спальню. С подушки свалился розовый слон, почивавший на ней ранее, а с великанши свалились очки. Пытаясь понять, что она пытается мне сказать, я пригляделся к ней и нашел ее вовсе недурной девушкой. Без очков у нее оказались большие глаза; рот, может быть потому что она перестала им управлять, выглядел крупным и сочным; из створок пальто, прорвавшись через блузку, выскользнула большая, белая с розоватым соском грудь. "Мазэр! Ох, мазэр!" - простонала она и протянула руку в моем направлении.

Я вспомнил безумную строчку Лимонова "Я Великая мать любви", и она показалась мне менее безумной. Я сел на кровать и склонился над телом. "Я здесь, май дир... Я с тобой моя герл!" Одну руку я положил на белую грудь, другой, удалив волосы со щеки, я провел по ее губам. Все еще принимая меня за мать, оставшуюся в нефтяном штате, она поймала мои пальцы губами и стиснула их. Боясь что она меня укусит, если откроет глаза, я был готов выдернуть их в любой момент, но обхватив два пальца губами поудобнее, она стала сосать их как дети сосут соску или материнскую грудь. Может быть в марихуанном сне ей привиделось, что мать дала ей грудь?

Сюзен поняла, что я не мама только после получаса езды на ней. Очнувшись, и поняв, что с ней происходит, что мужчина лежит меж ее неприлично раскинутых ног и энергично пытается разбудить к жизни ее уснувший (от лесбийских утех или воздержания) орган чувствования своим членом, она попыталась сбросить меня. "What are you doing, Marco!?"* - закричала она. "What are you doing?"

* - Что ты делаешь, Марко?

"Молчи, - сказал я. - Я хорошо тебе "дуинг". Помнишь вашу американскую поговорку: "Если не можешь избежать насилия, расслабься и получи удовольствие". На то, что я не Марко, я не стал ей указывать, поймет сама. Да и какая в сущности разница?

Рациональная, почти профессор, она преодолела страх или отвращение к мужчине и втянулась в то, чем мы занимались. Может быть и лесбиянка, но она оказалась на высоте, никакой скидки ей давать не пришлось. В некоторой ее неуклюжести был определенный шарм. У больших женщин хороши ноги и зады. И вот я с большим удовольствием лежал меж высоких ног великанши. Эрудит, я вспомнил соответствующие строчки Бодлера. Я решил доказать ей, что никакое лесбийское удовольствие не может сравниться с сексом с мужчиной. Я не считаю себя сверхсамцом, и у меня случаются срывы, есть моменты в моей жизни, которые мне стыдно вспоминать, но в ту ночь я был в хорошей форме. В лучшей, кстати сказать, чем с Сержантом.

К утру я замучил ее, заездил, у нее заметно обострились скулы. В порыве благодарности и откровения она призналась мне, что ее де

душка был поляком, и что она не спала с мужчиной семь лет! Уже одевшись, я из хулиганства поставив ее в дог-позицию выебал ее толстой красной свечой, оказавшейся на неиспользуемом ею пыльном камине, и она получила к моему недоумению, быстрый, и могучий оргазм, взвыв как прижженная сигаретой обезьяна. Размякшую и мокрую, как после бани я оставил ее отсыпаться, а сам, суперменом пошел меж заборов отстраивавшегося Ле Халля, размышляя о том, что секс есть не только биологическая операция, но и единственный доступ к нормальной жизни. Что сексуальные отношения дают право на прикосновения, на переплетение телами. В то время как в безлюбовные периоды человек бродит на дистанции, как холодное небесное тело...

Вечером позвонила Изабель. "Эдвард? - И она замолчала. Во время этой паузы я уже понял, чего она хочет. - Я рядом с тобой, у Бобу-ра. Покупала рождественские подарки. Я могу к тебе зайти? Ты не занят?"

"Разумеется, - сказал я. - Я буду рад. Только у меня ничего нет выпить. Есть марихуана". "Я куплю вина", - сказала она.

Я открыл ей, и мы обнялись. У нее был, как я уже отметил, крупноватый нос. Поцелуй ее заставлял догадываться, что она занимается этими делами серьезно, глубоко и профессионально. И что другие ее actions* в этой жизни второстепенны. Она захлопнула дверь ногою и мы, пятясь, свалились на матрац.

* действия.

Далее я хотел бы накатать на полсотни страниц лекцию о сравнительных качестве женских задов и ляжек, но грубый писатель-профессионал во мне затаптывает нежного любовника, потому ограничусь указанием на то, что у латиноамериканки было обыкновенное, чуть рахитичное тело женщины из слаборазвитой страны. Зад грушей, худые ноги, уставшие, опустившиеся крупные груди с несвежими сосками (их усосала рыжая!). Но как неподвижное бревно спрятавшейся в ил электрической рыбы аккумулирует в себя энергию электрическую, Изабель аккумулировала дичайшее количество энергии сексуальной. На Изабель следовало не смотреть, но трогать ее. Любовь она делала грустно, сумрачно, депрессивно, как может быть ее католические прабабушки оплакивали Христа или погибших в очередной резне маленьких своих мужчин) с красными дырами в белых рубахах, босиком лежащих в зале маленькой церкви. В моменты оргазмов Изабель плакала.

Он позвонил ночью. Марко, ее муж. Закутавшись в хозяйкино ватное одеяло, мы поедали оставшийся еще с нашествия Сержанта паштет Он сказал: "Добрый вечер, Эдвард. Как вы там, все хорошо?"

"Да, - сказал я. - Все прекрасно". Мне было не совсем понятно, что он имеет в виду. Мой секс с его женой? Подобные вещи меня не удивляли уже много лет, однако то, что мужья не только не возражают, чтобы их жены делали любовь с другими мужчинами, но и хотят беседовать с этими мужчинами, меня удивило. "Ты хочешь говорить с Изабель, Марко?" - предложил я. "Да, если можно", - сказал он ласково.

Она улыбнулась и высвободила из-под одеяла голую руку: "Да, маленький..." - Жестом она указала мне на наушник, дескать возьми, послушай. Я взял, хотя мне почему-то было стыдно. Остатки самурайского воспитания в офицерской семье? Я делал любовь с большим количеством чужих жен до этого.

"Тебе там хорошо, маленькая? - спросил он. - "Эдвард с тобой хорошо обходится?" "Очень". - Она грустно улыбнулась мне.

"Я счастлив, - сказал он, действительно счастливым голосом. - Может быть вы хотите приехать? Я купил шампанского".

"Хочешь, поедем к нам? - сказала она, оторвавшись от трубки. - У нас осталась масса еды. У Марко в гостях девочка из "Либэ"..."

Я вдруг понял, что мы не полностью морально разложились, но сохранили почти буржуазное, чистое приличие в словесном общении. Она не сказала мне "Эй, Эдди, поехали к нам, устроим оргию, ты выебешь девочку из "Либэ", ее только что ебал Марко, и будем ебаться все вместе", - но сформулировала все красиво.

"ОК, поедем!" - согласился я, подумав, что когда же я научусь жить размеренно и нормально. После трех месяцев монашества и мальдороровского презрения к миру, вот я опять по горло в грехах и похоти мира. Я улыбнулся своей библейской формулировке - "грехам и похоти".

"Эммануэль легла?" - осведомилась жена у мужа. Телефонная трубка проурчала утвердительно. "Эдвард, Марко хочет тебя о чем-то попросить!"

"Да, Марко!" - Умелый фальшивомонетчик, я тотчас перенял тональность их бесед. Сумрачную мокрую ласковость.

"Захвати пожалуйста немного твоей травы, если еще осталась? - попросил он. - Очень хорошая была трава". "Непременно, дорогой". "Я вас обоих целую, - сказал он. - До встречи..."

Девочка из "Либэ" оказалась похожей на актрису Кароль Букэт, и так как я люблю эту актрису, тотчас завоевала мое расположение. Не

знаю, чем они занимались с Марко до нашего прихода, но будучи младше всех нас, девочка рано устала и захотела уйти. Марко напугал ее невозможностью вызвать такси, сказал, что ни он ни я не в силах ее проводить, потому что перекурили травы, придумал дюжину ужасов, и она осталась. Постелив ей на диване в салоне, оставив меня в раскладном кресле. Марко выключил свет и вышел в спальню к супруге. Сделалось тихо. Я был уверен, что это временная тишина, слишком уж бодрым и веселым выглядел Марко, уходя.

Я разделся, и не ложась в кресло, лег к "Кароль". Она была в тишорт и юбке. Сунув руку под тишорт, я погладил груди. Большие и прохладные. "Ох, но...! - вздохнула она неэнергично.- Я устала!" Вне сомнения, она не лгала, оставалось узнать настолько ли она устала, что откажется от любви. Я занялся сдвиганием юбки, а она приподнялась в постели вздыхая и зевая, и в этот момент появился голый и очень белый в темноте Марко с полустоящим членом.

"Вам удобно, ребята? - прошептал он. Подойдя к "Кароль" с другой стороны, Марко поправил подушку под ее локтем. И взялся за юбку с другой стороны. "Я устала, boys..." - сказала она тихо.

"Да-да... - Марко оставил юбку и приподнял тишорт. - О, какое великолепие!" - воскликнул он и потрогал обе груди. Наклонился над ними и захватил сосок в рот.

"Марко!" - грустный голос Изабель прибыл из спальни. ".Пойди, Эдвард! сказал Марко, просовывая руку под юбку "Кароль". - Изабэль ждет тебя..." "Чего она хочет? - глупо спросил я.

"О, она тебе скажет, чего она хочет..." - Я увидел как вырастает на моих глазах (как дерево из семечка в научно-популярных телефильмах) член Марко, отклонившись в сторону Кароль, как подсолнечник к солнцу.

В спальне Изабель лежала на спине, отбросив простыни, прикрыв глаза рукой. В их дешевом HLM* для бедных было так тепло, что время от времени они открывали окна. Груди, выкормившие рыжую девочку, свалились в стороны. Отверстие удовольствий было прикрыто клоком черных волос. Я лег на нее. Из салона доносились шепоты Марко и "Кароль", потом шепоты перешли в равномерный скрип дивана.

* HLM - специальные дома для малоимущих.

Марко явился в спальню вместе с первым серым светом утра в щели затворенного окна. Я дремал, прижавшись к мягкому заду Изабель. "Какие вы красивые, ребята! - воскликнул Марко. - Вы выглядите потрясающе!" - Изабель пошевелилась. "И ты красивый, Марко..." - сказал я, открыв один глаз. "Я не люблю цвет моей кожи, 

серьезно заметил он, "альбиносная какая-то... Маленькая, - он наклонился к Изабель, - тебе было хорошо?" "Да, очень хорошо... - прошептала она. - А тебе?" "Не очень. Девочка оказалась слабенькой. Уснула с моим членом в ней... - Марко положил руку жене на живот, погладил его, съехал ниже, и взъерошил, раздвинув, шерсть на отверстии. - О красная! - с уважением произнес он. Во всех его восклицаниях и разглядываниях была определенная невинная искренность. - Эдвард, маленькая, покажите мне, как вы это делаете?!" "Уймись, - сказала она тихо. - Ложись спать..." "Ну пожалуйста, маленькая..."

Она потерлась коленом о простынь и зад ее под моим животом вздрогнул. Следуя сигналу, вздрогнул и мой член. "Эдвард!, - воскликнул он, заметив, ты хочешь ее... Вы друг друга хотите!" Со вздохом, надвинув на лицо подушку, лаитноамериканочка съехала на спину. Раздвинула ноги. Я, приняв ее движение за приглашение, закинул на нее ногу.

"Нет, не так... - прошептал он. - Мне не будет видно. Маленькая, прими другую позу, пожалуйста, стань как собачка..." "Марко!"

Но он уже переворачивал ее, ставил на колени. Она сгребла одеяло и сунула в него голову, Отставила зад. "Можно? - сказал он и коснулся моего члена. - Я хочу сам ввести тебя в нее..." Ведомый рукою мужа, член мой, раздвинув латиноамериканские сизо-черные волосы, вошел в отверстие, которое согласно строгим стандартам прошлых времен должно принадлежать исключительно ему. Добрый, он делился со мной.

Она плакала, дрожа приближалась к оргазму (Марко только что прервал меня, чтобы, кончив в жену, до этого он мастурбировал глядя на нас у края постели, уступить мне место), когда за моей спиной, от двери, капризный голосок прохныкал: "Что вы тут делаете без меня?!"

"Возвращайся немедленно в свою спальню!" - закричал отец. Сняв руку с живота жены, сквозь который прощупывал мой член, вскочил с колен.

"Я хочу быть с вами!" - истерично заверещала Эммануэль. "Дура! Тебе рано! Есть вещи, которые могут делать только взрослые..."

"А-ааааааа!" - Зарычала, подняв высоко зад, мама Изабэль, и разрыдалась, резко опустив зад к матрацу.

Все стихло. Хлопнула входная дверь. Это не выдержав наших страстей, сбежала от нас "Кароль".

Новый год я праздновал в окружении семьи. У меня в студии, по причине наличия камина. За праздничным столом. Рыжеволосая дочка принесла мне подарки. В камине пылал огонь. Марко, в черном свитере, склонив голову так, что чуб спал ему на глаза, сидя на стуле, неумело наигрывал на гитаре. От электрической плиты, где Изабель готовила пирог, доносились запахи корицы и киннамона...

К лету чудно сложившаяся семья, увы, развалилась. Причинами послужили зависть, высокомерие, эгоизм, и мой собственный и других членов семьи, включая нашего ребенка. То есть, как видите вовсе не секс, сплотивший нас. Однако некоторое время жизнь наша была великолепна.

ПАДЕНИЕ МИШЕЛЯ БЕРТЬЕ

В войну он был начальником отдела разведки при Де Голле, в начале пятидесятых вышел в отставку, и так как всегда имел наклонности к литературе, то решил развить именно эту сторону своей натуры. И вот уже около сорока лет "шэр колонэль" существует в качестве писателя, критика и журналиста.

Я шел к нему в буржуазный дом в седьмом аррондисманте, дабы лично преподнести ему новую книгу. Раз в год он приглашал меня и уделял мне час-полтора из запасов своего, уменьшающегося куда быстрее чем мое, времени. И граммов сто из запасов своего лучшего виски. В самые первые годы моей жизни в Париже мы встречались чаще. Очевидно я был ему более интересен, или же он еще не ценил свое время на вес золота, ныне же я шел на традиционную ежегодную, или точнее сказать, ежекнижную встречу.

Я вынул листок записной книжки (я имею привычку брать с собой лишь нужный мне лист, не таская всей книжки) и следуя ему, набрал код. На щитке загорелась зеленая точка, и я с трудом отведя массивную дверь всем своим весом, вошел внутрь. Собственно, подумал я, он мог бы со мною и не встречаться. Даже я видел уже в мире достаточно персонажей, и повторение многих из них начинает меня раздражать. Но кажется я ему всегда нравился. Вначале заинтересовал его моей первой книгой, затем второй, и так как он очевидно находил во мне все еще неизвестные ему черты...

В холле его дома было тепло и чисто и хорошо пахло парфюмом, может быть это были специальные духи для холла, как существует, например, туалетная вода для автомобилей и туалетов классных отелей? Или же это запах жидкости для чистки ковровой дорожки, ею устлана лестница? Я вошел в лифт и осмотрел себя в зеркале. Пригладил волосы рукой. Прикрыл дверь и нажал на кнопку шестого этажа. Его книги (я прочел одну, и перелистал еще одну) оставили меня равнодушными. Я понял что он, несмотря на войну, никогда по-настоящему не разозлился. Он был ОК, писатель, но таких писателей в наше время много. Он принадлежал к племени здравомыслящих добрых дядь, их сочинения повествуют о торжестве вялого добра над таким же вялым и неэнергичным злом. Мне было непонятно, как он смог сохраниться таким хорошим в грязи войны. Я, даже в грязи мирного времени, пересекши три страны, сделался твердо и уверенно нехорошим, война бы, я думаю, сделала бы меня монстром. Его сочинения в точности соответствовали его внешнему облику дядюшки-профессора. Седовласый, пухленький, розовый лик с несколькими подбородками, одетый в хорошие шерстяные костюмы, всегда с отлично подобранным галсту

27

ком, склонный к добропорядочному консерватизму в одежде, Мишель Бертье предстал мне из автобиографической книги о своем детстве добропорядочным семилетним мальчиком. Другом еврейских польских мальчиков того времени. В коротких штанишках, однако уже тогда не расист, он защищал слабых, возвышал свой детский голосок, протестуя против насмешек и издевательств над плохо говорящим по-французски сыном польского беженца.

На лестничной площадке шестого я привычно свернул налево. Подняв руку к звонку, я подумал, а почему я общаюсь с ним ежегодно, в чем причина? Я надеюсь, что он опять напишет хвалебную статью о моей книге? Перевалив за 65 лет Мишель Бертье, как это принято во Франции, автоматически сделался известным писателем. Французский писатель получает блага и известность за выслугу лет, подобно моему папе в Советской Армии (там проблема решена бесстыдно: чем больше лет прослужил офицер, тем большее жалованье он получает)... Статья известного Мишеля Бертье о моей книге мне не помешает. Однако я уже перешел из разряда дебютантов в профессионалы и мне не приходится ждать каждую статью с замиранием сердца, я уверен в себе и желающие написать о моей книге всегда находятся. Зачем же я иду к нему? А, вот, я понял... У меня вспышка интереса к нему. Лишь год назад я узнал, что Мишель Бертье был офицером разведки. Это обстоятельство его биографии возвысило его в моих глазах необыкновенно За пухлым улыбчивым мсье-писателем я видел теперь всегда спектр молодого человека в униформе, и ради этого молодого офицера я простил Бертье его упитанные миддл-классовые книги.

Я позвонил. Возник, и стал, усиливаясь, приближаться шум шагов. Не мужских, но женских. Жена Бертье, норвежка, сухая, высокая женщина, шла открывать дверь. Многочисленные замки защелкали, отворяясь. "Бонжур, мадам!"

"Бонжур, мсье Лимонов, коман сова, проходите! Мишеля еще нет, но он скоро будет."

Завешенная картинами и картинками прихожая. Особый запах музея, приятный, запах давно высохших красок, старых рам и благородного скрипучего, но ухоженного паркета. Я позавидовал запаху. Я тоже чистое животное, но когда пещера небольшая, и в ней обитают двое, и вторая половина (красивая и своенравная) много курит, то запах есть. И запах еды присутствует, и сырости, и... Я имею то, что я имею... Если книгам его и жене норвежке я не завидовал, то запах: квартиры Бертье нравился мне больше, чем запах моей.

Церемония снимания бушлата, затем передвижения по коридору (несколько белых дверей прикрыты) в гостиную. В гостиной еще

картины, но уже основные богатства: несколько хороших сюрреалистов, пара латиноамериканских известных художников (их я ценю меньше) и даже одна большая работа человека, которого я знал в свое время в Москве, не бесталанная, но все же находящаяся скорее в пределах этнографии, чем искусства. Ни один стул не сдвинут со времени моего прошлого визита. Сейчас она мне покажет, куда мне сесть и предложит выпить. Покажет на диван, на ближнюю секцию его, а выпить я возьму "Шивас-Ригал". Точно, именно на ближнюю секцию дивана указала ее подсохшая рука в благородных кольцах. Садитесь.

Из хулиганства я сел не на диван, но в "его" кресло. Она с удивлением взглянула на меня, но прошла к бару. Отворила створку. "Шивас-Ригал"?

Интересно, каким методом она пользуется для запоминания... Записывает? Я уверен, что семья Бертье общается еще с, по меньшей мере, несколькими сотнями индивидуумов. Дух противоречия шепнул над ухом: попробуй взять водку! "Водка стрэйт, если можно..."

Она чуть вздрогнула спиной, но налила мне водки. Я терпеть не могу водку, и отхлебнув полглотка я мысленно выругал свой собственный дух противоречия, неуместно разыгравшийся сегодня.

"Как вы переживаете холода? - спросила она, усаживаясь в другое кресло и закуривая. - Насколько я помню, вы живете в мансарде в третьем? Надеюсь у вас не очень холодно?"

Вот такими трюками, - подумал я, - Бонапарт завоевывал сердца солдат. Шивас-Ригал, место жительства. "Я удивляюсь вашей замечательной памяти, мадам. Я бываю у вас раз в год".

"О, ничего удивительного, - заулыбалась она. - Я запомнила мансарду под крышей, потому что Мишель, однажды, проводив вас, сказал: Вот приехал молодой человек в Париж, живет в мансарде под крышей. А мне, Ингрид, никогда не привелось приехать в Париж, потому что я в нем родился. Должно быть великолепно приехать в Париж молодым, поселиться под крышей... - У Мишеля было очень грустное лицо".

"У меня холодно, - сказал я. - Четыре окна на улицу, плюс два выходят во внутренний вертикальный двор. Постоянная циркуляция воздуха. Как не топи, все выветривается. Однако я не жалуюсь. Для меня важнее свет, а света на моем чердаке сколько угодно". "У вас опять что-нибудь выходит?"

"Да. - Пошуршав, я извлек из конверта книгу. - Вот, я подписал вам и мсье". "Мишель будет очень рад". "Выходит в январе", - пробормотал я. Из глубины квартиры вдруг замяукала сирена.

29

"Опять! - Она встала. - Что-то не в порядке с alarme*. Уже который раз сегодня. Извините". - Она вышла, прикрыв очень чистую и белую дверь. Я давно уже знал что чистые и белые двери переживают владельцев так же, как и грязные, а сменив сотни крыш над головой, убедился в том, что "стройте свой дом у подножья Везувия", - самая разумная заповедь, однако у них можно было сидеть в пиджаке и рубашке, без четырех свитеров, и я бы выбрал их квартиру, если бы мне предложили выбрать. Разумеется за ту же цену. Романтизм мансарды был мне ни к чему, в моей жизни романтизма было уже много, сплошной романтизм, я бы пожил для разнообразия в теплой квартире. * Сигнализационная система.

Мяуканье прекратилось.

"Без аларма, увы, не обойтись, - сказала она входя и усаживаясь в кресло. - В доме коллекция картин. К нам уже пытались забраться несколько лет тому назад. Но с алармом приходится все время помнить о нем, - она вздохнула. - У нас очень сложной системы аларм, с разными программами..."

"Ко мне влезли в октябре, - сказал я. - С крыши, разбили стекло в окне. Среди бела дня. Правда ничего ценного не нашли, взяли только золотые запонки. Однако противно. Чувствуешь себя жертвой". Я не поведал ей пикантных деталей ограбления. Например то, что чемодан, содержащий коллекцию наручников, цепей и искусственных членов из розовой резины был раскрыт вором или ворами и все эти прелести валялись в центре комнаты. Вор или воры не прихватили ни единого "Эс энд Эм" предмета. Очевидно, у них были нормальные сексвкусы.

"Кошмар! - воскликнула мадам Бертье. - Полиция не обеспечивает секъюрити граждан."

"Секъюрити это миф, - сказал я. - Обеспечить безопасность квартир никакая полиция не в силах. Тотальная секъюрити вообще невозможна..."

"Ну разумеется, - воскликнула норвежская женщина и уселась поудобнее. Лицо ее сделалось оживленным. Очевидно вопрос секъюрити ее живо интересовал. - Но мы не говорим о тотальной секъюрити, речь идет хотя бы о том, чтобы убрать преступников с улиц и от дверей наших квартир".

"Лучше ничего не иметь, дабы ничего не терять, - изрек я мудро. И тотчас сообразил, что говорить подобные вещи в наполненной ценностями квартире глупо. - Что касается личной безопасности, то даже президентов убивают. Простому же человеку уберечься от настоящего врага невозможно. Всякий может убрать всякого. Представьте себе, вы

30

возвращаетесь вечером и у ворот вашего дома сталкиваетесь с человеком... Он преспокойно вынимает револьвер и без эмоций и лишних телодвижений стреляет в вас. Садится в машину и уезжает. Первый полицейский, исключая счастливый случай, появится не раньше, чем через десять минут. За это время автомобиль пересечет треть Парижа..."

"Ну, это вы насмотрелись "поляр"*, мсье Лимонов, - сказала она, слабо улыбнувшись, как бы веря и не время мне. - Не преувеличивайте". * Т.е. полицейских фильмов.

"Я не хожу в синема и по ТиВи смотрю только новости, мадам. Я лишь хочу сказать, что от решительного врага в современном супергороде уберечься невозможно. Наше счастье еще, что современная цивилизация разжижала волю всех, преступников тоже, и как следствие этого - враг, обыкновенно крикливый хрипун, коего хватает лишь на скандал, ругательства, или вдруг, в крайнем случае, на короткую вспышку драки. Дальше дело обыкновенно не идет. Но не дай бог ни вам ни мне приобрести ВРАГА. В Соединенных Штатах у меня были знакомые, похвалявшиеся, что способны убрать мешающего мне типа за пять тысяч долларов.

"Сказки, распространяемые преступным миром для устрашения граждан..."

"Вовсе не сказки, - обиделся я. - Моего друга Юру Брохина убили выстрелом в затылок в его апартменте в Нью-Йорке в 1982 году. - И я позволил себе уколоть ее. - Вы, люди миддл-класса, изолированы от криминального мира, тесно соседствующего, кстати сказать, с миром простых людей, вашими деньгами и предрассудками. Живете вы в гетто для обеспеченных граждан, общаетесь исключительно с себе подобными. Потому мир кажется вам чистым и светлым. Подобный дорогим магазинам или залам музеев. Но пройдитесь, скажем, по Пигалю и вы можете заметить край какой-то другой жизни, сотни и тысячи людей работающих в бизнесе продажи секса. Вы увидите, разумеется, лишь легальную его часть. Но даже она впечатляет. В кафе сидят азиаты, югославы и арабы в тесных пиджачках и с тяжелыми глазами. Часами ничего не делают и беседуют... Вы когда-нибудь задумывались, о чем? Что они фабрикуют?**"

** Т.е. замышляют.

"Признаюсь, я была на Пигале всего два раза в жизни и оба в voiture***. Я успела увидеть множество бедно одетых мужчин. Все они как бы чего-то ждали и вглядывались в перспективу бульвара." *** В автомобиле.

31

"Около года, мадам, у меня была любовная связь с женой бандита. Да-да, настоящего бандита. За время этого странного романа я успел узнать насколько криминализирован Париж... Вы даже себе не представляете..."

В коридоре зазвенел телефон. Она извинилась и вышла. Произнесла там несколько невнятных фраз и возвратилась в комнату.

"Это Мишель. Он извиняется. Он все еще в ателье. Он ждал, когда схлынет трафик. - Она уселась в кресло.

Я знал, что рабочее ателье Мишеля Бертье находится в десяти минутах ходьбы от квартиры. Он сам сообщил мне когда-то, что с удовольствием совершает aller-retour в ателье и обратно пешком. Так что какой трафик, почему нужно брать автомобиль? Чтоб полчаса добираться в нем до квартиры?

Она очевидно поняла по моему лицу, что я нуждаюсь в объяснении. К тому же я ждал обыкновенно по-английски точного ее мужа уже 25 минут. "С тех пор как Мишеля ограбили он предпочитает пользоваться автомобилем." "Ограбили?"

Судя по ее глазам, она жалела, что проговорилась. Возможно он не велел ей никому говорить. "Да. Черный парень встретил его у выхода из метро, последовал за ним, вынул нож и потребовал бумажник... Мишель, вы же знаете, он бывший военный, экс-офицер разведки Де Голля, и вдруг какой-то сопляк угрожает ему ножом, Мишель рассердился и отказался отдать бумажник... Черный ударил его по лицу... Разбил ему очки, нос... при падении Мишель ударился головой и бедром. Потерял сознание..." "Да, - пробормотал я. - Да..."

"Физический ущерб - меньшее из зол, - сказала она грустно. - Он полежал в постели несколько дней и оправился. Морально же, он кажется до сих пор не отошел от этого fait divers*... Вы понимаете... как вам сказать, морально, с ним произошла трагедия. То есть собственная беззащитность его потрясла. И для бывшего офицера, прошедшего через войну это должно быть особенно обидно. Куда обиднее, скажем, чем для профессора литературы... Хотите еще водки?" * Так называется отдел происшествий во французских газетах.

Я взял Шивас-ригал. Она, может быть не сознавая, что делает, налила себе то же самое. Села. "И еще, если бы хотя бы он не был черным... Вы знаете, Мишель только что вместе с несколькими коллегами выступил в печати против апартеида, они начали компанию, и Мишель, как бы душа всей этой компании в прессе. Ясно, что нельзя

переносить преступность одного индивидуума на всю расу, но ему было бы легче, если бы грабитель оказался белым..."

"Много было денег в бумажнике?" - спросил я, сознавая, что вопрос глупый. Но иногда следует задать глупый вопрос дабы избавить умного человека от проблемы. Я захотел дать ей возможность прекратить исповедь.

"Восемьсот франков, кредитные карты... Но денег не жаль и о краже карт я тотчас заявила, так что грабитель не сумеет ими воспользоваться. Но меня заботит Мишель... вы знаете, в нем как бы что-то сломалось. Он стал очень молчаливым... иной раз я застаю его сидящим, глядя в одну точку, как бы отключившимся от реальности. Лучше бы это случилось со мной... На меня бы это не произвело такого впечатления. Я пережила бы подобную историю куда легче. Я ведь крепкая женщина севера..." - она грустно улыбнулась.

Вновь зазвонил телефон и мадам Бертье, вздохнув, вышла. Прикрыла за собой дверь. Я оглядел гостиную. Желтый приятный теплый свет. Несколько ковров. Вдалеке, в квадрате коридора видна окниженная сплошь стена библиотеки. Уютное гнездо, храм литературы и искусства. Лишь в окна, приглядевшись, можно увидеть темный, волнующийся, рычащий, свистящий и завывающий Париж, внешний мир... После войны полковник погрузился на сорок лет в спячку, в теплый, интеллигентский, сходный с детским сон. Он всерьез поверил, что мир светел, организован и безопасен... Но пришел большой черный парень со стройными ногами в джинсах, в кожаной куртке с прорванной подкладкой (почему эта деталь пришла мне в голову?) подкараулил пухлого седовласого буржуа, отличную мишень, у метро, и ударом в лицо разбудил Мишеля Бертье. Очнувшись на ночной улице, отирая кровь с лица, полковник, слабые ноги подгибались, встал, держась за ствол дерева. И побрел домой. Старость, конец жизни, унижение быть сбитым с ног, лишенным очков, беспомощным... Я ли это, в свое время посылавший парашютистов в тыл врага, на задания, заведовавший судьбами людей, я ли это бреду, сощурив глаза, с трудом узнавая улицы?.. - подумал Мишель Бертье...

Войдя, она развела руками. "Мишель извиняется. Очень и очень просит его извинить, но он вынужден отменить свидание. Трафик так и не схлынул... И я в свою очередь извиняюсь перед вами, но принимая во внимание его состояние..."

"Я понимаю, - сказал я. - В другой раз". - Я оставил книгу, одел бушлат, прошел мимо белых дверей прихожей в лифт и вышел в Париж. Впустив меня в себя, Париж привычно сомкнулся вокруг. У метро, покосившись на мой, только что остриженный машинкой череп мама-девушка подтянула маленькую "фиетт" ближе к себе. В вагоне место рядом со мной долго оставалось пустым, несмотря на то, что все другие были заняты. Позже его занял черный парень. Судя по реакции публики у меня пока были проблемы, противоположные проблемам Мишеля Бертье.

Статьи о моей книге он не написал. Однажды вечером я шел по рю Франсуа Мирон и увидел сгорбленного, беловолосого старика. Держа шляпу в руке, погруженный в свои мысли, старик, выйдя из дверей Пен-клуба, спустился по ступеням, пересек улицу и, пройдя к комиссариату полиции, стал открывать дверь запаркованного недалеко от полицейских авто и мото, автомобиля. Мишель Бертье меня не видел.

"ДЕШЕВКА НИКОГДА НЕ СТАНЕТ ПРАЧКОЙ..."