Уличные женщины были не намного старше ее, по они знали, что Поппи на них непохожа.

– Ты высшего класса! – восклицали они с материнской гордостью, толпясь, чтобы взглянуть на нее и всплескивали руками около Лючи, которого обожали. Их глаза, когда они дивились на маленький комочек нарядных перьев, были похожи на яркие бусины, такие же, как и у самого Лючи. Они неуверенно протягивали ему небольшие дары – орехи или тыквенные семечки, боясь, что он их клюнет.

– Он освещает наш дом, – говорили они восторженно, когда попугай расправлял свои маленькие пестрые крылышки, показывая алый блестящий пушок. Лючи был домашним любимцем, подобных которому у них никогда не было и на которого они могли излить свою любовь, заботу и ласку – то, что они никогда не дарили мужчинам.

Но, когда они уходили в ночь, со своей шумной трескотней и резким смехом и дом наполнялся молчанием, Поппи ощущала, как знакомая тоска одиночества опять сгущается внутри нее. Она думала в отчаянье о доме, о Нике и Розалии – и о Грэге. В ее мыслях Грэг стал героем. Он никогда не повел бы себя, как Фелипе или моряки. Грэг был человеком чести. Он предложил ей свою любовь, а она, как дурочка, отвергла ее – пока не стало слишком поздно. Она думала об Энджел и о «близнецах», но Поппи никогда не думала о рожденном ею ребенке, как о своем собственном, и никогда не пыталась вспомнить, как он выглядел, представляя себе детское личико. Девочка была дочерью Энджел и так мало имела отношения к жизни Поппи, словно не она ее родила.

Прошлое размывалось под напором реальности настоящего, и, вместо того, чтобы беспокоиться о себе, она беспокоилась о Нетте, прозябавшей на улицах на резком зимнем ветру: жалкое подобие боа дерзко обернуто вокруг шеи, изношенные ботинки пропускали воду и слякоть.

– Нетта, – говорила она встревоженное, – наверняка есть что-то, что тебе больше подходит, чем это.

– Наверняка, – отвечала Нетта с озорной усмешкой. – Миллионер, который только и ждет момента, чтобы свести меня с ума.

И она тащила Поппи в кафе выпить бренди и горячего бульона и взбодриться, а еще – чтобы убежать от холода, который выстудил их жалкую неотапливаемую комнату. Бывали ночи, когда даже Нетта не могла заставить себя выйти на улицу, и вместе с бедным замерзшим Лючи, оказавшимся так далеко от своих жарких джунглей, они с Поппи прижимались друг к другу, пытаясь согреться, и нашептывали друг другу истории из своей прошлой жизни. И никогда не говорили о будущем. Даже не упоминали о нем.

Нетта ошиблась насчет Жанны, девушки из мансарды. Она не умерла той зимой. Каким-то чудом она еще цеплялась за жизнь, надрывно кашляя кровью, но с храброй улыбкой выползая на улицу. Но к январю она слишком ослабела, чтобы взбираться по ступенькам, и уже лежала в постели, глядя молча вверх на клочок неба, который был виден через маленькое окно высоко на стене, и улыбаясь девушкам, приходившим подбодрить ее. Они приносили одеяла из своих комнат, чтобы хоть как-то согреть ее, и кастрюльки с горячим супом из кафе, надеясь возбудить в ней аппетит, и баночки патентованных лекарств, купленные на скудные гроши – ведь доктор сказал, что эти лекарства могут ей помочь; и приносили белладонну, чтобы облегчить ее боль.

По ночам Поппи часто сидела у постели Жанны, читая ей книжки, взятые из стопок Нетты, или просто болтала с ней. Жанна была слишком слаба и отвечала только шепотом из боязни приступа кашля и пугающих кровотечений, но она смотрела на Поппи с такой благодарностью и привязанностью, что Поппи не выдерживала и отворачивалась, чтобы Жанна не увидела скорбь в ее глазах.

Лючи сновал туда-сюда по своей деревянной жердочке, сделанной из старой ручки от метлы, наклоняя головку набок и поглядывая на девушек с любопытством. Он подрастал, становился больше и сильнее, а когда он расправлял крылья, распушив красивые изумрудные и алые перья, чтобы согреться в выстуженной комнате, глаза Жанны искрились от восторга – и от лихорадки.

– Поппи, – хрипло выговаривал Лючи, – Поппи cara,[5] Поппи chérie,[6] Поппи дорогая…

И вопреки себе Жанна смеялась, и это снова вызывало кашель и кровь…

Когда в комнате становилось слишком холодно, Лючи забирался к Поппи под шаль, и, ощущая прижавшееся к ней маленькое тельце птички, Поппи чувствовала себя не такой одинокой.

По-весеннему весело сиявшее в ярко-голубом небе солнце в окне в первое ясное утро апреля было последним, что Жанна видела в своей жизни, прежде чем закрыла глаза и с легчайшим из вздохов умерла.

Нетта торопливо обходила квартал, собирая деньги на похороны, и потом вместе с плачущими уличными женщинами шла за катафалком, везшим дешевый сосновый гроб, провожая Жанну в церковь Святой Девы Марии.

Даже церковь была обветшалой, думала с отчаяньем Поппи, слушая панихиду; латунные канделябры давно не чистились, и не было цветов на алтаре.

– Бедная Жанна, – проговорила она скорбно, когда гроб опускали в промерзшую землю. – Как ужасно так кончить… как ничто.

– Ей повезло, что она умерла молодой, и мы смогли похоронить ее, – сказала с горечью Нетта.—

Большинство из нас кончат в могилах для нищих. И вот тогда они будут точно ничем.

На следующий день новая девушка поселилась в мансарде – она была даже моложе Жанны, лет шестнадцати или семнадцати. И тоже хорошенькая, думала Поппи, или могла бы быть хорошенькой, если бы не красилась так сильно и не носила такую одежду. Поппи вздохнула, потому что знала, какая участь ей уготована, если она будет зарабатывать на жизнь на улице.

У Нетты был особый «друг», морской капитан, который плавал на южных рейсах и каждые два месяца возвращался в Марсель, так же нетвердо стоя на ногах после долгого пребывания на палубе, словно был уже пьян. У капитана была жена в Шербурге и пассия в каждом порту, в который они заходили по пути, но Нетта занимала в его душе особое место, и он никогда не забывал привезти ей какой-нибудь подарок. Он был крупный, дородный и веселый, с лицом, больше исхлестанным непогодой, чем обожженным солнцем, и глазами, как голубые щели, потому что постоянно прищуривался на ветру.

Как только Нетта слышала, что «Марканд» должен прийти в порт, она одевалась в свое лучшее платье и взволнованно наблюдала, как большой корабль заходил в док, дожидаясь, когда капитан сойдет на берег и она бросится в его объятья.

Поппи не видела ее до тех пор, пока через три-четыре дня «Марканд» не уходил обратно в море. Тогда Нетта возвращалась с довольной улыбкой, и на ней было новое платье или прелестное ожерелье или кольцо. Со счастливым вздохом она говорила:

– Мужчины не все скверные, ты знаешь, Поппи. А когда они хороши… о-о-ох, они могут быть такими хорошими!

И со счастливым смешком она отправлялась в лавку ростовщика заложить свой подарок, и уж тогда для всех посетителей кафе «Виктор'з» бренди текло ручьем.

Но в очередной раз, когда «Марканд» зашел в порт, все было по-другому. Вместо того, чтобы, как обычно, исчезнуть на несколько дней, Нетта прибежала домой, взволнованно смеясь.

– Поппи, угадай, что я тебе скажу! – потребовала она. – Он предложил мне выйти за него замуж! Мне, лучшей шлюхе набережных Марселя, он предложил стать его женой!

– Но… а как же его жена? – спросила пораженная Поппи.

– Умерла, два месяца назад, – ответила Нетта беззаботно. – И у него нет детей. Он сказал, что единственное, о чем он думал, когда лежал на палубе под звездным небом юга, – это я. Нетта Фоске… скоро станет мадам капитаншей Жорж Нуаре! – О-о, Поппи! – Ее пухлый рот расплылся в победной улыбке. – Ты можешь в это поверить? Я… я жена капитана! И уважаемая замужняя женщина? И он такой хороший человек, – добавила она мягко.

Она выглядела такой счастливой, Поппи поцеловала и поздравила ее. И они отправились покупать подвенечное платье для свадьбы, которая должна была состояться двумя днями позже, и глядя на ее восторженное лицо, Поппи не могла заставить себя спросить, что же теперь будет с ней и Лючи.

– Конечно, ты останешься в моей комнате, – сказала ей Нетта на небольшой вечеринке в кафе «Виктор'з» накануне свадьбы. – Вот, возьми, – она сунула несколько банкнот в руку Поппи. – Здесь немного, но хватит, чтобы заплатить за комнату за несколько месяцев вперед, а так как ты еще стираешь и убираешь комнаты, ты сможешь прожить.

В глазах ее мелькнула тень сомнения, но Поппи храбро улыбнулась. Смех и гам в кафе, казалось, утихли, отодвинулись вдаль, когда она смотрела на своего единственного верного друга.

– Я так рада за тебя, Нетта, – прошептала она. – Я знаю – ты будешь счастлива.

– Мадам Жорж Нуаре, – счастливо вздохнула Нетта. – Я выиграла игру, Поппи.

Не было мужчины-шафера, который мог бы вести ее, и она шла к церкви Святой Девы Марии одна, Поппи следовала за ней. На бракосочетании присутствовали только она, которая был подружкой невесты, и первый помощник капитана. И Поппи смотрела, как Нетта, в новом дешевом свадебном платье из голубого китайского шелка, произносила свои обеты, и не могла не вспомнить с горечью об Энджел, о ее роскошном бракосочетании. Но, казалось, Нетта и капитан не нуждались в аккордах органной кантаты Баха и тысячах роз, в блеске свечей и аромате благовоний, чтобы сделать свое счастье более полным, и их обвенчали так же торжественно, как Энджел и Фелипе.

Редко кто из женщин их профессии мог выйти замуж, и подружки Нетты столпились у входа в церковь, чтобы осыпать пригоршнями риса и розовых лепестков сияющую чету. Нетта смеялась счастливым смехом, когда она и ее капитан поспешили назад на корабль, который должен был вечером сняться с якоря и отплыть в Кейптаун.

– Я вернусь через пару месяцев, – говорила она Поппи, обнимая ее. – Не наделай каких-нибудь глупостей в мое отсутствие, слышишь меня, Поппи?

И Поппи улыбалась и махала ей рукой, когда Нетта бросилась в объятия капитана и они уплыли на шлюпке, которую команда украсила цветами.

Этой ночью, когда Поппи осталась одна в опустевшей комнате, на ее лице не было улыбки. Неизвестность будущего опять всплыла перед Поппи, одиночество опять окутало ее, мрачное и безысходное, как ночь за окном.

Лючи взволнованно бегал взад-вперед по своей деревянной жердочке.

– Поппи, – сказал он. – Поппи cara, Поппи chérie. Поппи дорогая…

– О-о, Лючи! – воскликнула Поппи, полусмеясь, полуплача. – Господи! Конечно, ведь у меня по-прежнему есть ты.

Когда через три месяца «Марканд» снова зашел в порт, Нетта приплыла на шлюпке одна, и на ней было черное платье.

– Он умер, – сказала она плача Поппи, – умер четыре недели назад. Это была жаркая ночь, и мы были в постели; я была наверху – делала то, что ему больше всего нравится, – а потом он вдруг застонал и уставился на меня. Оказалось, он умер! Его похоронили в море – как адмирала.

Слезы заливали лицо Нетты, когда Поппи держала ее за руку, не зная, как утешить.

– Я знала, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – плакала Нетта, ее всегда дерзкое лицо осунулось от долгих слез. – Проклятье этому ублюдку, почему ему вздумалось умереть на мне. Или подо мной! – добавила она со своей прежней знакомой усмешкой.

Господи, мы хотя бы были счастливы. Да, это так, – вздохнула она, утирая слезы и снимая шляпку. – Никогда никто больше не захочет жениться на мне. Вот я и опять дома, Поппи. Может, это и к лучшему. По крайней мере, ублюдок оставил мне свое имущество. Я и сама не знаю, сколько, но ведь он кочевал по морям, по волнам, нынче здесь, завтра там, и вряд ли это очень много.

Одетые в черное, Нетта и Поппи слушали седого адвоката, оглашавшего последнюю волю капитана Нуаре.

– Капитан изменил завещание после смерти своей первой жены, оставив все вам, мадам Нуаре.

– Пожалуйста, продолжайте, – сказала решительно Нетта. – Наверняка там даже меньше, чем нужно для оплаты расходов по этому завещанию.

– Напротив, мадам, – сказал адвокат, взглянув на нее. – Капитан оставил значительное наследство. Начать хотя бы с двух домов – один здесь, в Марселе, а другой – в Шербурге.

– Дом в Марселе? – задохнулась Нетта.

– Как я и сказал, а другой – в Шербурге, – продолжал он. – Плюс небольшая сумма в «Банке Мэритайм де Марсель». Она составляет более трех тысяч франков, мадам.

– Три тысячи франков! – повторила Нетта, ее глаза расширялись от изумления. – Вы говорите – у меня теперь есть три тысячи франков и два моих собственных дома?

– Именно так, мадам. Все, что от вас требуется, это подписать вот эти бумаги, и дома и деньги будут вашими. Конечно, я бы посоветовал вам оставить деньги в банке для сохранности и получения процентов.

– Процентов? – воскликнула Нетта, вскакивая на ноги. – Процентов? Мы с Поппи устроим вечеринку – такую, каких я в жизни не устраивала, – в кафе «Виктор'з»– сегодня же вечером!

Взяв ручку, она размашисто поставила свою подпись на документах.

– Могу побиться о заклад, вы думали, что я не умею писать, а? – сказала она, подмигивая адвокату с веселой усмешкой. – Вечеринка будет в кафе «Виктор'з» – говорю вам на тот случай, если вы захотите прийти, – добавила она, когда они с Поппи выходили из двери. Нетта собиралась сразу же отправиться в банк.

– Нетта, тебе следует разумно обращаться с деньгами, – закричала Поппи, спеша следом за ней. – Ты можешь их просто спустить на вечеринки и новые платья… на это потребуется не больше месяца. Капитан хотел быть уверен, что ты не пропадешь. Ты можешь продать дом в Шербурге и положить деньги в банк, и если ты будешь жить разумно, тебе этого хватит на всю жизнь.

– Но я никогда не была осторожна, Поппи, – засмеялась Нетта. – И меняться слишком поздно. Да и потом что я буду делать весь день?

Поппи взглянула на нее.

– Может быть, тебе стоит подумать о каком-нибудь маленьком деле – по своему вкусу, – предложила Поппи. – Заняться чем-нибудь, что тебе нравится.

– Ну, ну, продолжай, – усмехнулась Нетта. – Ты же знаешь, есть всего две вещи, которые меня интересуют, – это хороший мужчина и хорошо пожить. И я намерена попробовать и то, и другое – прямо сейчас.

– У меня есть идея, – проговорила задумчиво Поппи, когда они позже шли с Неттой из банка, держа пятьсот франков в руках. – У меня есть идея… И мне кажется, она тебе понравится. Но потребуются все твои деньги…

Нетта взглянула на нее подозрительно.

– Что за идея? – потребовала она ответа.

Поппи начала объяснять ей, пока они шли домой по тронутым осенью улицам к набережной, и глаза Нетты засияли от восторга.

– Господи, да ты умная девочка, – проговорила она в восхищении. – Почему я не подумала об этом раньше? С твоими мозгами и моим ноу-хау мы сколотим целое состояние!

Она пожала руку Поппи, счастливо смеясь.

– Небольшая пирушка на двоих – сегодня вечером в «Виктор'з»? В память о капитане? Ему бы это понравилось.

ГЛАВА 36

1900, Франция

Дом капитана Нуаре был удобно расположен между заливом и отелями, привлекая клиентов в «Поппи'з». Там не было необузданных, пьяных моряков, только что шумной оравой выкатившихся с корабля после долгого плаванья и готовых пойти вразнос, – тяжеловесных глыб, семи футов росту, с лицами бывших боксеров и кулаками, способными размазать любого. Мужчина не мог посетить «Поппи'з» без рекомендации, но и тогда Поппи внимательно, критически рассматривала его с головы до ног, прежде чем позволить ему попасть к ее драгоценным «девочкам».

Поппи давно уже думала о том, как облегчить жизнь Нетте и ее подругам, потому-то у нее и возникла подобная идея; а еще потому, что она не смогла бы смотреть, как Нетта начала бы с бешеной скоростью спускать свои деньги на пирушки, подарки и то, что она называла «хорошо пожить». Горькая правда состояла в том, что Нетта никогда не знала «хорошей жизни»; она никогда не думала ни о прошлом, ни о будущем и всегда жила только сегодняшним днем – другого она просто не знала. Капитан Нуаре был ее единственной возможностью спастись от прошлой жизни, а когда деньги закончились бы, ей пришлось бы опять вернуться на промозглые улицы.

Идея открыть свой собственный «дом» захватила Нетту, а для Поппи это значило, что в конце концов ее подруга не будет вынуждена мерзнуть на зимней стуже и продавать себя за гроши опасным пьяным незнакомцам на углу. Она знала, что Нетта никогда не изменится, но по крайней мере она не умрет от туберкулеза подобно Жанне и не кончит в могиле для нищих, как забытое животное. Единственное, о чем Поппи не подумала, это то, что она неизбежно станет «мадам».

Нетта отбирала девушек, безжалостно отвергая тех, кого она считала слишком старыми или хищницами.

– Это будет высококлассное заведение, – объясняла она им высокомерно. – Мне нужны девушки, достаточно умные, чтобы дать возможность мужчинам наилучшим образом провести время за свои деньги, а не просто быстро переспать. Мы собираемся завести постоянную клиентуру, и поэтому нужны девушки, такие хорошенькие и волнующие, чтобы посетители просто сгорали от нетерпения прийти к нам еще.

Поппи была все время очень занята отделкой и украшением дома. Она старалась не думать о том, что будет твориться в спальнях, которые она так заботливо обставляла. Вешая аккуратные кружевные занавески на окна, она с болью вспоминала свои девичьи мечты о настоящей любви и волшебном полете на орлиных крыльях – именно так представлялись ей тогда интимные отношения; а теперь она должна будет продавать здесь секс во всех его видах, ни об одном из которых она не имела ни малейшего понятия. Накрывая большие латунные кровати с четырьмя столбиками бархатом глубокого голубого цвета, она думала о мужчинах, которые будут лежать здесь, и надеялась, что они будут добры и нежны. Пробежав рукой по черным атласным простыням, на которых настояла Нетта, Поппи попыталась представить, что должна чувствовать девушка в объятьях незнакомца, получившего ее тело за деньги; и ставя лампы с розовыми абажурами около кроватей, она наивно надеялась, что, может, некоторые из девушек найдут здесь любовь и счастье.

Нетта задумала необъятный бар в гостиной, похожий на тот, который она видела в «Виктор'з», но Поппи убедила ее, что больше подойдет красное дерево, а не затрапезный цинк. Они заставили его зеркальные полки всевозможными винами и ликерами и дорогими сортами шампанского, по настоянию Поппи.

– Наши клиенты никогда не смогут его себе позволить, – протестовала Нетта, но Поппи просто сделала изрядную наценку и заявила, что если они не смогут себе его позволить, то они не смогут и войти в эту дверь – их просто не пустят сюда.

Стараясь сделать «дом» более элегантным и менее похожим на бордель, Поппи обила стены шелком и повесила на них гравюры и офорты, выбранные со вкусом, но при всем своем желании она не смогла бы удержать Нетту от того, чтобы та не водрузила огромную массивную картину над баром, написанную маслом и изображавшую обнаженную особу. Поппи поставила на книжные полки книги на самые разные темы, хотя Нетта и посмеивалась, что мужчины приходят сюда не читать. Поппи купила глубокие, уютные диваны и стулья, она поставила огромную вазу с охапкой свежих цветов у бара и разложила газеты и журналы на маленьких столиках. Она наняла двух девушек: одна мыла и убирала во всем доме и в спальнях после каждого клиента, а другая готовила и подавала восхитительные маленькие канапе, чтобы возбудить в них аппетит. И когда Нетта принесла целую кучу тонких неглиже для девушек, чтобы те носили их в гостиной для облегчения выбора клиентам, Поппи была шокирована. Она молча уставилась на этот ворох.

– Они могут надеть это в спальне, – сказала она твердо. – Но в гостиной они должны быть модно одетыми молодыми дамами. – И она лично выбрала каждой девушке платья, убеждая их, что в шелковых платьях, с прелестными ожерельями и серьгами, с красивыми прическами они будут выглядеть так же привлекательно для клиентов, как, по их понятиям, полуобнаженными в пеньюарах.

– Так они почувствуют себя хорошенькими девушками, а не шлюхами, – сказала она Нетте. – И это скажется на отношении к ним мужчин.

В вечер открытия они, нервничая, ожидали своих первых посетителей. Нетта заняла место за стойкой бара, а девушки, непривычно элегантные в своих туалетах, потягивали шампанское, стараясь казаться беззаботными и равнодушными. Надев строгое серое бархатное платье с высоким воротом и свирепо стянув волосы сзади, убрав их со своего молодого, ненакрашенного лица, Поппи с волнением ожидала в холле, думая о том, что же она будет говорить «посетителям» и ужасно боясь покраснеть.

Когда наконец приехал первый джентльмен, он в удивлении уставился на юную элегантную мадам, потом поспешно снял шляпу и поклонился. Вслед за ним появился второй, потом еще один, затем еще два… Вскоре Поппи обнаружила, что она слишком занята, чтобы нервничать и беспокоиться о том, что творится наверху. Нетта взяла на себя бар и «знакомства» в гостиной, а Поппи приветствовала клиентов приятной улыбкой в холле, спрашивая, как они поживают, и обсуждая погоду, когда получала плату – вперед.

Слух о «Поппи'з» и о странном там сочетании наивности и ноу-хау распространился мгновенно; об изящной гостиной с кружевными занавесками и чудесном баре; о красивых умных девушках, которые выглядели так, словно посещали фешенебельную школу; и очень необычной «молодой леди» в холле. Меньше чем за шесть месяцев «Поппи'з» стал самым известным секретом в Марселе. Он был чем-то вроде нового клуба для избранных, к числу клиентов которого хотел принадлежать каждый мужчина, но только те, кого одобрила Поппи, имели право на вход.

По мере того, как «Поппи'з» получил признание, рос интерес и к самой прелестной Поппи. Но никто не знал о ней ничего определенно. В том, что она молода, не было сомненья, но никто не знал, насколько; конечно, она была иностранкой – некоторые говорили, из Америки, – но при ее безупречном французском произношении это нельзя было сказать наверняка. Безусловно, она была образованна и хорошо воспитана – в сущности, «леди» – но никто не знал подробностей ее личной жизни. И, со своими блестящими рыжими волосами и уверенным взглядом голубых глаз, нежной, как сметана, кожей и длинными ногами, Поппи сама была соблазном. Ее недоступность в доме, полном доступных женщин, только увеличивала ее желанность, но она достаточно жестко и прямо дала понять, что любой мужчина, который осмелится обратиться к ней с подобным предложением, больше никогда не получит приглашения в «Поппи'з».

Но все же сочетание странного статуса мадам и очаровательности молодой леди побуждало не одного мужчину попытать удачи.

– Неужели у тебя никогда не возникало соблазна? – с любопытством спрашивала ее Нетта. – Или же ты собираешься остаться целомудренной всю жизнь?

– Может, и так, – ответила Поппи уклончиво, но ее губы сложились в тонкую полоску.

У Нетты была своя собственная комната на третьем этаже с огромной кроватью с четырьмя столбиками и голубыми атласными занавесками. Комната Поппи была на нижнем этаже, и в ней стояла простая деревянная кровать, накрытая покрывалом из голубино-серого бархата, туалетный столик и уютное кресло. Тяжелые занавеси были из того же серого бархата, который стал ее своеобразной торговой маркой. Ей также удалось откопать прелестный старый исфаганский ковер в розовых и бледно-голубых тонах в магазине подержанных товаров в Марселе. На лампах были розовые абажуры с каскадами свисающих бусин, и даже у Лючи была новая жердочка – не из золота, но из красивого дуба. Когда Поппи работала, попугай сидел на своей жердочке, принимая полагавшиеся ему знаки восхищения и внимания, но, казалось, он всегда следил за ней взволнованным взглядом, и когда Поппи выходила из комнаты, он тянулся за ней, патетически крича ей вслед:

– Поппи cara, Поппи chérie, Поппи дорогая…

В конце года Нетта и Поппи оценивали свои успехи. Поппи правила «домом» железной рукой в замшевой перчатке, и дело было доходным. Им удалось хорошо жить – лучше, чем Нетта могла ожидать; ей больше не приходилось беспокоиться, откуда появится ее следующий завтрак или обед, и девушкам – тоже.

– Так что же не так? – спрашивала Нетта, глядя на унылое лицо Поппи. – Чего тебе не хватает? Ты что, еще думаешь о том подонке – из твоего прошлого? Или это опять Грэг?

Поппи смотрела в бокал с шампанским и ничего не отвечала.

– Пора тебе уже забыть их всех, – сказала Нетта резко. – Это твоя жизнь, Поппи. Это – реальность. Ты должна стараться радоваться ей больше.

И с сердитым вздохом она отправлялась за стойку бара.

Поппи выпила глоток шампанского, отгоняя тяжелые воспоминания и сетования о будущем. В конце концов, теперь у нее было будущее – своего рода будущее. Но пока Поппи не была удовлетворена. Она помогла им заработать на жизнь, но она никогда таким образом не заработает им состояния. И если в ее жизни больше не будет любви, то единственной альтернативой было стать богатой. Она коснулась пальцем «жемчугов шлюхи» на своей шее, которые носила теперь открыто, а не прятала под блузкой. Она приняла решение: если она обречена быть мадам, то она будет самой богатой мадам во Франции.

ГЛАВА 37