Они помолчали, и Архангельский подумал, что если бы все эти предвоенные годы Туполев по-прежнему руководил авиационной промышленностью, то наверняка у ВВС было достаточно и пикировщиков, и истребителей. И вообще самолетов было бы достаточно, и немцы не бомбили бы каждую ночь Москву. Конечно, авиация ПВО и зенитки отбиваются, и разрушения и потери в Москве, в общем-то, невелики. Но воевать-то в случае нападения на СССР собирались малой кровью и на чужой земле. А теперь и Минск, и Прибалтика, и часть Украины уже под немцами.

Туполев прервал молчание:

— Ну идите, а то неровен час начнется налет.

В июле Архангельского вызвали в наркомат. Нарком Шахурин объявил ему, что он включен в специальную группу конструкторов и инженеров, которая завтра отправится на фронт под Смоленск. Цель поездки — за полторы недели объехать части ВВС и собрать критические замечания и пожелания фронтовиков по самолетам, на которых они сражаются, чтобы затем внести в конструкцию машин необходимые усовершенствования и на месте проконсультировать и летчиков, и механиков. Сбор в восемь утра у наркомата.

Приехав утром на своем ЗИСе в Уланский переулок, Архангельский увидел Ильюшина, заместителя наркома Кузнецова, конструктора авиационной брони штурмовиков Склярова, вооруженца Заславского. Кроме них в группу входило еще человек десять инженеров и военпредов с авиазаводов. Среди них были военпред завода имени Фрунзе, который выпускал двигатели для истребителей МиГ-3 и штурмовика Ил-2, капитан Кочетков, Константин Морозов — человек в авиации известный и уважаемый: он был в экипаже Водопьянова, когда тот летел открывать станцию «Северный полюс», и считался первым авиамехаником, побывавшим на «макушке» Земли.

Из всех, едущих на фронт, лишь у Кочеткова был ТТ с парой обойм, который он с трудом выбил у командования.

У Ильюшина и Кузнецова имелись маленькие браунинги. Когда работники наркомата увидели, что группа практически безоружна, то после поисков вынесли из здания… заржавленную берданку с единственным патроном.

Все конструкторы, отъезжающие на фронт, были в солдатских гимнастерках. Только Ильюшин в кителе с двумя золотыми звездочками генерал-майора в голубых петлицах и с депутатским значком над карманом.

Разместились в двух полуторках, крытых брезентом. Но едва проехали полтора километра, как у больницы Склифосовского заглох мотор одной из машин. Полчаса, пока продували карбюратор, Ильюшин нетерпеливо чертыхался. Наконец снова тронулись. Окончательно эта машина встала у выезда из Москвы, у Филей.

Ильюшин рубанул рукой:

— Кочетков, Николаев, Морозов, — скомандовал он, — живо к нам в машину. Остальные возвращайтесь обратно.

— Товарищ генерал, Сергей Владимирович! — послышались голоса остающихся. — А как же с нами быть?

— Я сказал! Ждать не можем. Поехали!

Машина рванулась вперед. Через два часа быстрой езды Ильюшин распорядился сделать привал.

Конструкторы и зам. наркома уселись рядом с дорогой на травке, расстелили скатерть и начали завтракать.

У Кочеткова, Николаева и Морозова из еды совсем ничего не было. Стараясь, чтобы их не заметили, они слезли с машины и пошли в лесок, где виднелись кусты с малиной.

— Товарищи! — окликнул их Архангельский. — Присаживайтесь с нами перекусить.

— Да мы сыты, Александр Александрович, — застеснялись инженеры.

— Глупости. Прошу к столу.

В Гжатск они приехали в четыре часа. Здесь их полуторка попала в пробку. Впереди что-то разбомбили, и теперь машина уперлась в длинный «хвост» автомобилей.

Кочетков с Морозовым решили пройти вперед. Идя по улице, застроенной маленькими домиками, Кочетков потянул носом. Пахло чем-то вкусным.

— Похоже, столовая, — сказал он, показывая на небольшой приземистый дом. — Зайдем?

— Надо бы, — отозвался Морозов.

В доме действительно оказалась столовая.

— У вас тут по карточкам или как? — спросил Кочетков.

— Садитесь за стол, товарищ капитан, — ответила официантка. И через минуту принесла борщ, котлеты, компот и полстакана водки — так называемая наркомовская норма. (На фронте каждый день выдавалось по сто граммов водки.)

Поев, Кочетков и Морозов поспешили обратно к грузовику.

— Надо теперь начальство накормить!

Но накормить начальство не удалось: пробка рассосалась, и машина тронулась вперед.

К вечеру проехали Вязьму — очаровательный городок, утопающий в зелени.

Когда начало темнеть, наконец прибыли на аэродром, где базировался полк Ил-2.

Прямо на аэродроме, в кустах, в темноте собрали летчиков. Зам. наркома сказал несколько слов о цели их командировки, после чего стали выступать пилоты.

Все в один голос хвалили новый штурмовик, но обращали внимание на то, что сзади он абсолютно беззащитен от фашистских истребителей.

— Пристроился, гад, в хвост, и пиши пропало, — говорил в темноте какой-то летчик. — Мы уже приспосабливаем эрес подвешивать под крыло так, чтобы он назад стрелял.

— Зачем? — удивился Ильюшин. — Разве так попадешь в немца?

— Конечно, не попадешь. Но когда навстречу летит эрес, у гансов нервы сдают, и они отваливают от моего хвоста.

— Ясно, — мрачно сказал Ильюшин. В свое время первый вариант штурмовика, который он построил, был двухместный, со стрелком, оборонявшим хвост машины. Потом его заставили сделать машину одноместной. А выходит, он был прав. И сейчас за ошибку других летчики расплачиваются жизнью. Надо будет как можно скорее вернуться к первоначальному варианту машины, модифицировав ее.

Наутро поехали в другую авиадивизию. Аэродром был пуст. МиГи и СБ находились на задании. Высоко в небе противно выла «рама» — фашистский разведчик. Потом «рама» улетела, и через двадцать минут появились немецкие пикировщики.

Все укрылись в щели. Щель была очень глубокой, в два метра. А для того чтобы в нее войти, был открыт наклонный пандус.

Вой пикировщиков перекрыл грохот бомб. Бомбили минут двадцать. Все сидели бледные — под бомбежкой они оказались впервые. Впрочем, в такой щели им ничто не угрожало, а вероятность прямого попадания была ничтожной. Архангельский, чтобы не выдать волнения, смолил одну папиросу за другой.

Потом вместо мощных взрывов бомб, от которых осыпалась земля на стенках щели, послышались резкие хлопки: последним заходом «Юнкерсы» сбросили серию противопехотных бомб, прозванных лягушками, потому что они при ударе о землю подпрыгивали и только тогда разрывались, рассеивая осколки.

Услышав, что шум моторов ослабевает, Ильюшин встал.

— Ну, кажется, улетают, — и направился к выходу. Вдруг он отпрянул: у пандуса лежала неразорвавшаяся «лягушка». Все кинулись в дальний конец щели.

Какой-то солдат аэродромной команды в синем комбинезоне — из щели были видны только запыленные сапоги и брюки — подошел к ним и громко сказал:

— Выходите, бомбежка кончилась.

— Бомба неразорвавшаяся лежит у входа, — отозвался Кузнецов.

— Плевать, они иногда пустые, — солдат подошел к «лягушке» и небрежно, ударом ноги отшвырнул ее.

Грянул взрыв. Осколки со свистом пронеслись над головами. Выйдя из щели, они увидели небольшую воронку и окровавленное тело.

«Рама» снова прилетела. Долго висела над аэродромом. Снова бомбили. И так целый день.

К вечеру наши самолеты вернулись. Но поскольку «рама» улетела недавно, комдив на случай ночной бомбежки приказал перерулить машины на другую сторону поля и тщательно их замаскировать.

Потом собрались летчики. Архангельский прямо у самолета показывал инженерам полков и техникам-вооруженцам, как подвешиваются эресы, на листках бумаги набрасывая эскизы. И чувствовалось, что летчикам было очень приятно, что такой известный конструктор приехал прямо на фронт.

Когда стало смеркаться, комдив спросил конструкторов, где они предпочитают ночевать: можно поехать в школу, за несколько километров, или же здесь, в шалашах, прямо на аэродроме.

Решили — на аэродроме. Тем более, что рядом щели, где можно будет укрыться.

В темноте они прошли с полкилометра к шалашам, стоящим на опушке леса, окружавшего аэродром. За день намаялись так, что завалились спать на солдатских шинелях, не удосужившись посмотреть, где щели.

Архангельский попал в шалаш, где уже расположились Кочетков, Николаев и Морозов. Через несколько минут все спали как убитые.

В 11 часов ночи вновь завыли «Юнкерсы» и послышались разрывы бомб. Нужно было бежать прятаться в щель, но где она, в темноте не разберешь. Решили вернуться обратно в шалаш. Архангельскому нестерпимо захотелось курить.

Инженеры растерялись.

— Поймите, Александр Александрович, огнем мы себя демаскируем.

— А я незаметно закурю, — упорствовал Архангельский.

Пришлось уступить. Архангельский лег на землю, его укрыли с головой шинелью, и он с наслаждением втягивал табачный дым, чувствуя, как каждую минуту земля под ним содрогается от разрывов бомб.

Через несколько минут к нему под шинель кто-то заполз и тоже закурил. Так они «перекурили» эту ночную бомбежку. А наутро с изумлением обнаружили, что щели были отрыты всего в 10 метрах от их шалаша…

Так, день ото дня набираясь фронтового опыта, кочевали они по аэродромам.

Уже в конце их пребывания на фронте они чуть не попали в плен. Ехали по лесу. В кабине, как обычно, сидел Ильюшин с картой и показывал дорогу. Внезапно дорога раздвоилась. Грузовик остановился. Все вышли. Ильюшин с картой в руке спорил с зам. наркома Кузнецовым.

Ильюшин хотел ехать по левой дороге, а Кузнецов — по правой. Кочетков, стоя за спиной Кузнецова, поддержал его. Вообще-то Кочетков, хотя и был военпредом и носил в петлице одну шпалу, в сущности, оставался штатским инженером. Он кончил МАИ в числе «парттысячников», а потом все время работал на заводе имени Фрунзе, выпускавшем двигатели Микулина. В демократичной атмосфере ОКБ, где право голоса имел любой инженер и где решающим было не кто говорит, а что говорит, он привык, чтобы все его слова, тем более относящиеся к делу, принимались всерьез.

Услышав мнение Кочеткова, Ильюшин взорвался — видимо, сдали нервы: сказались непрерывные бомбежки. Весьма резко он объяснил, что в армии капитаны не суются к генералам с советами.

В ответ Кочетков, вместо того чтобы взять под козырек и ответить: «Слушаюсь», как обиженный студент на экзамене, пожал плечами и полез в кузов.

Машина поехала по левой дороге. Ехали долго — часа два. И все время лесом. Наконец лес стал редеть, и впереди открылась поляна, а за ней село. В эту минуту из кустов с автоматом наперевес выскочил солдат.

— Стой! — грозно приказал он, направляя ствол на кабину.

Грузовик остановился.

— Кто такие? — он подошел к машине. Ильюшин достал свое удостоверение. Генеральские звезды и депутатский значок произвели впечатление.

— Куда едете, товарищ генерал?

— Вон туда, — Ильюшин показал на виднеющуюся в двух километрах деревню.

— Эту деревню немцы два часа назад заняли, — ответил солдат, возвращая Ильюшину удостоверение.

Шофер тут же, не ожидая команды, развернул грузовик и начал газовать обратно.

В кузове Кузнецов сначала от души выматерил немцев, а потом Ильюшина — за упрямство.

— Хороши бы мы были, когда целый грузовик конструкторов прямо немцам в лапы угодил. А что о нас наши подумали бы? Да мы бы даже застрелиться не успели, — горячился зам. наркома.

— И командование тоже хорошее: ни конвоя, ни сопровождающих, сказал Заславский.

— Ну, наркомат тоже хорош, Василий Петрович, — добавил Архангельский. — Из чего, спрашивается, стреляться? На фронт отправляют, даже пистолета не дадут. Какой-то дурацкий бердан с одним патроном — галок пугать.

— Пистолет-то вон у Кочеткова есть, — возразил Кузнецов. — Он-то и должен будет всех ликвидировать в случае чего.

— И меня? — спросил Архангельский.

— Да что вы, Александр Александрович, — воскликнул Кочетков. — Да разве я посмел бы такого уважаемого человека. Этот ТТ я лично для себя взял.

Все расхохотались. Смех снял напряжение.

Через два дня отправились обратно в Москву. Проезжая через Вязьму, изумились: девять дней назад это был чудный тихий городок. Теперь груды щебня и дымящиеся пожарища.

Часам к девяти вечера проехали Кубинку.

— Василий Петрович, — сказал Архангельский, — пока до Москвы доберемся, темно будет. Наверняка в налет попадем. Грузовик приткнут в подворотню, а мы так всю ночь куковать будем. Лучше сейчас свернем с Минского шоссе, переночуем в какой-нибудь деревеньке. А завтра на рассвете поедем. Хоть одну ночь без бомбежки спокойно поспим.

— Верно, Александр Александрович, — кивнул зам. наркома и постучал по крыше кабины шоферу. — Сворачивай на проселок.

Через полчаса въехали в небольшую деревню. Загнали грузовик в старую ригу, а сами пошли в избу. Умылись. Архангельский, хитро улыбаясь, открыл свой чемоданчик.

— Василий Петрович, — обратился он к Кузнецову, — не кажется ли вам, что мы имеем право по поводу благополучного окончания поездки на фронт? — он вынул бутылку спирта.

— Безусловно, Александр Александрович. — ответил Кузнецов, вынимая из своего саквояжа бутылку портвейна.

Ильюшин кивнул и молча достал откуда-то коньяк.

— Жаль, закуски нет, — сказал Кузнецов. — Ну да мы попросим хозяйку картошечки нам нарыть молодой, огурчиков.

— Картошка-то еще очень мелкая, — сказала хозяйка, вернувшись в избу с ведром картошки и миской огурцов. — Весной для себя сажали. А кто ее собирать-то будет, мы али немцы?

После ужина конструкторы легли спать на сеновале. А Кочетков решил пройтись по деревне. Откуда-то слышалась песня и тренькала балалайка.

В конце улицы сидели девчата, окружив пацана лет четырнадцати с балалайкой, и грустно пели. Увидев Кочеткова, они замолкли.

— Что грустите, девчата? — спросил Кочетков.

— А чего не грустить, товарищ летчик, — ответила одна. — Все парни наши на войне. Один Вася остался, — и она показала на мальчишку с балалайкой.

Утром они были в Москве.

В сентябре многие предприятия начали готовиться к эвакуации на восток. Но пока КБ Архангельского еще оставалось на прежнем месте. Впрочем, их вскоре перевели в пустовавшее помещение туполевского ОКБ. Вскоре к ним приехали туда работники Московского городского комитета партии с вопросом: нельзя ли восстановить производство Ар-2?

Но так как завод к этому времени уже эвакуировался, то вопрос отпал сам собой.

А в середине октября совершенно неожиданно началась эвакуация. Разумеется, Архангельский понимал, что авиазаводы начали передислоцировать на восток и рано или поздно дойдет очередь и до ОКБ. Но переезжать в другой город дело не простое: надо искать себе опытную базу. А это тем более сложно сейчас, когда каждый человек, каждый станок выполняет задания фронта. С другой стороны — хотя он и знал, что на фронте идут тяжелые бои, но где конкретно находятся немцы, не знал. И следовательно, когда прикажут уезжать, пока неизвестно. 15 октября он вернулся домой из ОКБ вечером. А в 10 часов раздался звонок из наркомата. Говорил нарком Шахурин. Он приказал Архангельскому немедленно выехать из Москвы за Урал, к Туполеву. Сегодня же.