в красном платье и благоухала духами. Про нее говорили, что она позволяла себе больше, чем следовало бы. «Черт возьми, – почти простонала Лилли, – эта женщина просто великолепна».

Возмущенная Лилли уставилась в свою тарелку, не обращая ни на что внимания, пока, по-детски торопясь, не расправилась с пудингом.

Роберт смотрел на Лилли с полуулыбкой.

«Она будет порядочной маленькой дрянью», – подумал он и сказал:

– Как я вижу, вы любите шоколад, Лилли.

– Я ела просто от скуки, – ответила она, встретившись взглядом с его глазами. Ей снова стало не по себе от этого взгляда.

– Если вам было скучно, то это моя вина. Извините меня.

И он снова повернулся к своей собеседнице, предоставив Лилли полную свободу говорить с сидевшим слева старым генералом, скучавшим, как в отчаянии подумала Лилли, еще больше, чем она сама.

Лилли вспоминала слова матери о том, что он был богатым холостяком и что за ним гонялись все женщины и это делало его еще более привлекательным в ее глазах.

Когда обед закончился, ее мать поднялась из-за стола и увела дам в гостиную, оставив мужчин пить портвейн, дымить сигарами и рассказывать друг другу мужские анекдоты.

Роберт вежливо встал со стула, чтобы дать Лилли выйти из-за стола, но она едва на него взглянула. Однако позднее, когда в желтой гостиной подали французское шампанское, бразильский кофе и китайский чай с конфетами и засахаренными фруктами, она ухитрилась снова оказаться за столом рядом с ним. А когда отец предложил ей поиграть на фортепьяно и спеть что-нибудь гостям, именно на Роберта бросала она из-под длинных ресниц свои обольстительные взгляды, старательно выводя слова какой-то французской любовной песенки.

Замерший у двери гостиной Финн, закрыв глаза, воображал, что она пела для него.

Потом пришла очередь Сил. Ей в виде исключения позволили не ложиться спать, хотя за обеденным столом ее не было, так как мать сочла неуместным присутствие девятилетнего ребенка среди взрослых гостей.

«Из детей достаточно и одной Лилли», – твердо сказала она.

Сил взобралась на стул перед пианино, в быстром темпе исполнила сонату Шопена для фортепиано и торопливо слезла со стула под веселые аплодисменты.

– Лилли, – прошептала она так громко, что ее услышал Роберт, – что это за мужчина, которому ты строишь глазки?

Роберт повернулся к Сил, и она ответила на его взгляд обаятельной улыбкой.

– Я думаю, что это молодой симпатичный лакей, – проговорил он.

Потом, когда лицо оскорбленной Лилли запылало краской, он рассмеялся, а она повернулась и убежала, как всегда увлекая за собой Сил.

Вслед за ними поспешил Финн, но Сил обернулась и погрозила ему пальцем.

– Нет, Финн, – прошептала она. – Не здесь. Тебе нельзя.

Он отступил. Даже маленькая Сил понимала это. Разумеется, он не мог приблизиться к Лилли. Он был мальчишкой Пэдди О'Киффи и должен был знать свое место.

18

В предвкушении своего семнадцатого дня рождения Лилли все больше времени проводила в Дублине, вместе с матерью и Сил покупая на Крэфтон-стрит шелковые чулки, атласные комнатные туфли и длинные белые лайковые перчатки – все необходимое для ее первого выхода в свет – в Дублине и в Лондоне.

Миссис Симс, известный модельер в Дублине, шила для нее парадное платье и с полдюжины других платьев – кремовых, лимонных, розовых, голубых и ярко-зеленых. Выходное платье было белого цвета с плотно прилегающим атласным корсажем и широкой юбкой, легкое, воздушное, как платье невесты.

Мать спешно отправила Лилли в Лондон, где та должна была позировать для своего портрета и участвовать в званых чаепитиях. Когда Лилли вернулась в Арднаварнху, Большой Дом был битком набит гостями и гудел, как улей. И еще были долгие верховые прогулки с Финном по лесу или берегу моря.

– Вы когда-нибудь скучали обо мне, когда были там, в большом городе? – однажды угрюмо спросил он Лилли.

По правде говоря, она не скучала по нему ни в Лондоне, ни в Дублине. Слишком уж была занята. И, кроме того, Финн был частью ее жизни в Арднаварнхе, а не в городе. Она боялась задеть своим ответом его самолюбие.

– Ну, разумеется, я иногда думала о тебе, – ответила она после затянувшегося молчания. – Но, право же, у меня там было так много дел – покупки, примерки платьев, ленчи и званые чаи… Тебе, наверное, этого не понять.

– Это точно, – с горечью отозвался Финн, – я же ни разу не был в городе. Так и завяз здесь, в Арднаварнхе.

– Иногда меня тянуло сюда, – призналась она, – когда бывало слишком уж много поздних приемов и приходилось слишком много улыбаться и поддерживать чересчур долгие разговоры. О, и эти списки, Финн, списки людей, обсуждения, кого можно пригласить, и кого нет…

– Например, меня.

Она раздраженно взглянула на Финна.

– Я ничего не могу с этим поделать. Но это не мешает нам оставаться друзьями.

– Ну, да. Когда вы вспомните о моем существовании. С этими словами Финн одним махом вскочил на свою лошадь.

– Ах, ты никогда не поймешь! – воскликнула она.

– Вы тоже, – отозвался он и пустил лошадь в галоп, оставив Лилли в растерянности смотреть вслед удалявшемуся всаднику.

День рождения Лилли пришелся на канун приема у лорда-наместника, означавшего открытие светского лондонского сезона, и ее родители дали большой торжественный бал в своем доме на Фицуильям-сквер.

Горничная матери зашнуровала на Лилли тугой корсет, поверх которого, стараясь не испортить прическу, осторожно надела кремовое платье и расправила изящный золотой шнур на богатой атласной юбке.

Лилли стояла перед высоким зеркалом, а леди Молино, глядя на нее, чуть печально улыбалась: ее сорванец-дочка Лилли неожиданно преобразилась во взрослую девушку.

Она наклонилась, чтобы поцеловать дочь.

– Сегодня у тебя прекрасный день, дорогая. Выход девушки в свет навсегда остается в ее памяти. Это начало совершенно новой жизни, когда все еще впереди, а детство ушло в прошлое. Радуйся всему этому, Лилли, а следующим большим событием будет твоя свадьба.

Сил села на кровать Лилли, любуясь сестрой. На ней было платье из шуршащей голубой тафты, под цвет ее глаз, с широким бархатным кушаком, а на ногах, в тон платью, голубые атласные туфельки.

Лорд Молино ожидал их в гостиной, рядом с ним стоял Уильям. Он с радостью уклонился бы от этого торжества, но все ждали его участия в светской жизни города не меньше, чем светского дебюта его сестры.

Лорд Молино гордо улыбнулся, увидев вошедших в гостиную дочерей. Лилли, высоко подняв голову, царственно прошла по комнате и остановилась перед отцом. Он, молча, смотрел на нее, вспоминая ее черноволосым, голубоглазым младенцем, потом взлохмаченным ползунком, затем бесстрашной всадницей на ее первом пони и, наконец, уже девочкой-подростком с мальчишескими повадками. А теперь его дорогой девочке было уже семнадцать лет, и красота ее была в полном расцвете.

Из танцевального зала доносилась музыка, и он протянул дочери руку.

– Могу я иметь удовольствие танцевать с вами этот танец, мисс Лилли? – церемонно спросил он дочь.

Подобрав свой увитый золотым шнуром трен, Лилли улыбнулась, глядя в глаза отцу.

– Я буду счастлива, сэр, – ответила она.

Он заключил дочь в свои объятия и закружил в вальсе, кругами приближаясь к гостиной.

– Я покусился на твой первый танец потому, что у меня не будет никаких шансов даже приблизиться к тебе после того, как съедутся гости, – заметил он, когда смолкла музыка. – Я должен сказать тебе, что ты прекрасна и будешь царицей этого бала.

– А ты будешь самым красивым, самым дорогим отцом празднующей свой день рождения дочери, – прошептала она, обвивая руками отца.

– Подойдите сюда, Хэлен, дети, – сделал им знак рукой лорд Молино. Потом взял с ближайшего стола голубую замшевую шкатулку и протянул ее дочери. – Настало время вручить Лилли подарок.

Лилли держала шкатулку обеими руками. Она взглянула на нее, потом подняла глаза на отца.

– Мне страшно ее открыть! – сказала она в волнении. Потом, щелкнув замком, открыла шкатулку и замерла, глядя на превосходное бриллиантовое колье.

Бриллианты вспыхнули множеством искр, когда лорд Молино надел колье на шею Лилли.

– Я выбирал его сам, – сказал он. – Мне хотелось найти самый подходящий подарок для моей дочери в день ее семнадцатилетия.

– Я чувствую себя сегодня настоящей королевой, – сказала отцу Лилли. – Сегодня действительно самый чудесный вечер в моей жизни.

– Разумеется, пока ты не вышла замуж, – проговорил ее отец. Его лицо омрачилось при мысли о возможной разлуке с дочерью, и, заметив это, леди Молино поспешно напомнила ему, что с минуты на минуту съедутся гости.

На улице, перед домом, собралась толпа желающих посмотреть на дам в атласе, мехах и бриллиантах, и кое-кто даже танцевал под доносившуюся музыку. Часом позже Большой Дом наполнился смехом и гулом голосов.

Многочисленные свечи сияли в хрустальных люстрах, рекой лилось розовое шампанское, и умудренные жизненным опытом седовласые вдовы в темных кружевных платьях, украшенные многорядными жемчужными ожерельями и бриллиантами, одобрительно кивали, глядя на Лилли, танцевавшую то с одним, то с другим из многочисленных очарованных ею молодых людей.

Многих из них Лилли знала всю свою жизнь. Разговаривая с ними, она украдкой следила за Робертом Хатауэем.

– Я не знала, что он тоже приглашен, – шепнула она Сил.

– Ты имеешь в виду вот этого, с кем ты пыталась кокетничать на прошлом вечере? – невинным голосом спросила Сил.

Лилли бросила на нее испепеляющий взгляд. На следующий танец ее неожиданнно пригласил Роберт.

– Я понимаю, что так не делается, – без улыбки проговорил он, – но это единственный способ получить танец у самой прекрасной девушки.

– Правда? – молвила она, чуть откинув назад голову и дерзко глядя ему в глаза. – Но я уверена, что у вас не может быть проблем с «самыми прекрасными девушками».

– Возможно, – согласился он, прижимая ее к себе теснее, чем кто-либо позволял себе это раньше.

Сердце Лилли сильно забилось. «Он не может этого не почувствовать», – подумала она. Даже через ткань платья она ощущала тепло его руки в белой перчатке, обвившей ее талию, ее грудь прижималась к его груди, и у нее захватило дух, когда он закружил ее сильнее под финальные звуки оркестра.