Мы помолчали, злые. Он у окна, я на стуле. "Э, Лимоноф, я забыл тебе сказать. - Джи Джи обернулся ко мне от окна. - Тот мэк, на конкурсе в Плейель, ну помнишь, пятнадцатый номер, ты еще за него болел, ведь отбросил баскетс тогда на сцене... Мне этот кон китаец сказал. Мы ушли, а китаец остался для общего фото... Грохнулся и отбросил баскетс прямо на сцене... Не вынес несправедливости... сердце остановилось..."

Несмотря на то, что Джи Джи сообщил мне о смерти "Лешки", употребив вульгарное простонародное выражение "отбросил баскетс", то есть кроссовки, обыкновенно наглая физиономия Джи Джи выглядела грустной.

ЭТЮДЫ

Когда начал таять снег и набухли в подмосковном чахлом лесу вербы, мы стали ходить на этюды. Вернее, Андрюшка стал ходить на этюды, а я его сопровождал. Или, может быть, я его вдохновлял? Мне иногда казалось, что без меня Андрюшка не ходил бы на этюды или если ходил бы, то не так часто... От Малахитовой улицы на северо-восточной окраине Москвы до леса мы добирались за какие-нибудь сорок минут. Если сбросить меня сегодня с парашютом на Малахитовую и заставить найти тот лес, я не найду. Его наверняка давно уже не существует, того жиденького, трогательного чахлого леса, затерявшегося в хаосе железнодорожных насыпей. Да если он и остался, случайно сбереженный в живых нахлынувшей наверняка массой каменных новостроек, то мне не найти его ни за что. Только абориген Андрюшка знал дорогу среди сараев, сарайчиков, бараков, мелких мастерских, заводиков, старых заборов, знал, где следует перейти насыпь, где пройти мимо болотца с лягушками... Плюс, так всегда получалось, что я бывал во все утра этюдов еще пьян, Андрюшка подымал меня с матрасика едва ли не силой. Хитростями и уговорами, и обещанием, что возьмет с собой на этюды бутылочку со спиртом. "Иначе, Лимонов, ни х... не получишь спирта", - сердился Андрюшка, прохаживаясь у моего матрасика в солдатских сапогах. Андрюшка был тогда еще безбородый молодой человек двадцати лет. Сын докторши, работавшей в советском посольстве в Бухаресте, Андрюшка взял меня к себе пожить, так как у меня не было крыши над головой, а Андрюшка жил без мамы в пусть и маленькой, но двухкомнатной квартире с кухней и ванной. Андрюшка бунтовал против мамы, как все нормальные люди. Маме удалось заставить Андрюшку окончить фельдшерскую школу, но уж в мединститут Андрюшка идти отказался наотрез. Он желал стать художником. Потому мы и ходили на этюды.

Несколько комментариев к моему обыкновенному утреннему состоянию похмелья. Я пил в те годы из романтического удовольствия быть нетрезвым. Я был, по так и не понятой мною и по сей день причине, очень счастлив в 1967-1970 годах. В какие-то моменты, особенно веснами, мне (в деревянной, облупленной Марьиной роще, бедной, проходя мимо раскрытого окна, откуда несло керосином, а в палисаднике цвело в этот момент однобокое, синими цветами, нищее московское дерево, и стоял у него, зевая, обыкновенный белоплечий гражданин в майке) вдруг казалось, что я сейчас полечу, если хорошо разбегусь. Такие были тогда счастливые времена. Я писал стихи где угодно, в любых условиях и позах. Я очень любил моих друзей, всех. Они казались мне такими красивыми. Правда и то, что все мы были очень молодыми в те годы. Веснушчатому и вдохновенному Вовке Алейникову было двадцать два, и Наташа, жена его, постоянно сопровождавшая нас в перелетных скитаниях из квартиры в квартиру, была-таки действительно очень красивой девушкой. Русская Наташа Кутузова, медового цвета темно-блондинистые тяжелые волосы. И другие наши девушки были молоды и красивы... Я хочу сказать, что я пил от счастья.

Мы все почему-то скопились на северо-востоке Москвы. Алейниковы в улице против мухинской скульптуры, Андрюшка на Малахитовой - то есть всего лишь через несколько трамвайных остановок к северу, а еще быстрее - пешком, впрямую по верху екатерининских времен прямо-таки римского акведука, над превратившейся в грязный ручей речушкой Яузой. Художник Стесин - тот жил чуть в стороне. Именно Стесин познакомил меня с Андрюшкой и полупосоветовал, полуприказал Андрюшке взять Лимонова к себе жить. "Возьми поэта, рванина, история тебя не забудет. Послужи искусству. Лимонов - гений, для тебя полезно будет пообщаться с гением". Я предполагаю, что именно так сказал Стесин, стоя перед мольбертом в своем полосатом костюме гангстера и артиста филармонии. (Стесин работал помощником известного фокусника, народного артиста СССР.) Темные очки на лбу, Стесин насмешливо поглядел на сидящего в углу Андрюшку и потрогал приклеенное ухо. Считая свои уши слишком далеко от

стоящими от черепа, Стесин приклеивал их, В солдатских сапогах (сапоги Андрюшка носил, подражая своему старому учителю живописи Василию Ситникову), в клетчатом синтетическом пальто (влияние нового учителя Стесина), Андрюшка разрывался между старым и новым. Словечко же "гений", следует сказать, употреблялось Стесиным чаще и легче, чем некоторые употребляют "е... твою мать'.", но абстрактный живописец и возрастом (ему было двадцать восемь!), и наглостью, и самой принадлежностью к абстракционизму умело давил на Андрюшку. Шантажировал его. "Бери поэта, какашка!" - заключил Стесин, и мы ушли с пытающимся держаться солидно Андрюшкой к нему домой. Длинная, если не ошибаюсь, называвшаяся Сельскохозяйственной, улица привела нас к проспекту Мира, и оттуда, где две артерии сливались, мы могли видеть высохшее русло Яузы и этот самый единственный в своем роде акведук.

В квартире Андрюшки хорошо пахло скипидаром и масляными красками, и жилого места для человеков было мало. Стояли у стен загрунтованные холсты и на стенах висели работы Андрюшки: портреты одиноких шаров и целые семейства шаров в разнообразном освещении. Щары были исполнены маслом на тщательно загрунтованных самим Андрюшкой холстах. Андрюшка учился живописи солидно, начиная с азов. Загрунтовывал сам, "как старые мастера грунтовали", и писал маслом простейшие формы, потому как это и есть самое трудное, утверждал Ситников. Авангардный Стесин тогда еще волновал его воображение чисто эстетически, на практике же он предпочитал еще следовать васькиному методу. Он даже как-то в моем присутствии позволил себе покритиковать стесинский холст, сказав, что тот, купленный в художественном магазине, не будет держать живопись, очень скоро осыплется. "Что ты понимаешь, какашка, сопля!" - кричал и буйствовал Стесин, но через неделю попросил Андрюшку загрунтовать ему холст и после этого предпочитал пользоваться холстами, загрунтованными Андрюшкой.

Андрюшка поднимал меня, и мы выходили. Он нес мольберт, за спиной у него был рюкзак, я нес его чемоданчик с красками. Иной раз мы тащили с собой спальный мешок, дабы согреться, если станет очень холодно и не поможет спирт. Питались мы в те годы плохо по бедности, но Андрюшка не забывал взять хлеб, сало или селедку и свой любимый майонез. Он был помешан на майонезе. Он намазывал его слоем на хлеб и поедал, как бутерброд.

У меня закрывались на ходу глаза, но художник утешал меня тем, что я смогу выспаться в лесу. Чаще всего это утверждение не соответствовало истине, поскольку земля была обыкновенно еще в снегу или же затоплена слоем воды, а злодей юный мазила почему-то избегал сухих, испускающих пар нежных весенних пригорков, предпочитая им низины, где вода достигала нам до щиколоток.

В этой части города Москва почему-то долго не расширялась. Может быть, причиной служили хаотически разбросанные там железнодорожные пути. Лежа продолжительное время в тех же границах, окраина обросла мелкими, вовсе не архитектурными, но "дикими", никем, по всей вероятности, не разрешенными строениями. Небольшой бидонвилль примыкал здесь и там к рожденным от законных браков с государством зданиям. Незаконнорожденных (байстрюков) деревянные бараки, очевидно, служившие временными бараками для строителей законнорожденных зданий, не сломали, но использовали, заселив какими-то вовсе незначительными с виду людьми. Рядом с бараками выросли их меньшие братья - сараи, в них население содержало животных: кур, коз и даже свиней. Рядом с сараями, на чахлых огородиках росли лук, чеснок и картошка. Росли лениво и нехотя.

Низкорослые, костлявые и наглые дети выбегали нам с Андрюшкой навстречу И орали всякие детские гадости вперемежку со взрослыми гнусностями. Я подозревал, что дети - цыгане, но Андрюшка относил их к семейству страдающих от алкоголизма и инцеста, вырождающихся московских пролетариев. Дети эти шмыгали вокруг нас, как в трущобах прямо тебе Бразилии, и Андрюшка для устрашения детей опускал уши и поля войлочного китайского шлема, привезенного ему матерью из Пекина. "Уууу! - кричал Андрюшка. - Сокрушу!" Мать Андрюшки, до того, как стать докторшей посольства в Бухаресте, послужила докторшей посольства в Пекине. А войлочный шлем предназначался китайцами для пересечения пустынь. В полной боевой готовности он выглядел, как маска террориста: видны были лишь глаза и губы. Отделавшись от детей, если они бывали особенно злы, они ретировались за заборы и швыряли в нас камнями, - мы поднимались на насыпь и, пересекши рельсы, спускались к круглому болотцу. У болотца мы обычно останавливались ненадолго поправить амуницию, или, если мне удавалось разжалобить Андрюшку, он позволял мне глотнуть ужасающей крепости медицинского спирта из бутылочки, держа для меня наготове уже открытую флягу с водой. Глоток спирта облегчал мое похмелье, но часто я сам оттягивал встречу с глотком насколько мог долго - хотел и боялся огненной жидкости. Спирт Андрюшка приносил с дежурства. Я забыл сообщить, что раз в три дня Андрюшка уходил на небольшой механический завод, чтобы провести двадцать четыре часа в ожидании появления увечного рабочего. За неимением другого источника дохода Андрюшка был вынужден служить дежурным фельдшером.

Болотце каждую весну превращалось в лягушачий пруд любви. Надрывались, высунувшись из еще холодной воды, распаленные от страсти самцы, привлекая своим пением самок. Морщинистые и на удивление породистые, крупные, куда крупнее, чем в соседних, более мелких болотцах, лягушки подвергались время от времени организованному геноциду. Мы с Андрюшкой несколько раз присутствовали при налетах подростков-вивисекторов на лягушачье население. Подростки эти, должно быть, прогуливавшие окраинную школу, десяток или даже больше, оказались все вооружены чрезвычайно остро заточенными стальными прутьями с рукоятками. Коварно подкравшись к потерявшему от страсти бдительность, захлебывающемуся любовной песней морщинистому мягкому красавцу, мальчики вдруг точным ударом прокалывали его насквозь. И, с дикарским криком покрутив некоторое время пробитое насквозь животное над головой, как санкюлоты голову мадам Лавальер на пике, злодеи одним точным движением отшвыривали агонизирующее тело прочь в холмы, в грязь, в первую молодую траву. Особенно свирепствовал один крупный -мальчик уродец - старше всех, выше других мальчиков, очевидно, переросток. В парижских канцелярских магазинах можно увидеть деревянных человечков -они сгибаются во всех положенных человеку суставах, даже ступни двигаются относительно щиколоток. Так вот, главный злодей, этот Калигула лягушек, брошенный роком на лягушачье население, этот Эйхман-экстерминатор, напоминал механическую фигуру такого вот деревянного человека. К тому же пропорции тела, частично затянутого в короткие, не достигающие ботинок штаны, были карикатурны. Слишком длинный нос, усыпанные прыщами щеки. Руки длинные, скрипучие, казалось, ноги. Он приседал, как машина приседала бы, - одна нога где-то еще на холме, а другая уже у самой воды и под ним - поющий свежезеленый мешок. Поворот носа и глаза в сторону публики - злодеев товарищей, и Эйхман, занеся руку, как пикой, коротким точным движением накалывал певца. Одному ему известным способом он так встряхивал, вздымая вверх, свое страшное оружие, что жертва продвигалась от острия к рукояти; еще одно движение - и распоротое тело, продолжая двигать лапками, уже лежало в мокрой холодной грязи...

Андрюшка сказал, что мы не будем вмешиваться. Усмирять диких мальчиков по тринадцать-пятнадцать лет, вооруженных острыми пиками по полметра длиной, - дело опасное, сказал Андрюшка. Хотя мы с ним были вооружены, у каждого имелся нож, мы не стали спасать лягушек. Уродец же этот... Назвав его Калигулой и Эйхманом, я не совсем угодил в цель. Думаю, он был похож на Борис Карлофф в роли Франкенштейна, короткие брюки, короткие рукава куртки, вместо шрамов на лице - кора из прыщей. Интересно, сделался ли этот мальчик преступником? Вероятнее всего, он, сознавая свою уродливость, пытался скомпенсировать себя в другой области, - похвалиться своей кровожадностью и безжалостностью. Уж очень старательно косил он глазом на сотоварищей по преступлению, прежде чем нанести удар... Я предполагаю, что с годами у злодея открылся талант к математике, и в убиении лягушек отпала необходимость. И сидит он сейчас, четверть века спустя, толстый, в окружении семьи, поглаживая кошечку... Чуть позднее описываемого времени я, романтический поэт, также совершал, помню, вивисекторские злодейства. Желая похвалиться именно кровожадностью, будучи у любимой девушки на даче, облил многочисленное семейство красивых красных жуков в саду хозяйственным спиртом и поджег бедняг. Сознаюсь, что мне жалко этих жуков до сих пор. На кой дьявол я их жег? От невозможности выразить мою мужественную агрессивность другим способом?

Отдохнув у болотца, мы двигались дальше в лес, до крупной поляны, где, собственно, и происходили эти самые "этюды". Лес этот, пусть и пригородный, пусть и редкий северный лес со светлыми березами, темноствольными чахлыми дубами и массами елей здесь и там - эклектический, все же был самым, что ни на есть серьезным лесом. На опушках и полянах его можно было так же красиво или ужасно умереть в войну, как и в самых подлинных кинематографических лесах. Почему речь зашла о войне? А черт его знает. Помню, что именно о войне, о солдатах, о пулеметных очередях и винтовочных выстрелах думал я, лежа на сухом пригорке, на спальном мешке, тетрадь и карандаш рядом. Глядя в светлое пастельное небо. И почему-то, теряясь в пастельном небе и возвращаясь из него, звучала во мне мелодия: "С берез неслышим, невесом... спадает желтый лист..." Осенняя песня в весеннем лесу. Военная песня в мирном московском лесу. Вдруг дуло холодным ветром, находила мрачная туча на солнце, начинала кричать кукушка.... Андрюшка переставал топтаться сапогами в грязи, откладывал кисть и садился на спальный мешок. "Пожрем, Лимонов?"

В те годы вышло в советских издательствах множество книг об импрессионистах, и даже письма Ван-Гога к брату Тео, снабженные неплохими иллюстрациями. Получалось, что мы живем с Андрюшкой как импрессионисты, как Ван-Гог. Я жил бедной, но возбудительной жизнью искусства уже с 1964 года. Три года в Харькове и уже второй год в Москве. Как и импрессионистам, нам с Андрюшкой нравились чахлые городские окраины, блеклая московская весна, а не зима или лето, У нас выработалась даже своеобразная эстетика зла и бедности. Деревья, по нашим представлениям, должны были быть не буйными, но полубольными, почки - полураспустившимися, в траве должны были попадаться ржавые консервные банки, а в талой воде, в невысохших лужах на нашей поляне, чтоб были осколки бутылок. Краснорукие, жутковатые Джек-потрошитель и его друзья пусть и были неприятны нам эмоционально, вполне вписывались в нашу с Андрюшкой эстетику. Небо должно было быть скудным, слегка грязным, кусты как клубки колючей проволоки с несколькими едко-зелеными листьями, из цветов мы предпочитали желтые одуванчики, уже ромашка казалась нам неприлично богатым цветком. Из запахов мы предпочитали запах хлорки, а Андрюшка еще любил запах уксуса. Влияние этой эстетики легко обнаружить в моем "Втором сборнике" стихотворений: искусственно-условная, несколько механическая природа. Не знаю, что случилось с андрюшкиными этюдами того времени, он писал густым маслом в ту пору, тяжелые червяковые, украденные у Ван-Гога мазки-запятые; помню их, как капустную мякоть, эти

его полотна. Если он потерял их в пути по жизни, то жаль, поскольку пусть и ученические, они представляли нас, нашу поляну, нашу эстетику. Наше умонастроение.

Позже появились женщины и, как всегда, все испортили. То есть без женщин был один мир, с ними - другой. Но в тот период моя подруга Анна жила в Харькове, Андрюшка еще не женился на Маше (я и Стесин были свидетелями; помню, что меня извлекли из пивной, почистили и привезли в ЗАГС), время от времени он приводил в дом "натурщиц", но долго "натурщицы" не удерживались. Была у нас с ним жизнь в искусстве и только. Настоящая, неподдельная бедная богемность. Так бы нам жить и жить.

Так вот, на этюдах... Иногда из кустов выбредал неизвестный или пара неизвестных. Предполагая у них злобные намерения, мы щупали наши ножи. Неизвестные или проходили стороной, лишь косясь на нас издали, или приближались, воровато шаря глазами. Написав "воровато", я не ошибся, потому что, согласно нашей эстетике, мир был населен уродами, недоносками, плодами смешения дурных кровей и дурной наследственности. И согласно нашей эстетике, если выходил вдруг на поляну инвалид, мы с Андрюшкой радостно переглядывались. Думаю, по молодости нам нравилось необыкновенное. Дул вдруг свежий ветер, пахнущий весенней зеленью, он не нравился нам, но вдруг задувал он под чуть другим углом и доносил запах затхлого дыма! Это в паре сотен метров от поляны замаскировавшийся среди деревьев допотопный заводик два здания красного кирпича - жег свой мусор, и мы жадно вдыхали запах. Гниль. Хорошо!

В андрюшкином доме на его же лестничной площадке жил старый кореец. Андрюшка с упоением рассказывал, что однажды выносил мусорное ведро, и в нем среди прочего находился завонявший кусок мяса - уходя на дежурство, Андрюшка забыл сунуть мясо в холодильник... Кореец, взбиравшийся по лестнице, подвигают ноздрями и остановил Андрюшку. Кореец узнал по запаху разлагающееся мясо и выпросил его у художника. "Корейцы специально закапывают мясо в землю, дабы оно протухло. Протухшее мясо у них деликатес", - разглагольствовал Андрюшка. Хотя мы оба тотчас поместили протухшее мясо в нашу эстетику, ни я, ни он не были готовы к поеданию такого мяса. Но вот другое блюдо из корейского меню - собачатину - мы с Андрюшкой хотели бы отведать, и Андрюшка попросил корейца приобщить нас к поеданию собак. Кореец, хитро улыбаясь, уверил нас, что легенды о корейцах, поедающих собачатину, - клевета. Мы решили, что он боится закона. Однако нам было неизвестно, существует ли в Уголовном кодексе СССР закон, запрещающий поедание собак.

Возвращаясь однажды с этюдов и проходя по "Киилинг граундс", среди трупов лягушек, Андрюшка предложил мне отрезать у них лапки и приготовить дома эти самые знаменитые лягушачьи лапки. Он не знал, как их готовить, не знал и я, мы решили, что сварим лапки и будем есть их с майонезом. Андрюшка остановился, извлек из ящика с красками скальпель в чехле, Андрюшка все же был фельдшер, потому носил с собой скальпель, не расставаясь с ним, и мы брезгливо стали собирать трупики. Диких мальчиков нигде не было видно. Лишь со стороны города, из-за железнодорожной насыпи донеслись к нам вдруг крики детей. Неизвестно, злодеев ли подростков или же детей помладше. "Слушай, сказал я, - может быть, они уже разложились и не годятся в пищу. Отравимся еще на х..." Андрюшка подумал, скальпель в руке - лягушка на ящике с красками, брюшко сомкнулось вокруг смертельной раны, лишь несколько красно-синих пленок тянутся от живота, подумал и изрек: "Солнца не было, Лимонов, температура еще низкая, ни х... они не успели испортиться". - И, приказав мне взяться за голову лягушки, стал отрезать у трупика конечности...

Трупов было множество, но нас хватило лишь на десяток. Когда мы обрабатывали десятый, к болотцу вышел старик с овчаркой, и она, зарычав, подбежала к самым сапогам Андрюшки. Мои сапоги были резиновые, Андрюшкины кирзовые, солдатские. Мои сапоги, впрочем, тоже принадлежали ему. Толстый нос Андрюшки сморщился, я знал, что он боится собак, и рука его нырнула в пальто, там, я знал, у него нож. "Держите своего кабыздоха, - сказал Андрюшка, -а то у него будут неприятности..." Старик смерил силы и предпочел отозвать собаку. Очень возможно, что старик не взвешивал, кто сильнее, а просто мир, нами воображаемый, был куда интереснее, яростнее реального мира, и опасности нам только чудились, так мы хотели, чтоб они были. Завернув лапки в Андрюшкин платок, мы бодрым шагом отправились домой.

Вареные и залитые майонезом лягушачьи лапки оказались твердыми. Может быть, мы их недолго варили. Ножи соскальзывали с лапок, может быть, следовало снять шкурку до того, как готовить лапки. Я проглотил пару лапок и стал есть селедку с картошкой. Андрюшка же, может быть, выпендриваясь (он любил всячески выпендриваться и, например, снимался во фраке и котелке у мольберта), продолжал есть лапки не торопясь, обрезая и обсасывая и намазывая майонезом. Через пару часов его стало тошнить, и как он ни старался удержаться (я думаю, ему не хотелось признаваться передо мной в своей кулинарной некомпетентности), ему пришлось бежать в туалет. Бледно-зеленый, он вышел оттуда через десяток минут, начисто опорожнив желудок. "А тебе, Лимонов, хоть бы х...-с завистью констатировал он. - У тебя луженый желудок. Гвозди переварит". Я разумно заметил, что я съел всего две лапки, тогда как он съел десять, пятнадцать или даже двадцать лапок, я не знаю точно, он знает лучше. Они все считали, мои друзья, что у меня луженый желудок после того, как я съел завалявшийся у Стесина в холодильнике совершенно позеленевший кусок колбасы. И со мной ничего не случилось. Они качали головами и удивлялись. Стесин, гогоча, закричал, что он лично тотчас бы уже отправился на кладбище после подобного завтрака. Мы все (за исключением Стесина; в ту эпоху у него была семья: жена и теща, и он питался нормально) были постоянно голодными. Андрюшкина мать, не из жадности, но из принципа не высылала ему никаких денег, и жили мы на Бог знает какие скудные деньги. Иногда я шил брюки. Я шил их, впрочем, в ту эпоху ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Всякий достаток казался мне оскорбительным. "Человек искусства не должен..." По нашим понятиям, согласно нашей эстетике, человек искусства не должен был иметь денег, не должен был... иметь имущества... должен был жить (согласно теоретику бедной жизни Мишке Гробману) на рубль в день. Жить больше, чем на рубль в день, мы считали, преступление! Презренные окружающие простые люди: инженеры, техники, не гении, но потребители искусства, производимого гениями, должны были кормить гениев или поить их (в крайнем случае)... Эта наша философия помещала "человека искусства" в положение, сходное с положением буддийского монаха в традиционном индийском обществе (вообще монаха, дервиша, мудреца), - народ должен был, обязан был класть в чашу, с которой монах просил подаяния, еду. А монах в обмен делился с простым миром людей своей мудростью. В нашем случае мы готовы были делиться нашим искусством. Так как огромная машина государственного искусства лязгала рядом, недоступная, бронированная и зачехленная, и несколько входов в нее через жерла союзов строго охранялись и контролировались, - мы построили свой аппарат - причудливое сооружение из случайных материалов: неофициальное искусство. Мы - это Стесин, Андрюшка, я, художник Игорь Ворошилов, его учитель Зверев, Володька Яковлев, Мишка Гробман и еще другие, - всего несколько тысяч сумасшедших людей того времени - второй половины шестидесятых и начала семидесятых...

Отделяют меня от походов на этюды четверть века, но помню отчетливо голенища андрюшкиных солдатских сапог, свиной пористой, грубой кожи; и потаптываются каблуки в весенней грязи. Видны они мне снизу, ибо обыкновенно я лежал в молодой траве, покусывая карандаш и записывая строчки в тетрадь. Записав строчку, переворачивался на спину и глядел в высокое пустое небо.

ПРИЕХАЛ МАТРОСИК К СЕБЕ ДОМОЙ, ДРОЖА ОТКРЫВАЕТ ДВЕРЬ...

А снег все падал и падал "словно природа торопилась подготовиться к моменту Нового Года, дабы предстать к 24 часам 31 декабря стопроцентно новогодней. Толстый ватный покров снега, слабый мороз, опушенные снегом ели в городских парках и скверах, красные щеки детей, зимние шубы женщин, все декорация к аксессуары классического Нового Года были на месте. Нехватало только чтобы в самый последний час небо очистилось бы от туч, перестал бы идти снег, и появились бы сухие яркие звезды.

Матросик ехал из аэропорта. Вез его веселый старик, яростно вцепившийся в руль, вонючая сигаретка стиснута между губами. Старик физически переживал каждый сугроб и поворот дороги, и каждую яму и колдобину ее. Морщился, гримасничал и вдруг кричал от боли и восторга, кричал, как кричал бы его старый автомобиль, если бы мог. Непрерывно работали щетки.

Матрос впрочем, не был матросом, дело ограничивалось действительно матросским бушлатом иностранного производства, "матросиком" его назвал старик, снявший его в аэропорту. "Садись матросик, чего стоишь сиротой, много не возьму в новогоднюю ночь с человека, на водку дашь, тебе куда?"

Во мгле снежного бурана, через темные перекрестки неизвестных дорог они пробивались к столице. Старик беспрерывно вещал, кашлял, курил и напрягался как на велосипеде, если дорога шла на подъем. "Матросик" все больше молчал, ограничивались несколькими отрывочными фальшивыми сведениями о себе. 0н с облегчением поддержал версию старика и сообщил, что да "очень долго плавал", и вот едет к матери. Общеудобно оказалось что -вот "на побывку едет /к маме/ молодой моряк", - версия из русской народной песни. Еще он удачно сообщил, что плавал на севере и старик с готовностью избавил его от дальнейших объяснений, возмущенно заговорив о неблагодарных прибалтах, захапавших наши северные порты, которые мы для них построили.

На caмом деле матросик прилетел нe с севера, а с юга, не из плаванья, но возвращался с южной войны. И ехал сейчас не к маме, но к трагической тяжелой женщине, своей подруге жизни вот уже десяток лет. Если бы старик был наблюдательнее, то отметил бы его загар, и то, что от двух тяжелых картонных коробок поставленных матросиком в багажник его машины несло терпким, безошибочно острым запахом южных цитрусовых. Фейхоа, мандарины, апельсины и хурму навязали матросику насильно уже в аэропорту его боевые друзья абхазы. Подарок.

Старик неистовствовал, сотрясаясь с автомобилем, клеймил прибалтов, дымил, пыхтя и потому матросик беспрепятственно предался своим эмоциям, сидя сзади в согретом махоркой, горелым бензином и дыханием двух мужчин, брюхе автомобильчика. У матросика стыдно ныл низ живота от предвкушения свидания с любимой женщиной, и напряженно пульсировал стиснутый складками джинсов член. Матрос знал этот зуд. Точно такой же, как во времена сербских войн, или когда он возвращался с войны в Приднестровье. Все это укладывалось в схему "солдат возвращается к любимой сучке с войны"...Правда, тогда он возвращался в другую столицу другой страны, в Париж... Он прикрыл глаза и стал вспоминать..

... С сербских войн нужно было добираться через границу до венгерского Будапешта. Когда получалось, он делал это в автомобиле, а то ехал в рейсовом автобусе, с перепуганными беженцами и всяким торгово-темным людом. Поздно ночью попадал обычно в будапештский аэропорт и пытался улететь утренним рейсом венгерской компании "Мелев" в Париж. Уже в автобусе начинал безумно ныть, в предвкушении встречи с ней, низ живота. Член топорщился в брюках, наливался волнами крови, задирался до животной боли о складки брюк. Он представлял ее полу-открытый орган, сверху - черный, в глубине - ярко-алый, как подкладка эсэсовской шинели, едва успевший закрыться после совокупления, зияющей амбразурой, страшной дырой, с каплями чужой спермы на стенках. Он представлял ее ноги, то noxoтливые, то жалкие ножки девочки-бляди в синяках, ее ляжки /несколько раз на них он находил отпечатанными пятерни каких-то зверей, с которыми она сваливалась, пьяная/. 0н вновь подзывал стюарта и требовал еще алкоголя. Алкоголя давали много. На линии Будапешт - Париж компания "Малев" сотрудничала с "Аэр-франс" и потому щедро снабжалась французским вином невысокого, но сносного качества. Он напивался и конвульсивно глядел на часы.

Сзади были трупы, сожженные деревни, грязь, кровь, канонада, выстрелы, ветер, камни, вонючие беженцы, жгучая ракия, .вонючие солдаты, спящие вповалку, кошмар группового изнасилования, в котором сам участвовал в полупьяни, развалины, запах гари и смерти. А он ехал к теплому телу сучки-девочки. Он был счастливейший человек в мире. Солдат, стремящийся к любимой Бляди. Он ехал из страшной трагедии в страшную трагедию. Он знал, что обнаружит ее пьяную в разгромленной постели, или обнаружит и не одну...

У мощной громады театра Советской Амии старик развернул свою консервную банку и проскользив под темным небом пристроился к высокой коробке многоэтажки. Выключил мотор. Они оба вышли из банки, открыли багажник. Матросик выдал деньги, вынул коробки и, веревки больно врезались в руки, пошел в заплесневелое старое парадное. "С наступающим!",- крикнул веселый старик вдогонку. По матросик не отозвался. Напряжение внутри его поднялось, стрелка воображения металась у красной отметки, стучало в висках...

Заржавленный лифт. Вдруг резко бросились в глаза все его пятна и резанули по глазам новенькие головки шурупов, которыми привинчена к стене инструкция по пользованию лифтом. Лязгающий звук подъема. Матросик вышел спиной, разворот плечом, вынес коробки. На лестничной площадке, у запертой двери, ведущей на чердак, лежал человек. Одна рука была выброшена вперед, пола пальто натянута на голову, узкие джинсы кончались странно маленькими ботинками. Матросик обошел тело и нажал на кнопку звонка. Тело его не удивило, подъезд не запирался, и зимой здесь встречались тела. Он нажал на звонок и подождал. Если она там в квартире не готова, пусть приготовится. Однажды он прилетел из Амстердама на день раньше и застал ее в компании двух мужиков пьяной и полу-одетой.

Открывая дверь, он заметил, что его рука, держащая ключ, дрожит. Под самой дверью в его квартиру, лежит, он увидел, аудио-кассета. Толкнув дверь, он внес коробки и опустил их в квартире. Закрывая дверь, увидел, что тело зашевелилось и маленькая рука отбрасывает полу пальто с лица. Обнажилась девичья черноволосая головка. Он закрыл дверь.

Не раздеваясь, матросик прошел в спальню. Обыкновенно, разметавшись, она спала там пьяно подхрапывая, среди свернувшихся одеял, бутылок, бокалов, нижнего белья. Он не успевал сказать гневных слов. Она разбуженная, сонно-пьяная, переворачивалась на спину и раздвигала ноги : "Потом будешь меня ругать. Ложись на меня, выеби меня!" От одного тембра ее сумрачного голоса у него холодели и подтягивались кверху яйца. И он был счастливейшим матросом на свете в ее объятиях, на ее сучьем длинном теле, сжимая ее грудки, держа ее за жопу. Она кричала и хватала его за хуй. Она ведь была пьяна, а пьяная она никогда не могла удовлетвориться...

Он включил свет. На матрасе, лежавшем прямо на полу, он служил им постелью, в беспорядке смешались простыня, одеяла, подушки, на ее тело отсутствовало. В ярком свете нескольких ламп, постыдной, в кровавых пятнах от ее менструации предстала простынь. Были и другие пятна: какой-то темной грязи и светлого клея, - засохшей спермы. Матросик выругался.

Скинув бушлат, прошел в кухню. На столе, в поспешном беспорядке бегства были оставлены два бокала, две тарелки с остатками пищи /на одной недоеденный кусок свиной отбивной с косточкой, помидоры/, испачканные ножи, вилки. В доверху наполненной пепельнице: окурки ее "Кента" и чьего-то "Кэмела". Пустые бутылки из-под красного сухого вина /Вино, - ее напиток./. Бутылка водки, недопитая. /Водка - конечно напиток приглашенного самца. Она пила водку только в бессознательном состоянии/. У матроса сами собой сложились строки стихов: "ПРИЕХАЛ МАТРОССИК К СЕБЕ ДОМОЙ, ДРОЖА ОТКРЫВАЕТ ДВЕРЬ..." Дальше он не продвинулся и стоял над столом, додумывая.

Любовь их, вот уже несколько лет, прогрессировала в извращение. Придя к нему - вульгарной двадцатитрехлетней девочкой, лишь иногда трогательно пьяненькой, влюбленной в него без памяти, именно это ему и нравилось, она постепенно оказалась в запретных зонах нимфомании, на границе с алкоголизмом. И затащила туда его. Он не хотел этого, обнаружив себя в извращении, однажды ушел от нее, но вернулся. Не в силах существовать без извращенных удовольствий жизни с вакханкой, ритуальной проституткой, с нимфоманкой. Он заторчал на ней, она стала его наркотиком, опиумом, героином и ЛСД.

В бутылке водки оставалась водка. Он налил себе в бокал самца и выпил. Противно, но резко выброшенный; из ситуации, он вдруг осознал, что в первый раз она сбежала. Он понимал, что она вернется, ей нужен был свидетель-соучастник, ее жертва, также нужен, как ему была нужна она. Вернется. Но его извращение отныне будет более извращенным. Впереди появились чудовищные перспективы.

В дверь длинно позвонили. Он побежал к двери и распахнул ее. Нет, это была не она. Бродяжка - девушка, спавшая на лестничной площадке, смотрела на него умоляюще. "Разрешите, воды, а то умираю...", и добавила, - "дядя". Девушка оказалась даже девочкой. Черные короткие волосы, обрезанные посереди шеи, скобкой сваливались на одну сторону ее лица. Кольцо в носу, ряд колец в ухе. Расшлепанный носик в веснушках, глаза цвета бутылочного стекла, зеленые. Он не удивился. Неподалеку, через двор располагалась молодежная панк-тусовка и милые детки выбрали его парадное для своих целей. Здесь кололись и выпивали, зимой сваливались спать пьяные, но старались не раздражать жильцов дома и большей частью были изысканно вежливы. Просящая воды не умирала, но личико у нее было цвета таблеток аспирина, с оттенком зелени. Девочке было очень нехорошо. Он отступил от двери. "Входи".

Пошатываясь, девчонка вошла в квартиру. "Где у вас ванна?"

Он отодвинулся, пропуская, и указал на нужную дверь. "Там".

"Таблетки", -односложно объяснила незнакомка. И сбросив пальто на пол, оказавшись тоненькой безгрудой спичкой, шагнула в ванну. Плеск; воды ...звуки кашля. Надрывные. Обильный! плеск воды... Он вышел в комнату и включил телевизор. Поздравляли с Новым Годом. Противная красная морда. Оказывается мир уже жил минут десять в Новом Году.

Когда девчонка не откликнулась на его стук, он легко выбил дверь в ванную и нашел ее свалившейся на полу у туалета. Очевидно ее рвало и потом она отключилась. Битье по щекам не привело ее в чувство. Слава Богу, она дышала, и он поднял ее и, посадив на край ванной, склонил ее голову под струю воды. "Не надо, я сама.. ", очнулась девочка, "я в порядке." Он дал ей полотенце. Она не была в порядке и обессилено уронила полотенце на плиты ванной. "Таблетки", прохрипела она, "можно я чуть полежу. Я уйду, не волнуйтесь", и опять добавила, "дядя".

Он повел ее в спальню и опустил в месиво постели, успев вырвать из груды подушки, подложил ей под голову. Кое-как, она уже лежала, выгреб из-под нее позорную простынь. Обнажился матрас. Девочкины джинсы, увидел он внезапно, были обильно забрызганы грязью. "Можно убрать свет ?"-попросила она. Он выключил свет. И сел у нее в ногах, спиною прислонившись к стене.

"Хотела умереть? ", спросил он в темноте.

"Ага", сказала девчонка и прокашлялась.

"Уже не хочешь ?"

"Hе..."

"А я хочу ", сказал он.

"Почему ?"

"Подруга, женщина которую люблю.. ."

"Ушла от тебя", закончила за него девчонка.

"Хуже. Она - запойный алкоголик, и впадая в запой, ложится с первым попавшимся мужиком."

"Хуево", сказала незнакомка сочувствующе. "Брось... брось и начни новую жизнь."

"Заторчал", пояснил он хрипло , "круче героина. Кайф ловлю от нее, больной только кайф." Он вздохнул. "Тебя как зовут ?"

"Наташа".

"Наташа, фруктов хочешь, я из Абхазии, с войны привез ?"

"Ну разве, что понюхать", отозвалась девчонка из темноты. "Жрать-то мне нельзя. Меня рвет ведь. Облюю тебе все..." 

Он встал и внес коробку. Развязал. Открыл. Комната наполнилась, острым и пронзительным запахом цитрусовых.

"Ой, как в тропическом лесу!" взвизгнула Наташа. "Буду уходить, дашь с собой ?" В темноте она неожиданно сдвинулась, дотянулась до его руки, взяла ее. "Эй, ты не очень реагируй...Пройдет...С Новый Годом тебя, между прочим. Кажется уже Новый, Год."

"С Новым Годом..." он сжал ее руку, почувствовав, какая она мягкая и маленькая. "Ты спи, если хочешь, утром уйдешь!" Она ответила благодарным пожатием пальцев, но слов не последовало...

Он думал, что не уснет, но уснул крепко. Проснулся, когда уже был яркий день. Девчонки рядом не было. Он испугался, но, прислушавшись, услышал плеск воды. Встал и пошел на плеск. Дверь ванной, сорванная вчера, была приокрыта. Под струями воды стоял мальчик, то-есть девочка, приблудившаяся к нему вчера и оно что то мурлыкало. Песенку. С английскими словами. А мальчиком она была видна потому, что оказалась крайне узкой и хрупкой и странно отсутствовали у нее груди. Попа и ляжки впрочем, все же были женские.

Она обернулась к нему. Плеснула зелеными глазами. Закрыла отсутствующие груди руками. Он обнял ее и струйки воды потекли по его одежде на пол ванной. "Доброе утро, Наташа... С Новым Годом!"

"Безумный ты дядька", сказала она и положила руки ему на спину. "С Новым Годом! Признайся, ты взял мою кассету ?"

"Не брал, она была под дверью", пробормотал он, "она под дверью думаю и сейчас." И стал целовать ее в чуть набухшие, но почему-то не расцветшие грудки..

В пупке у девочки Наташи оказалось кольцо. Он поцеловал девочку в пупок, погладил кольцо. Она гладила его голову и шею. И текла вода с них двоих на кафельные плитки ванной комнаты. В первый день Нового Года.

Соотечественница

Я стоял, задрав голову на раскладной лестнице. Лицо мое заливал пот, спина была самым неудобным образом изогнута назад, в нос шибало кислотными парами, мерзкая жидкость разъев две пары перчаток просочилась к телу в районе большого пальца правой руки. С краев перчатки, хотя я постоянно отирал их тряпкой, текло в рукав, обжигая кожу. Я материл Леночку Клюгэ.

"Проклятая эксплуататорша... труда соотечественников... Как она быстро усвоила правила нового общества. Нанимала меня, сука, с таким лицом, как будто делала мне великое благодеяние...Да ни один американский работяга не взялся бы и за десять долларов в час. Воспользовалась моим положением.".

Леночка Клюгэ платила мне три доллара в час за то, что я отмывал от краски старый дубовый потолок из планок в ее недавно приобретенном апартаменте. Она хотела обнажить великолепие набранного из планок "античного", как она говорила, потолка."Я не могу платить больше чем три доллара, вздыхала эксплуататорша, нанимая меня на работу, у меня нет таких денег... Я существую на зарплату балетмейстера...". Я согласился. Торговаться я никогда не умел. Проработав первый день я понял, что совершил глупость. Состав брызгал в лицо и разъедал перчатки. Работа продвигалась медленно, приходилось передвигать часто лестницу и Леночка Клюгэ и юноша Чарли, ее любовник и сожитель, ежедневно звонили мне по нескольку раз мне, проверяя на месте ли я. Я понималчто они пытаются предотвратить предполагаемое ими с моей стороны мошенничество - приписку рабочих часов. За весь мой рабочий опыт и в Союзе Социалистических и в Америке я никогда не приписывал себе рабочих часов, но после очистки ебанного прекрасного потолка Леночки Клюгэ я стал это делать! Возможно так же человек, которого сажают в тюрягу по подозрению в убийстве, допрашивают, а после выпускают по недостатку доказательств или потому что нашелся настоящий убийца, выйдя идет и убивает. Вот вам, назло, в отместку, за все мои муки!

К потолку Леночки Клюгэ навечно прилипла моя рабочая честь. Так они меня доебли с их проверкой. Один раз я слез с лестницы только после сорокового телефонного взвизга, вот что она была за человек, Леночка Клюгэ, выходец из знаменитой кировской школы. Бывшая звезда балета, а ныне звезда балетмейстер. Рыжая здоровая стерва неопределенного возраста.

Раздался хлопок входной двери, шаги по коридору, возглас "Леночка!", с ударением на "О" и именно она вбежала в гостиную, эксплуататорша, в сапогах, джинсах и шубе. Увидев меня на лестнице, под потолком, а не лежавшим на тахте с книжкой, она не смогла скрыть разочарованной гримасы. "Привет!". "Хэлло Эдвард" сказал Чарли появившийся с некоторым опозданием. Он прошел прямиком к тахте, и бросив на пол суму, плюхнулся на тахту. "Ой, как я устал..",.откинулся и лег, "Был адовый трафик...".

"Да", сказал я " В Манхэттане лучше путешествовать на своих двоих". И я слез с лестницы чтобы передвинуть ее, шурша застланной на паркет New York Times. Чарли, кроме того что он был любовником рыжей Леночки, еще водил ее автомобиль. Ему было 26 лет, высокий блондин с большим ртом и мягким характером, Чарли пришел учиться у Леночки балету в Ranner Scool, но научился другим штукам и вот уже второй год служил спутником жизни звезды-балетмейстера. Поначалу он вселился в квартиру на Колумбус авеню где она мирно сосуществовала в пяти комнатах вместе с друзьями пэдэ Лешкой и Володей, а теперь она купила квартиру на Парк-Авеню и 81-й. В ней , согласно сообщенным мне Володей сведениям, судя по всему Чарли или вовсе не придется жить, или суждено прожить очень немного. Леночка, в тайне от него, встречается с очень молодой и подающей звездой из Сити Балета. Потянуло на молодое мясо рыжую Леночку. Чарли для нее стал старым. Между тем, ничего не подозревавший Чарли прижился возле мамы Клюгэ и удар будет для него неожиданным. Он из породы молодых людей, ищущих в женщине маму. Леночка минимум на десять лет старше его, если не на все пятнадцать.

"Получается что ты очищаешь всего по три планки в день, Эдвард?"-сказал Чарли, понаблюдав за мной в молчании. "Да"-согласился я, но быстрее нельзя. И каждая идет на всю ширину гостиной, ярдов десять. И потом, тут ведь не один слой краски, а по меньшей мере два. Я каждый день пакет губок извожу".

"Нужно тереть сильнее". "Три сильнее".

"Я тру достаточно сильно", возразил я, " но сейчас я делаю первый заход. Мне нужно чтоб краска пропиталась жидкостью и начала ее разъедать. Зачес тогда жидкость, можно было соскоблить краску стамеской..."

"Ни в коем случае", сказала Леночка Клюгэ, она уже успела принять душ и вышла к нам в джинсах, вытирая голову, "никаких стамесок, уродовать такой потолок! Это чудо, таких потолков больше не делают, не умеют! Только жидкостью ...И мы его залакируем".

"Жидкостью получается медленно", сказал Чарли." Слишком медленно. Мы ждем когда ты закончишь потолок, Эдвард, тогда рабочие начнут циклевать паркет...". Он вскочил с тахты. "Слезь, я покажу как тебе нужно работать. Ты даже неправильно стоишь. В такой позе у тебя нет упора."

Я слез. Чарли, выше сильнее и моложе , полез на лестницу. Я наблюдал за процессом влезания отметил про себя что он растолстел. Правда на человеке его роста и возраста это менее заметно чем на коротышке, скажем. Но очень скоро и у мальчика Чарли вырастет живот. Я готов был держать пари. А ведь когда он поселился на Колумбус Леночка жаловалась что руммэйты ходят вокруг него, облизываясь. Готовить обеды и водить автомобиль возможно бывает утомительно, но Чарли не приходиться ходить на службу, он выполняет при Леночки функции супруги, а не супруга. К тому же Леночка становится все более известной и светской, все реже обедает дома и все чаще пользуется услугами такси. Чарли скучает и обрастает жиром.

Начал он с энергией, но без всякого понимания что он делает. Он пережимал губку, вся жидкость вместо того чтобы разъедать потолок, стекала и разъедала перчатки. Повозившись в общей сложности минут десять под взглядами Леночки и моим, он нашел выход, сделал вид, что в глаз ему попала жидкость, и спешно спутился. Леночка отвела его в ванну мыть ему глаз. Я влез на свое рабочее место. "Так-то, бурчал я под потолком. Попробовал? Это тебе не теоретизирование с тахты".

Придя из ванной он опять взгромоздился на тахту, заложил руки за голову. "Ты читал статью В Нью Йорк Таймз, касающуюся мошенничества в системе Вэлфэра. Оказывается существуют жулики зарегистрированные на Вэлфэр пособии в десятке штатов сразу. Ты представляешь какой годовой доход это представляет в сумме, Эдвард?. Я подумал что одинокий на Вэлфере может получать около трех сотен долларов в месяц. Умножив на десять штатов получаем три тысячи в месяц, тридцать шесть тысяч в год. Я бы от таких денег не отказался, но гигантским мошенничеством не назовешь..."В любой области человеческой деятельности существуют мошенничества. Я промолчал." Половина пуэрториканских семей в Нью Йорке получают Вэлфер" продолжал он.

"Да", согласился я из-под потолка, "зато вторая половина работает за два пятьдесят в час. Таким образом платя половине пуэрториканцев во много раз меньше ваша социальная система содержит вторую половину пуэрториканского населения тех кто на Вэлфэре и еще прикарманивает себе существенную разницу." "Ты, толстый пиздюк, подумал я, но не сказал, слово в слово повторяешь разговорчики богатых старух, которые можно услышать в дневные часы в автобусе взбирающемся по Пятой авеню..."

"А что они могут!", вскричала Леночка Клюгэ, высушившая волосы и теперь начесывающая их. "что они умеют эти твои пуэрториканцы, Лимонов, чтобы им платить больше 2.50?! Они выполняют черную работу. Я видела их толпы катают по Фэшэн авеню телеги с тканями и готовым платьем."

"А что умеют стопроцентные так сказать американцы, члены юниона грузчиков, которые за ту же самую работу получают десять, двенадцать и даже пятнадцать долларов в час?"

"Я не знаю что они умеют, но наверное им не зря платят их деньги" вскричала Леночка. "Здесь никому не платят за красивые глаза. В Америке нужно работать за свои деньги. Я между прочим за свои деньги вкалываю как лошадь." Да, мысленно прокомментировал я. В первый же год жизни в Америке Леночка Клюгэ декларировала годовой доход в 100 тыс. Долларов. Однако профессии балетмейстера ее выучили в СССР.

"Уверяю тебя, сказал я что пуэрториканец на Фэшэн авеню умеет работать так же результативно как американский член профсоюза грузчиков, но пуэрториканца - никто не поддерживает, в то время как члена юниона поддерживает могущественный юнион." Вообще-то добавил я, предвидя возражения, я не защитник угнетенных меньшинств, но факты есть факты... Будем же смотреть в лицо фактам." В это время мне капнула на щеку брызга этой самой мерзопакостной в мире жидкости и я неудачно отер ее рукавом , расширив зараженную поверхность. Пришлось снимать перчатку, скатывая ее с пальце руки.

"Эдвард" начал Чарли задушевным голосом."Я понимаю что вам в Советском Союзе внушали антирасизм и интернационализм, но как ты говоришь, нужно смотреть в лицо фактам. Пуэрториканцы и черные куда менее результативны в бизнесе, в технических дисциплинах и даже в обыкновенном коллективном труде на фабриках, чес белые...У них есть, нужно отдать им должное, несомненный музыкальный дар, очевидно ритм у них в крови, но в индустриальном американском обществе они закономерно отстают от белых..."

"К чему вся эта демагогия" я вытер щеку смочив тряпку слюной и надел перчатку."Может и расизм прав, я не знаю я не ученый, и южные народы менее склонны к организованному добровольному рабству нежели белые, но я же не об этом, Чарли.Я о том что за равный труд следует справедливо платить равные суммы мани, независимо от национальности и цвета кожи трудящегося. "Я мог добавить, бросить им сверху, эксплуататорам, что пользуясь тем что у меня нет работы сейчас они платят мне за самую препоганую работу под потолком с химикалиями всего лишь на пятьдесят центов больше, чем этим самым пуэрториканцам из нашей дискуссии. Но я не сказал, справедливо опасаясь за мои деньги. Они аккуратно записывали часы, но еще не платили мне. Я уже начал понимать , что за человек Леночка Клюгэ. С ней следовало быть осторожным. Нужно сказать что на кухне Колумбус авеню среди руммэйтов, старинных ленинградских приятелей пэдэ она выглядела другой. Там хаотическое братство коммунальной кухни в советском стиле уравнивало всех: меня принимали симпатичные пэдэ, поили чаем, и алкоголем, и Володя -хороший повар, почти всегда кормил чем-нибудь, но казалось что Леночка тоже во всем этом участвовала. Н а кухне все было или казалось общим и что принадлежало Володе, что Лешке и что Леночке я не пытался разобраться. Чувства, чай, тарелка пельменей, котлета, стакан виски. Разлагольствовал Володя, прижавшись задницей в красных брюках к газовой плите, острил крупноносый Лешка, и Леночка, зевающая в халате, или напротив уже бодрая, но полуодетая выскакивала из ванной, опаздывая на урок в "Раннэрс скул". "Привет всем", привет Лимон", хватала со стола яблоко, булку и убегала. Выходил Чарли, улыбаясь неся Леночкину суму. Очевидно несомненные и неизменившиеся со временем хорошие качества Володи и Лешки я переносил на Леночку, автоматически, не подумав. Ну никто не безгрешен, разумеется Володя был сноб и слишком предпочитал знаменитых друзей незнаменитым, и Лешка был слишком светским и алкоголиком, но сноб Володя интересовался мной, никому неизвестным, способен был беседовать со мной часами, а Лешка ... впрочем с Лешкой у нас были особые отношения...

"Ю ноу, Эдвард, мой отец очень либеральный человек, наша семья из поколение в поколение голосует за демократов. Однако я вынужден констатировать что пуэрториканцы ничего не внесли в американский "мэлтинг пат", или как Леночка смешно называет это по-русски "общий котел Америки", в то время как вы, русские, к примеру, количественно малочисленная группа дали Америке Барышникова, Растраповича, Бродского, Леночку, Макарова и еще сотни уже менее известных но значительных музыкантов, артистов и писателей..."

Я подумал что вот меня "писателя взяли в котел, чтобы я смывал мерзкой жидкостью краску с потолка Леночки Клюгэ. А на мой роман им положить.

Да!" сказала Леночка с вызовом. "Что ты на это скажешь, Лимонов.!"

"На это я могу сказать что если бы на территории Пуэрто-Рико в течении полстотни лет существовало бы социалистическая система со всеми ее противоречиями, и негативными сторонами но с общедоступным, любого уровня бесплатным образованием, то оттуда б в "общий котел Америки" поступили бы знаменитые имена."

"Они и поступают, но в уголовную хронику, на "крайм-страницы газет" зло сказала Леночка, бросив зеркало и расческу.

"Ты что всерьез считаешь что Барышников, Растропович, Бродский и другие русские обязаны своими достижениями и славой социалистической системе?" спросил Чарли и сел на тахте.

"Ты забыл, сколько тебе стоил час занятий в "Раннэрс скул" а Чарли? Представь себе сколько часов в неделю должен заниматься ученик задавший целью стать профессионалом, перемножь и у тебя голова заболит от астрономической суммы. Нормальной американской семье недоступны такие расходы...не говоря уже...."

"Но Раннэрс скул - очень эксклюзив дорогая балетная школа. Существуют балетные студии даже при "кммюнити центрах", Эдвард?."Кто хочет...

"Ну и чему ты там научишься, Чарли? С таким успехом возможно научиться балетному искусству по самоучителю. Почему богатые дети толпой бегут в "Раннэрс скул" - потому что там преподает миссис Клюгэ - балтмейстер вышедшая из знаменитой "Кировской школы" в Ленинграде...." В рукав слетев с края перчатки упала набухавшая давно капля и потекла по коже. Я бросил губку вниз и спустился. Взял с полу свежую тряпку и стал отирать руку.