Я попытался определить, к какому виду она относится. Совершенно асимметричный хвост с необычайно длинным верхним плавником, громадные грудные плавники, спинной плавник округленный, с большим белым пятном. По своим очертаниям и расцветке наш новый знакомец отличался от всех виденных или изученных нами ранее акул.

Постепенно мы опустились на глубину шестидесяти футов. Дюма указал вниз. Там из пучины поднимались в нашу сторону еще две акулы, стройные пятнадцатифутовые рыбы, отливающие голубой сталью и значительно более энергичные по сравнению с первой. Они пристроились к нашей компании; лоцманов с ними не было.

Наша серая приятельница приблизилась, плавая по все более сужающейся окружности. Все же она продолжала сохранять покладистый вид. Ее круговое движение совершалось с неизменной скоростью, и лоцманы оставались все на своих местах. Голубая пара из пучины несколько поотстала, соблюдая принцип приоритета. Мы кружились внутри кольца, описываемого серой акулой, и старались не упустить из поля зрения ни ее, ни голубую пару. Это было не так-то просто, потому что они ни на минуту не задерживались на одном месте.

В глубине под голубыми акулами показались здоровенные тунцы с длинными плавниками. Вполне возможно, что они были там все время, но мы заметили их только сейчас. Над нами резвились летучие рыбки, и их веселье резко диссонировало с нарастающим драматизмом положения. Мы с Дюма лихорадочно рылись в памяти, пытаясь найти средство отогнать акул. «Надо бурно жестикулировать», – советовал один деятель службы спасания на водах. Мы замахали руками. Серая и бровью не повела. «Их можно напугать, пуская пузыри воздуха», – наставлял нас знакомый водолаз. Дюма выждал, когда акула окажется совсем близко, и сделал энергичный выдох. Никакого впечатления. «Кричите во всю глотку», – поучал Ганс Хасс [31]. Мы орали до хрипоты. Акула, казалось, оглохла. «Стоит акуле глотнуть уксуснокислой меди, и она поспешит удалиться на почтительное расстояние», – утверждал один офицер военно-воздушных сил. Наша приятельница, не сморгнув, пересекала отравленную воду и смотрела на нас холодным, спокойным, оценивающим взором. Похоже было, что она знает, чего хочет, и отнюдь не спешит.

И тут случилась весьма неприятная вещь. Малюсенький лоцман, дежуривший у носа акулы, оставил свой пост и заюлил в сторону Дюма. Это было весьма серьезное путешествие для такого малыша, и у нас оказалось достаточно времени, чтобы поразмыслить, что это значит. Вот малютка запорхал перед маской Дюма. Мой товарищ замотал головой, словно отгоняя назойливого комара. Крошка лоцман продолжал весело резвиться, стукаясь о маску перед самым носом окосевшего от волнения Дюма.

Я ощутил, как Диди придвинулся вплотную ко мне, и увидел его вытянутую руку со стиснутым в кулаке ножом. Серая акула немного отступила, затем повернулась и заскользила прямо на нас.

Мы сильно сомневались в том, что акулу можно заколоть ножом, однако в тот момент нож, да еще киноаппарат, составляли все наше вооружение. Я автоматически нажал спуск аппарата, не сознавая даже, что кинолента запечатлевает наплывающее на нас чудовище. Плоский нос надвигался все ближе и ближе, вот уже все поле зрения заняла огромная акулья голова. Вдруг мною овладела неистовая ярость. Я замахнулся киноаппаратом и изо всех сил ударил им в морду акулы. В следующее мгновение я ощутил прикосновение тяжелой туши, и… акула очутилась футах в двенадцати от нас, после чего как ни в чем не бывало возобновила свое круговое движение. «Какого черта она не плывет к киту? – думал я. – К чудесному вкусному киту? И что мы ей такого сделали?»

Голубые прибавили ходу и снова присоединились к нашей компании. Мы с Дюма решили попытать счастья на поверхности, вынырнули из воды и обнаружили «Эли Монье» на расстоянии трехсот ярдов с подветренной стороны. Мы принялись отчаянно размахивать руками, но нам никто не ответил. Вместе с тем мы не сомневались, что, плывя вот так на поверхности, находимся в позе, наиболее устраивающей прожорливых акул. Ноги свисали в воде, словно бананы, оставалось только сорвать их. Я глянул вниз. Все три акулы рванулись кверху, начиная согласованную атаку.

Мы нырнули им навстречу. Акулы возобновили круговое движение. Покуда мы находились на глубине одной-двух саженей, они воздерживались от нападения. Лучшим выходом для нас было бы двинуться в сторону судна. Но не имея никаких ориентиров, не имея даже компаса, мы не могли определить нужное направление.

Мы заняли такое положение, чтобы все время наблюдать за ножными ластами друг друга, исходя из все той же теории, что акулы предпочитают хватать за ноги. Дюма то и дело выскакивал на поверхность и махал руками. Потом мы стали поочередно подниматься наверх, в то время как второй поджимал колени к подбородку и следил за акулами. В очередной заход Дюма одна из голубых метнулась к его ногам. Я закричал. Дюма круто обернулся и решительно двинулся ей навстречу. Хищница отскочила на свое старое место в кольце. У нас уже кружилась голова от всей этой карусели, а тут еще каждый раз приходилось вертеть ею во все стороны, чтобы обнаружить «Эли Монье». Между тем ничто не говорило о том, чтобы нас заметили с судна.

Мы были на грани изнеможения и начинали коченеть от холода. По моим подсчетам мы находились в воде уже около получаса. Каждую секунду могли начаться перебои в подаче воздуха – признак того, что наши запасы на исходе. После этого мы сможем еще включить аварийные резервуары, рассчитанные на пять минут. А затем придется расстаться с мундштуками и нырять, обходясь лишь тем воздухом, какой мы сможем набрать в легкие на поверхности. Нам придется больше двигаться, что удвоит нагрузку на наши иссякающие силы, а внизу нас подстерегают неутомимые беспощадные хищницы, чувствующие себя в воде так же хорошо, как мы на суше.

Движения акул стали более порывистыми. Усиленно взмахивая мощными плавниками, они сделали еще один круг, потом метнулись вниз и… исчезли. Мы не верили своим глазам. Вдруг на нас упала большая тень; мы подняли головы и увидели дно шлюпки. На «Эли Монье» все же заметили наши сигналы и отыскали нас по пузырям. Акулы бросились наутек, завидев шлюпку.

Мы ввалились в лодку, измученные и обессилевшие. Матросы переволновались не менее нас. Они потеряли из виду наши пузыри, и судно ушло в сторону. Мы узнали, к нашему величайшему удивлению, что пробыли в воде всего двадцать минут. Киноаппарат сплющился от столкновения с носом акулы…

Едва очутившись на борту «Эли Монье», Дюма схватил винтовку и снова прыгнул в шлюпку – проведать кита. Тот все еще подавал признаки жизни. Мы увидели, как какая-то бурая тень отделилась от туши бутылконоса и рванулась прочь. Акула! Дюма подгреб к голове великана и нанес ему coup de grace, выстрелив в упор разрывной пулей. Голова с разинутой пастью стала тонуть; из дыхала поднимались кверху пузырьки воздуха. Акулы носились в порозовевшей воде, яростно налетая на кита. Дюма окунул руки в красную пену и набросил петлю на хвост, завершив то дело, в котором нам помешала серая красавица.

Вытащив кита на палубу, мы увидели на его туше зияющие раны – следы акульих зубов. Громадные куски мяса весом в десять-пятнадцать фунтов были словно срезаны ножом вместе с покрывавшей их кожей в дюйм толщиной: как только нас выручила шлюпка, акулы немедленно набросились на легкую добычу.

Судовой врач Лонже впервые в жизни орудовал своими инструментами над такой тушей. Он вскрыл скальпелем брюхо кита, и на палубу хлынул целый поток непереваренных слизистых кальмаров весом около трех фунтов каждый, среди которых было немало совершенно неповрежденных и даже живых. В складках желудка бутылконоса лежали тысячи черных кальмаровых клювов.

Я невольно подумал о загадочном слое в глубине. Обед кита и – черточки, нарисованные эхолотом… Конечно, это могло быть чисто случайным совпадением, о каких-либо достоверных доказательствах и говорить не приходилось. Однако я никак не мог отогнать от себя мысленное видение, в котором киты, погрузившись в мрачную бездну, до таинственного слоя на глубине тысячи двухсот футов, паслись на невиданном лугу, поросшем миллионами кальмаровых щупалец.

По пути в Дакар нам попалось стадо дельфинов. Дюма угодил одному из них в спину гарпуном. Дельфин заметался, словно собака на цепи, окруженный своими друзьями, которые проявили отчетливо выраженное чувство солидарности. События повторялись с той лишь разницей, что на месте бутылконоса на этот раз был дельфин. Дюма и Тайе нырнули в море; гребцы в шлюпке не спускали глаз с их пузырей.

Я наблюдал, как дельфин плывет на привязи, словно ягненок, выставленный охотником для приманки львов. Акулы не замедлили явиться. Это было жестоко с нашей стороны, но мы занимались важным исследованием, которое нужно было довести до конца.

Акулы кружили вокруг дельфина точно так же, как незадолго до этого вокруг нас. Стоя на палубе, мы обсуждали трусливое поведение этих бестий. Обладая невероятной силой, совершенно нечувствительные к боли и вооруженные страшнейшим оружием, они тем не менее никак не могли решиться пойти в атаку. Впрочем, какая там атака! Умирающий дельфин был совершенно безоружен в окружении коварных разбойниц.

Под вечер Дюма добил его. Немедленно одна из акул набросилась на убитое животное и вспорола ему брюхо, подав тем самым сигнал остальным хищницам; вода окрасилась кровью. Они не вгрызались в добычу и не трепали ее – просто отхватывали на ходу большие куски, словно то было сливочное масло, даже не замедляя движения.

Акулы никогда не развивали решительного наступления на нас, если не считать атакой маневры серой красавицы и голубой пары. Не утверждая ничего окончательно, мы вместе с тем склонны считать, что акулы предпочитают атаковать объекты, плавающие на поверхности моря. Именно здесь хищницы обычно находят себе пищу: больную или раненую рыбу, отбросы с проходящих судов. Те акулы, с которыми мы встречались, подолгу присматривались к плывущему под водой человеку, явно видя в ныряльщике какое-то опасное существо. Известную устрашающую роль играли и выпускаемые нашими аквалангами воздушные пузырьки.

Насмотревшись, как акулы продолжают невозмутимо плыть с пробитой гарпуном головой, с зияющими ранами в теле и даже после сильного взрыва в непосредственной близости от головного мозга, мы перестали возлагать какие-либо надежды на оборонительные качества ножа. Тогда уж лучше пускать в ход «акулью дубинку» – прочное деревянное копье в четыре фута длиной, усеянное на конце острыми шипами. Идея заключается в том, что шипами надо упереться в шкуру наступающей акулы – так дрессировщик отгоняет льва при помощи обыкновенного стула. Шипы не дадут дубинке соскользнуть; в то же время они не вопьются настолько, чтобы раздразнить хищницу. Таким образом ныряльщик получает возможность сохранять необходимую дистанцию между собой и противником.

Нам проходилось сотни раз нырять с привязанной к кисти руки дубинкой в кишащие акулами воды Красного моря. Однако дубинка так и не нашла себе применения на практике, поэтому легко может оказаться, что это всего-навсего еще одно теоретическое оборонительное средство против этих существ, недоступных человеческому пониманию.

Глава тринадцатая. ПО ТУ СТОРОНУ БАРЬЕРА

В большинстве случаев [32] мы ныряли, преследуя специальные цели: осмотр затонувших судов, разминирование, физиологические эксперименты. Однако иногда нам удавалось вырвать часок на то, чтобы просто побродить под водой, полюбоваться переливами света и игрой красок, послушать причудливые подводные звуки и насладиться ласковым прикосновением воды. Вот тогда-то мы оказывались в состоянии по-настоящему оценить все преимущества, связанные с возможностью преодолеть барьер между двумя стихиями, тончайший молекулярный слой, который является, по существу, подлинной стеной. В самом деле, сколько труда стоило человеку одолеть эту преграду! А посмотрите на рыб! Будучи извлечены из привычной среды, они своими широко раскрытыми ртами красноречиво говорят нам о взаимном отчуждении воды и воздуха.

Одним из величайших наслаждений, связанных с купанием в море, является – о чем многие, вероятно, и не задумывались – то, что вода освобождает нас от повседневного бремени земного тяготения. Люди и другие позвоночные, живущие на земле, тратят немало энергии на постоянное поддержание своего тела в соответствующем положении. Море снимает с вас эту обузу. Воздух в ваших легких обеспечивает вам плавучесть, и с ваших членов сваливается огромная тяжесть; вы отдыхаете так, как не отдохнете ни в какой постели.

Широко распространено мнение, будто толстые люди держатся на воде лучше, чем худые. В самом деле, жировой слой весит несколько меньше, чем мышечная ткань, однако наблюдения, проведенные нами над худыми и полными людьми, показали, что вторые далеко не всегда обладают лучшей плавучестью. Очевидно, дело тут в том, что у толстых людей обычно меньше объем легких. Интересно, что новичку привешивают на пояс больший балласт, чем опытному ныряльщику с тем же «водоизмещением». Новичок, взволнованный и побаивающийся, невольно набирает в легкие лишний воздух, который и приходится уравновешивать дополнительным балластом. После нескольких погружений он привыкает дышать нормально и обнаруживает, что перегружен. Он начинает постигать, как важно уметь использовать вес воздуха в легких, регулируя собственное дыхание, что фактически позволяет ему изменять свое «водоизмещение» на величину от шести до двенадцати фунтов.

В мире, где отсутствует вес, ныряльщику приходится привыкать к необычному поведению неодушевленных предметов. Если у него сломался молоток, то металлическая часть уходит вниз, а ручка всплывает вверх. Весь подводный инструмент необходимо соответственно уравновешивать, чтобы он не улетел в каком-нибудь направлении. К ножам приделывают пробковые ручки. Кинокамера весом в семьдесят фунтов имеет достаточно воздуха в кожухе для того, чтобы стать невесомой. Инструмент надо балансировать особенно тщательно, потому что достаточно малейшего «довеска», чтобы нарушить собственное равновесие ныряльщика. В начале погружения сжатый воздух в одном баллоне акваланга весит три фунта. По мере его потребления ныряльщик с каждым вдохом весит все меньше. В конце концов баллон приобретает подъемную силу в три фунта. При правильном расчете ныряльщик уходит под воду несколько перегруженным, что вполне логично, поскольку ему нужно опускаться вниз. К концу он уже немного недогружен – опять вполне естественно, так как ему надо всплыть.

Перед погружением с кинокамерой я похож на вьючное животное, когда ковыляю в воду с сорокапятифунтовым аквалангом на спине и четырехфунтовым свинцовым грузилом на поясе, плюс вес ножа, часов, глубиномера, компаса, да еще иногда и четырехфутовой «акульей дубинки», висящей на ремне на кисти руки. Какое облегчение переложить все это бремя на море! Затем мне подают сверху семидесятифунтовую кинокамеру «Батиграф», и вместе со всем снаряжением мой вес составляет двести шестьдесят четыре фунта. В воде же я вешу фактически лишь около фунта – намеренная перегрузка – и плыву вниз головой, ощущая удивительную легкость в теле.

Итак, вес уничтожен, но остается еще инерция. Требуется несколько сильных толчков ластами, чтобы привести всю махину в движение; зато потом я скольжу уже с разгона. Было бы неразумно, даже опасно, если бы столь плохо приспособленное к подводному движению существо, как человек, вздумало попытаться плыть быстро под мощным слоем воды. Лучше предоставить морской стихии самой определять твою скорость и плавно, спокойно скользить вперед в полной гармонии с окружающей средой.

По мере погружения быстро и равномерно нарастает давление. С каждым метром оно увеличивается примерно на сто граммов на квадратный сантиметр поверхности тела. Единственная субъективная реакция организма на это явление – «закладывание ушей», которое можно преодолеть глотанием. Человеческая ткань почти не поддается сжатию. Мы плавали без скафандра при таком давлении, которое раздавило бы корпус подводной лодки, потому что она не обладает необходимым контрдавлением изнутри.

На суше на человека со всех сторон давит воздух, но он этого даже не замечает. В морской воде атмосферное давление удваивается на глубине тридцати трех футов. На глубине шестидесяти шести футов давление равно уже трем атмосферам, на глубине девяносто девяти – четырем атмосферам, и так далее, возрастая кратно тридцати трем футам.

На глубине тридцати тысяч футов, где давление достигает почти тонны на каждый квадратный сантиметр, в океане обитают живые существа [33]. Если бы единственной проблемой ныряльщика было давление, то мы могли бы погружаться без скафандра на две тысячи футов и больше. Однако фактический предел значительно меньше из-за косвенных последствий растущего давления. Он определяется тем, что ткани ныряльщика насыщаются громадным количеством газов и оказываются не в состоянии выделять углекислоту.

Замечено, что изменение давления переносится ныряльщиком легче по мере нарастания глубины. Человек, многократно погружающийся на глубину до тридцати трех футов, испытывает утомление и болезненные ощущения, так как подвергается каждый раз двойному давлению на границе первой зоны. Его коллега, опускающийся глубже, не испытывает тех же неудобств, ибо в следующей тридцатитрехфутовой зоне давление увеличивается по сравнению с предыдущей только на одну треть, затем, соответственно, на одну четверть. Между ста тридцатью двумя и ста шестьюдесятью пятью футами вес столба воды возрастает на одну пятую. Мы установили на практике, что если человек физически в состоянии нырять на глубину десяти ярдов, то он с тем же успехом, не опасаясь болезненных последствий, может погружаться до двухсот футов. Критическим слоем является верхняя зона.

Эта же зона наиболее опасна для водолаза. Шлем и верхняя часть резинового костюма заключают в себе большой пузырь воздуха, крайне чувствительный к колебаниям в давлении. Преодолевая роковой слой, водолаз должен особенно тщательно следить за поступлением воздуха во избежание «обжима» и «пузырения». «Пузырение» получается, когда водолаз набирает слишком много воздуха в скафандр. В этом случае рубаха внезапно раздувается и быстро увлекает водолаза на поверхность, грозя вызвать кессонную болезнь. «Обжим» – явление, происходящее, наоборот, от недостаточного контрдавления в шлеме и легких. В этом случае шлем превращается в огромную «банку», вроде тех медицинских банок, которые врачи прописывают при простуде. Мы в Группе подводных изысканий называли «обжим» coup de ventouse (coup – удар, ventouse – медицинская банка). Страшная гибель ожидает водолаза, если в шланге выходит из строя клапан, который призван не пускать воздух в обратную сторону. В подобном случае сосущее действие шланга срывает с тела куски мяса, оставляя лишь голый скелет в резиновом саване [34].

Еще мальчиком, живя в Эльзасе, я прочел чудесную историю о герое, который укрылся от злодеев на дне реки и сидел там, дыша через камышинку. (Этот мотив встречается, по-видимому, в фольклоре всех народов.) Я прикрепил отрезок садового шланга к куску пробки, взял один конец в рот, схватил камень в руки и нырнул в плавательный бассейн. Я не смог сделать ни одного вдоха, бросил и шланг и камень и судорожно рванулся вверх. Недаром мальчишки относятся с недоверием к подобным россказням. Автор той книги, как и другие авторы подводных повестей, сам никогда не пробовал опуститься на дно реки с соломинкой в зубах.

Уже на глубине нескольких футов грудные мышцы оказываются не в состоянии преодолеть давление воды, и вдох не получается. Человек с идеально развитыми легкими может на протяжении нескольких минут вдыхать воздух с поверхности, лежа на глубине шести футов; однако для большинства из нас дыхание оказывается почти непосильным делом уже на однофутовой глубине.

Купальщики любят теплое море; это относится и к ныряльщикам. Увы, по мере погружения приходится поступаться этим удовольствием. В Средиземном море самая теплая вода бывает в августе в поверхностном слое. Поглубже вода оказывается уже более холодной, но остается еще вполне терпимой. В июне и ноябре зона умеренной температуры находится в районе сорока пяти футов. В июле, августе и октябре она опускается до ста двадцати футов. Лучший месяц – сентябрь, когда вода сохраняет приятную теплоту до глубины двухсот футов.

За умеренным слоем следует холодный, с заметным понижением температуры до пятидесяти двух градусов по Фаренгейту. Холодный и теплый слои разделены совершенно четкой границей. Между ними нет никакого перехода. Можно висеть в умеренной зоне и сунуть палец в холодную, чувствуя разницу так же отчетливо, как перед первым купанием в сезоне, когда вы нерешительно пробуете воду большим пальцем ноги. Нелегко собраться с духом и окунуться в холодную ванну. Зато потом, когда кожа уже привыкла к более низкой температуре, приятно думать о предстоящем возвращении через толщу теплой воды. Хитроумные командиры подводных лодок умудряются использовать эту разницу температур. Холодная вода несколько плотнее теплой; соответственно балласт лодки рассчитывается так, чтобы она имела легкую перегрузку для теплого, но недогрузку для холодного слоя. Тогда можно выключить моторы, и лодка будет лежать, как на подушке.

Тот самый мистраль, который подул, когда мы обследовали «Дальтон», познакомил нас с динамикой теплого и холодного слоев. Вода была сравнительно теплой до глубины ста двадцати футов, пока с норд-норд-веста не подул штормовой ветер. В первый же день холодная вода поднялась до восьмидесяти футов, назавтра она начиналась уже с сорока. На третий день охлаждение распространилось и на поверхностный слой. Это доказывало, что мистраль не охлаждает верхний слой воды, а отгоняет его так, что на место теплой воды поднимается холодная. Как только ветер стих, теплая вода стала возвращаться, оттесняя прохладную все ниже. Вот почему мы обнаружили ледяную воду в трюмах «Дальтона», хотя кругом было совсем тепло.

В Кассисе мы однажды нырнули в пещеру, которую Тайе назвал пещерой Али-Бабы. В этот день вода была холодной от дна до самой поверхности. Но в пещере на глубине девяноста футов вода была приятно теплой – ветер не смог извлечь ее из грота и отогнать прочь.

Каждому, кто купался в дождь, известно курьезное чувство «сухости» под водой, когда не хочется вылезать из воды, чтобы не «промокнуть». Ныряльщик, смотрящий снизу в сторону поверхности воды в дождь, видит, как ее прокалывают миллионы крохотных пик. Медленное и систематическое смешение пресной воды с соленой создает в море своего рода «марево» – вроде того, какое видно над землей в жару. Мы наблюдали сильнейшее возбуждение среди рыб в прибрежных водах во время ливня. Они буквально сходят с ума. Маленькие рыбешки мечутся во все стороны. Сидячие обитатели дна лезут вверх, срываются и снова лезут, проявляя необычайную энергию. Кефаль и окуни бешено скачут под кипящей от дождя поверхностью моря. Они то и дело становятся торчком, разинув рты, словно глотают пресную воду. В дождливые дни в море царит хмельное веселье.

* * *

Море – настоящий мир безмолвия. Я говорю это с полным убеждением, опираясь на многочисленные наблюдения, хотя знаю, что за последнее время было немало написано о подводных звуках. Записи этих шумов, произведенные с помощью гидрофона, продаются как фонографические курьезы, однако шумы явно преувеличены. Такая запись нисколько не соответствует тому, что слышит под водой человек. В море и в самом деле можно уловить очень интересные звуки, и вода передает их на чрезвычайно большое расстояние, но это шум совсем другого характера.

Подводный звук настолько редкая вещь, что привлекает к себе обостренное внимание. Страх, боль, радость – все эти чувства выражаются обитателями моря беззвучно. Извечный круг жизни и смерти вращается совершенно бесшумно; и только млекопитающие – киты и дельфины – нарушают это безмолвие. Случайный взрыв или шум судовых моторов – проявление деятельности человека – не в состоянии потревожить покой глубин. В этих глухих джунглях шумы, производимые ныряльщиками, раздаются с особой силой: бурлят пузырьки выдыхаемого воздуха, шипит струйка вдыхаемого, гулко отдаются оклики товарищей. Ваш друг может охотиться за пределами видимости, на расстоянии сотен ярдов, однако удар о скалу пролетевшего мимо цели гарпуна донесется до вас совершенно отчетливо, и когда товарищ вернется, вы можете подразнить его, показав на пальцах, сколько у него было промахов.

Чуткое ухо улавливает порой под водой отдаленный скрип, особенно если затаить дыхание. Конечно, гидрофон способен усилить этот слабый звук до грохота, и это может оказаться полезным для научного исследования, но не даст никакого представления о том, что слышит ухо ныряльщика на самом деле. Нам пока не удалось найти удовлетворительного объяснения этих скрипов. Сирийские рыбаки отыскивают отмели для лова, прикладывая ухо к фокусу слуховой раковины, образуемой корпусом лодки. Услышав скрип, они ставят сети. Они уверены, что этот звук каким-то образом издают находящиеся внизу скалы, а скалы – это рыбье «пастбище». Некоторые специалисты по биологии моря склонны считать виновниками этого скрипа креветок, которые скапливаются огромными массами и скрипят в лад своими клешнями. Если посадить креветку в банку, она и в самом деле будет щелкать. Но ведь сирийские рыбаки ловят рыбу, а не креветок. К тому же мы ныряли в районе, где наблюдается скрип, и ни разу не находили ни одной креветки. Кажется, эти звуки становятся интенсивнее, когда море стихает после шторма, однако так бывает не всегда. Чем больше мы изучаем море, тем больше убеждаемся в нежелательности поспешных выводов.

Некоторые рыбы квакают наподобие лягушек. Около Дакара я плавал под водой под громкие звуки такого оркестра. Киты, дельфины, «квакуши» и неизвестные существа, испускающие скрип, – единственные известные нам исключения, нарушающие безмолвие моря.

Во внутреннем ухе рыб имеются слуховые камешки – «отолиты», из которых любители делают ожерелья-амулеты. Однако большинство рыб мало, а то и вовсе не реагируют на звук. Наблюдения показывают, что они гораздо более восприимчивы к колебаниям незвуковой частоты. Вдоль бока рыбы тянется чувствительная полоса, служащая, по существу, шестым органом чувств. Многое говорит за то, что эта боковая линия воспринимает на большом расстоянии колебания воды, скажем, от тел сражающихся морских обитателей. Мы установили, что рыбы не обращают никакого внимания на голос, зато колебания воды от наших ластов ощущаются ими на значительном расстоянии. Подплывая к рыбам, мы двигаем ногами очень тихо; резкое или просто неосторожное движение сразу же разгонит рыб, даже тех, которые скрыты за камнями и не видят нас. Тревога распространяется подобно цепной реакции; достаточно одной рыбке броситься наутек, как паника немедленно передается всем остальным. Далеко за пределами видимости рыбы воспринимают бесшумное предупреждение.

Умение плавать среди рыб, не тревожа их, стало для нас уже второй натурой. Мы научились непринужденно проплывать над ландшафтами, где морские обитатели безмятежно наслаждаются жизнью, воспринимая нас с полным доверием. И вдруг без малейшего повода с нашей стороны, все живое исчезает. Что заставляет сотни рыб бежать мгновенно и бесшумно? Пришедшие издалека колебания воды от тел играющих дельфинов, или где-нибудь в мутной толще охотятся голодные синагриды? Все, что мы знаем, – это то, что беззвучная «сирена» заставила всех, кроме нас, уйти в укрытие.

Мы словно глухие. Все наши чувства уже приспособились к новой среде, но нам недостает шестого чувства, быть может самого главного для подводного обитателя.

Около Дакара я видел, как акулы мирно скользили в окружении сотен соблазнительных краснух, ничуть не потревоженных присутствием хищниц. Я вернулся в лодку, забросил удочку и обрадовался хорошему клеву. Однако каждый раз я вытаскивал из воды лишь половину краснухи. Может быть, бьющаяся на крючке рыба создавала в воде колебания, которые говорили акулам о том, что поблизости есть легкая добыча – попавшее в беду существо? Мы пробовали как-то сзывать акул с помощью динамита. Я сильно сомневаюсь в том, чтобы взрыв был для них чем-либо большим, нежели просто глухим, не заслуживающим внимания шумом, но вибрация воды от бьющейся полуоглушенной рыбы улавливается акулами моментально.

На Лазурном берегу попадаются крутые рифы, уходящие на глубину до двухсот футов. Тот, кто опускается вниз по склону такой скалы, совершает необычную экскурсию, дающую представление о разнообразии подводного мира и о резких контрастах между различными зонами. Альпинисты вроде Марселя Ишака, ходившие вместе с нами по подводным скалам, поражались этим контрастам. При горных восхождениях на суше вы сначала идете милю за милей по предгорьям, затем поднимаетесь сквозь пространную лесную зону до границы леса, далее до снеговой линии, и, наконец, попадаете в область разреженного воздуха. При подводных «нисхождениях» смена зон происходит буквально с непостижимой быстротой. Верхние десять саженей, пронизываемые солнечным светом, населены беспокойными, юркими рыбками. Затем вы попадаете в сумеречную страну с осенним климатом и нездоровой атмосферой, в которой голова становится тяжелой, как у человека, обреченного жить всю жизнь в задымленном индустриальном городе.

Вы скользите вниз по откосу и оглядываетесь назад, на мир, где царит лето. А между тем вы уже попали в холодный слой и совершили скачок в зиму. В глухой темноте вы забываете о солнце. И не только о солнце. Уши больше не регистрируют меняющегося давления, воздух приобретает металлический вкус. Здесь царит сосредоточенный покой. Вместо зеленых мшистых валунов – готический камень, острый, рогатый, колючий. В каждом склепе, под каждой аркой – свой маленький мирок с песчаным бережком и живописными рыбками.

Еще ниже появляются миниатюрные голубые деревца с белыми цветами. Это настоящие кораллы, полудрагоценные Соrаllium rubrum с их удивительным разнообразием хрупких форм. На протяжении столетий на Средиземном море шла промышленная добыча кораллов с помощью своего рода деревянной драги, которая сокрушала эти «деревья», а на поверхность извлекала лишь отдельные веточки. Толстые деревья, росшие не одну сотню лет, теперь уже не существуют. Остались нетронутыми лишь те кораллы, которые обитают глубже двадцати саженей, в укрытых тайниках и гротах, нарастая от свода вниз, наподобие сталактитов. Они доступны только ныряльщикам.

Ныряльщик, попавший в коралловый грот, должен быть готов к тому, что увидит кораллы сквозь обманчивый цветной фильтр моря. Ветви коралла кажутся темно-синими. Они покрыты бледными цветами, которые втягиваются и исчезают, когда их потревожат. Кораллы сейчас вышли из моды, их продают по десяти долларов за фунт.

В зоне кораллов из расщелин в скалах торчат полосатые усики омаров. При приближении руки ныряльщика омары издают скрипучий звук. Скалы покрыты живыми шишками и напоминающими вымя наростами, длинными мясистыми нитями, «чашечками» и «грибами». Тут царят необычные цвета – фиолетовый, темно-синий, желто-зеленый; все краски приглушены сединой.

Но вот мы у основания рифа. Здесь простирается голый и монотонный песок. Здесь проходит граница жизни, за которой уже ничто не растет, никто не движется. Вы плывете автоматически, мозг словно выключается. Лишь где-то на задворках сознания сохраняется извечный инстинкт самосохранения, зовущий вернуться на поверхность. По мере того как вы поднимаетесь, состояние отупения исчезает, а внизу остается обесцвеченная страна, которая еще никому не показала своего подлинного лица.

Рыбы не любят подниматься вверх или спускаться вниз, они предпочитают держаться определенного слоя, словно жители многоэтажного дома. Обитатели первого этажа – губаны, морские судаки и испанские караси – крайне редко поднимаются вверх по лестнице. Камбалы снуют взад и вперед над самым песчаным дном. Синагриды мечутся между скалами с озабоченным и решительным видом. Губаны медлительны и вялы на вид. Испанские караси еще медлительнее. Они висят около скалы и посасывают ее, словно леденец. Выше и в стороне от каменной башни бродят другие рыбы, но и они явно отдают предпочтение определенному слою и редко движутся вверх или вниз. Рыбы стараются избегать усилий, связанных с переменой давления.

Кажется, что рыбы скользят, как заведенные, взад и вперед, покуда их не потревожат. Чем они заняты день-деньской? Большую часть времени просто плавают. Нам редко приходилось видеть рыб за едой. Иногда мы заставали окуня около рифа, объедающим зацепившихся за камень морских ежей. Он методично откусывает хрупкие иглы, выплевывает их и так постепенно добирается до самого тела ежа. Rouquires [35], правда, все время жуют. Они подхватывают со дна невидимые крошки или, встав вертикально вниз головой, взмучивают облачка ила и глотают их. Суетливые кефали снуют по скале, обсасывая водоросли толстыми белыми губами и поедая икринки и споры. Разноцветные караси пасутся сотнями в океанских прериях.

Спугнутые нашим появлением, они укрываются в огромных зеленых облаках и исчезают.

Годами мы старались застать за едой хищников: морского окуня, синагриду, морского угря или мурену, – и ни разу нам это не удалось. Мы знаем только по наблюдениям с поверхности, что хищники едят два раза в день в строго определенные часы. В это время многочисленные стаи килек, сардин или рыбы-иглы подвергаются страшным атакам снизу. Море вскипает, в воздухе сверкают спасающиеся бегством серебристые рыбешки. Морские птицы тоже включаются в это избиение: камнем падают вниз и гордо взлетают с трепещущей добычей в клювах. Стоит, однако, нам нырнуть в это время, и пиршество прекращается. Мы видим, как внизу рыщут здоровенные налетчики, выжидая, когда мы удалимся. Рыбья мелочь получает передышку: хищники почему-то не хотят есть в нашем присутствии.

Налет хищников длится обычно около получаса, затем наступает перемирие, все стихает, и они мирно плывут рядом с теми, кому предстоит быть съеденными завтра.

Наши попытки увидеть рыб в пору спаривания дали еще меньше результатов. Наиболее беззастенчива в этом отношении кефаль. Она празднует свадьбы в сентябре в теплых прибрежных водах Средиземноморья. Самки важно прогуливаются вверх и вниз, в то время как возбужденные самцы мечутся около и трутся о своих подруг. В брачную пору даже высокомерные морские караси забывают о своем пристрастии к гордому одиночеству и собираются в огромные косяки, прижавшись так плотно друг к другу, что едва могут плыть. И тем не менее все они непрерывно перемещаются в этом любовном рое.

Рыбы по-разному проявляют свое любопытство. Часто мы, плывя под водой, круто оборачиваемся и видим носы многочисленных подводных обитателей, следующих за нами с жадным интересом. Синагриды ограничиваются одним презрительным взглядом. Морской окунь решительно подплывает вплотную, изучает нас и уплывает. Ставриды изображают полное безразличие, однако придвигаются поближе, чтобы удовлетворить свое любопытство.

Не так ведут себя merou. Все морские судаки – это школьники морей, они страшно интересуются нашими особами. Merou подходит и рассматривает нас большими трогательными глазами, преисполненными недоумения. Merou весит до ста фунтов. Нам удавалось самим поражать острогой merou весом в пятьдесят пять фунтов, а видели мы экземпляры еще вдвое больше. Эта рыба – родственница тропического полиприона, достигающего пятисот фунтов. Обитает merou вблизи берега, в беспокойной мутной воде, на глубине тридцати футов, и теснится всегда возле убежищ в скалах, которые защищает с таким упорством. Некоторые из них забираются выше, селясь на глубине десяти футов. Недоверчивые индивидуалисты, они редко выходят наружу, весьма чутки к опасности и доживают до глубокой старости, осторожно выглядывая из дверей своей обители.

Вместе с тем это самые любопытные обитатели моря, каких мы только встречали. В краю непуганых рыб merou покидают свои убежища и приплывают. издалека поглядеть на нас. Они заходят снизу и с ханжеским видом уставляются нам прямо в лицо – этакие ангелочки со своими крыльями-плавниками. В ответ на наше движение они отскакивают в сторону и снова занимают удобную для наблюдения позицию. Уйдя, наконец, домой, они продолжают следить за нами из «дверей» и «окон».

Часто вокруг merou толпятся маленькие темные строматеусы с большими хвостами, сквозь которые merou смотрят на нас, словно женщины сквозь вуаль. Мы делаем рывок, и строматеусы рассыпаются, a merou исчезают. На глубине ста футов рыбы, очевидно, не связывают нас с надводным миром. В унылом голубом полумраке подводных джунглей вас принимают как своего, и здешние жители относятся к старинному животному, непрерывно пускающему пузыри, скорее с любопытством, нежели со страхом.

Merou пожирает все, что только попадется в его здоровенную разинутую пасть. Осьминог – давай осьминога, причем вместе с камнями, за которые тот цепляется; туда же отправляется каракатица вместе со своим щитком, колючий морской паук, омары, рыбы – все это целиком. Если merou случайно заглатывает рыболовный крючок, он обычно рвет лесу. Один из добытых Дюма merou хранил в желудке два крючка, которые от времени совсем обросли слизью. Merou успешно может потягаться с хамелеоном. Обычно рыбы эти красно-бурого цвета, но они умеют маскироваться под мрамор и покрываться темными полосами. Как-то раз мы увидели совсем белого merou, лежащего плашмя на песке. Мы решили, что это цвет смерти и разложения, но нет, призрак вздрогнул, стал вдруг бурым и удрал.

Однажды мы проплывали над большой расщелиной на глубине четырнадцати саженей. Внезапно наше внимание привлек вид стайки молодых merou, фунтов в двадцать-тридцать весом; мы остановились и повисли в воде на одном месте. Они подплыли прямо к нам, потом перевернулись и скользнули вниз – совсем как ребятишки, катающиеся с горки. В глубине с десяток более крупных родичей озабоченно совершали какой-то маневр. Один из них вдруг стал белым. Остальные проследовали мимо него совсем вплотную; один остановился возле альбиноса и сам тут же побелел. Затем они потерлись друг о друга; возможно, происходило спаривание. Мы не сводили глаз с непостижимого видения. Что означал весь этот церемониал среди теряющихся в тумане скал? Это было не менее удивительное зрелище, чем то, которое наблюдал маленький Тумай, увидевший танцующих слонов.

Merou уже давно занимают особое место в наших подводных наблюдениях, на правах старых добрых знакомых. Мы уверены, что могли бы приручить какого-нибудь merou, используя его любопытную натуру.

Глава четырнадцатая. ТАМ, ГДЕ ЛЬЕТСЯ ЗЕЛЕНАЯ КРОВЬ

Жители тропиков с незапамятных времен научились нырять в море и собирать его дары, однако покуда какой-то сообразительный полинезиец не догадался вделать два куска стекла в водонепроницаемую оправу, люди были почти слепы под водой. Хрусталик не умеет приспособляться к преломлению лучей, переходящих из воды в зрачок. Вместо того чтобы ложиться на сетчатку, фокус изображения оказывается за ней, и человек видит, все в тумане, как если бы страдал очень сильной дальнозоркостью.

Ныряльщик, у которого глаза защищены маской, видит под водой предметы несколько увеличенными. Они кажутся ему ближе, чем есть на самом деле, примерно на одну четверть истинного расстояния. Это явление связано с преломлением света, проникающего из воды через стекло маски в воздух внутри нее. Нырнув впервые, я протягивал руку за тем или иным предметом и, к своему смущению, обнаруживал, что моя рука коротка: не рука, а какая-то культяпка. То обстоятельство, что вода играет роль увеличительного стекла, весьма наруку хвастливым рыболовам. Шестифутовая акула и в самом деле кажется им девятифутовой. Требуется длительный навык, чтобы автоматически корректировать размеры и расстояние.

Несколько раз, ныряя вместе с Дюма, я незаметно подкрадывался к нему сзади, изображая акулу. Не составляло никакого труда подобраться вплотную, оставаясь все время вне поля его зрения. Дюма и в самом деле казалось, что за ним крадется хищница, и он всячески старался увидеть ее. Однако я легко сводил на нет все его уловки, внимательно следя за ним и перемещаясь соответственно сам. Если человек мог провести такого искусного пловца, как Дюма, то легко представить себе зловещие возможности наделенного толикой разума подводного людоеда.

Новый день начинается в морских глубинах очень слабым изменением освещенности. Рассвет наверху проникает и в толщу воды, однако восход солнца не сопровождается резким изменением освещения, так как солнечные лучи отражаются от поверхности моря и пронизывают ее только в полдень, когда солнце стоит над самой головой. По мере проникновения вглубь дневной свет ослабевает до силы лунного или звездного освещения и, наконец, совсем гаснет.

Проникая в воду, солнечные лучи теряют силу вследствие того, что их энергия преобразуется в тепло [36]. Сверх того свет рассеивается взвешенными в воде частицами ила, песка, планктона и даже самими молекулами воды. Все эти частицы, подобно пылинкам в солнечном луче, уменьшают видимость и рассеивают свет, не давая ему проникнуть в большие глубины.

В чистой воде на глубине ста футов уже сравнительно темно, но у самого дна вдруг становится светлее, так как свет отражается от него. Это явление мы наблюдали, обследуя «Дальтон».

Даже на глубине трехсот футов – предел ныряльщика с аквалангом – обычно достаточно света, чтобы можно было работать, а нередко и снимать черно-белые фотографии. Доктор Вильям Биб [37] и другие установили, что дневной свет проникает до глубины в тысячу пятьсот футов.

Прозрачность воды меняется не только от места к месту, но и от одного глубинного слоя к другому. Однажды мы ныряли над подводной скалой в Средиземном море. Вода была настолько мутной, что видимость ограничивалась несколькими ярдами. Двумя саженями ниже мы неожиданно обнаружили совершенно прозрачный слой, в свою очередь сменявшийся пятнадцатифутовым пластом воды молочного оттенка с видимостью примерно в пять футов. Ниже этого молока до самого дна шла чистая вода. В сумеречной, но абсолютно прозрачной толще сновало множество рыб. Мглистый слой над нами напоминал низко нависшие тучи в дождливый день.

Часто, погружаясь на большую глубину, мы пересекали попеременно то мутные, то прозрачные слои, чередующиеся самым удивительным образом. Больше того, бывает, что прозрачность одного и того же слоя меняется прямо на глазах. Я видел, как внезапно мутнеет совершенно чистая вода, хотя не наблюдал какого-либо заметного течения; видел и столь же таинственные неожиданные прояснения. По нашим наблюдениям, наиболее мутный слой держится у поверхности весной и осенью; бывало, однако, что в это же время года мы обнаруживали этот слой под мощным пластом прозрачной воды.

Помутнение воды в прибрежных областях может быть, разумеется, вызвано притоком частиц речного ила. Дальше в море это явление обусловливается главным образом присутствием неисчислимого множества микроорганизмов. В конце весны вода насыщена водорослями, крохотными одно– и многоклеточными организмами, спорами, икринками, малюсенькими рачками, личинками, шариками и нитями живой слизи. В таком «супе» видимость сокращается до пятнадцати футов. Нырнув в него, вы рискуете получить болезненное раздражение кожи. Ныряльщик испытывает довольно неприятное ощущение от соприкосновения с миллионами крохотных существ, и они способны серьезно повредить ему. Вы ощущаете уколы и сильные ожоги в самых неожиданных местах; хуже всего достается губам. Хорошо еще, что глаза защищены маской.

Когда вы читаете описание чарующей глаз игры красок в волшебной стране подводных скал, то речь идет о глубинах не более двадцати двух футов. Ниже этого, даже в залитых солнцем прибрежных водах тропиков, краски более чем наполовину приглушены. Морская вода действует как голубой фильтр.

Группа подводных изысканий специально изучала, какую метаморфозу претерпевают различные цвета под водой. Мы брали с собой таблицы с ярко-красными, голубыми, желтыми, зелеными, пурпуровыми и оранжевыми квадратами, а также шкалу серых тонов от белого до черного и фотографировали на различной глубине, вплоть до сумеречной зоны. На глубине пятнадцати футов красный цвет казался розовым, а на сороковом футе – абсолютно черным. Одновременно исчезал и оранжевый цвет. На глубине ста двадцати футов желтый цвет начинал превращаться, в зеленый; здесь царит уже почти полная монохроматичность. Ультрафиолетовые лучи проникают довольно глубоко, зато для полного поглощения инфракрасных лучей достаточно буквально нескольких дюймов воды.

Как-то раз мы охотились в море под уединенными скалами Ла Кассадань. Нырнув на двадцать саженей, Диди подстрелил восьмидесятифунтовую гигантскую ставриду. Гарпун прошел сквозь тело позади головы, но не задел позвоночника. Загарпуненная рыба отчаянно сопротивлялась и потащила Диди за собой на тридцатифутовом тросе.

Когда ставрида устремлялась вниз, Диди раскидывал руки и ноги крестом, тормозя движение; когда она поднималась кверху, он весь вытягивался и сильно отталкивался ластами, ускоряя движение. Казалось, его жертва никогда не устанет. Наши запасы воздуха подходили к концу, а она и не думала сдаваться. Дюма стал подтягиваться все ближе к ставриде по тросу. Рыба ходила по кругу с неослабевающей скоростью, и Дюма приходилось приноравливаться к ее движению, чтобы не запутаться в тросе. Наконец он подобрался вплотную и взялся за древко гарпуна. Другой рукой Диди схватил кинжал и вонзил его прямо в сердце рыбины. Кровь брызнула мощным фонтаном.

Но кровь была зеленая! Ошеломленный этим зрелищем, я подплыл поближе и уставился на струю, вместе с которой из сердца рыбы уходила жизнь. Она была изумрудного цвета. Мы с Дюма переглянулись в недоумении. Мы не раз плавали среди гигантских ставрид, но никогда не подозревали, что у них зеленая кровь. Потрясая гарпуном со своим поразительным трофеем, Диди направился к поверхности. На глубине пятидесяти пяти футов кровь стала коричневой. Двадцать футов – она уже розовая; а на поверхности она растеклась алым потоком.

В другой раз я сильно порезал себе руку на глубине ста пятидесяти футов – из руки потекла зеленая кровь. В этот момент я уже был во власти легкого опьянения. Мой захмелевший мозг истолковал появление зеленой крови, как ловкий трюк со стороны моря. Потом я вспомнил ставриду и с трудом убедил самого себя, что на самом деле у меня красная кровь.

В 1948 году мы принесли свет в сумеречную зону. В ясный полдень Дюма нырнул в прозрачную воду с электрической лампой, которая по мощности равнялась юпитерам, употребляемым при киносъемках. От лампы к поверхности тянулся провод. Наши глаза отчетливо различали голубые очертания предметов на этой глубине, но нам хотелось увидеть настоящие цвета!

Диди направил рефлектор на склон рифа на глубине ста пятидесяти футов и включил свет. Последовал настоящий взрыв красок!

Луч света обнаружил ослепительную игру красок, с преобладанием сочных оттенков красного и оранжевого; богатство цветов напоминало о картинах Матисса. Впервые со времени сотворения мира явилось на свет все великолепие палитры сумеречной зоны. Мы плавали кругом, услаждая взор этим зрелищем. Даже сами рыбы не видели никогда ничего подобного. Почему такая сокровищница оттенков находится там, где ее нельзя увидеть? И почему преобладающим цветом глубин оказался красный, который первым отфильтровывается в верхних слоях? Какие цвета таятся еще глубже, куда никогда не проникает луч света с поверхности?

Мы решили снять цветные фотографии в голубой зоне, начинающейся на глубине примерно ста пятидесяти футов, К этому времени мы уже десять лет работали над черно-белыми кинофильмами. Подводная фотография вообще насчитывает гораздо более длительную историю, нежели это может показаться.

Как-то нам попала в руки редкая книга под названием «La Photographic Sous-Marine» («Подводная фотография»), написанная Луи Бутаном и изданная в 1900 году. Автор рассказывал о шестилетнем опыте подводной фотографии в те времена, когда снимки делали на неудобных мокроколлодионных пластинках. Свои первые подводные снимки Бутан сделал в заливе Баньюль-сюр-Мэр в 1893 году.

Тайе снимал наши первые фильмы на 9,5-миллиметровую пленку, пользуясь аппаратом Пате, заключенным в кожух, который он сам сделал из жестяной банки. Американец Дж. Э. Вильямс опередил нас: он заснял первые подводные фильмы еще в 1914 году.

Приступая к подводным съемкам, мы не столкнулись ни с какими оптическими проблемами. Резкость получалась отличная, хотя мы определяли расстояние на глазок. Мы даже забыли о преломлении света при переходе его из воды в воздух. Однако впоследствии кадры стали получаться нерезкими. Тот же оператор, с той же камерой никак не мог добиться четкого изображения. Обескураженные неудачей, мы принялись вплотную изучать эту проблему и решили ее, наконец, причем решение лежало в области психологии, а не оптики. Первое время мы устанавливали фокус, исходя из определяемого на глаз расстояния, и камера добросовестно запечатлевала то, что мы видели. Но потом мы перемудрили: стали автоматически вносить поправки на рефракцию и устанавливать аппарат соответственно. В результате туман на снимках, так как линза-то не делала в уме никаких поправок. Пришлось опять перейти к определению расстояния так, как оно представлялось глазу. Мы снова стали получать отличные, резкие снимки.

Подводная киносъемка явилась для нас настоящим откровением. Киноаппарат послушно выполнял все наши замыслы. Мы подвешиваем аппаратуру к двум полозьям, которые заканчиваются рукоятками наподобие автоматических ружей. Оператор держит все это сооружение перед собой, нацеливаясь на избранный объект. Опора плотной водной среды позволяет осуществить приемы, которые требуют в киностудии специальных приспособлений, так как на суше киноаппарат неизбежно будет колебаться, если его просто держать в руках. Вода позволяет успешно снимать наплывом, делать панорамы и даже снимать сложные объемные объекты, на что при обычных условиях потребовалась бы длительная подготовка.

Мы никогда не пользуемся видоискателем под водой. Камера направлена прямо на снимаемый предмет, «залп» дается без всякого «прицела». Все основано на координации положения тела оператора, его глаз и съемочного аппарата.

Первые фильмы мы снимали при ярком солнечном освещении на мелководье. Погружаясь все глубже с аквалангом, мы убедились, что успешно можем оперировать с черно-белыми негативами и на больших глубинах. В 1946 году мы засняли на глубине двухсот десяти футов при свете июльского полуденного солнца целый фильм, без искусственной подсветки. Выдержка составляла одну пятидесятую при диафрагме 2. Для определения выдержки пользовались серой шкалой. В 1948 году мы обнаружили, что можем с успехом снимать и цветные фильмы на неожиданно большой глубине; в то время мы делали фильм о работе ныряльщиков на Махдийском корабле, то есть на глубине ста двадцати семи футов.

Однако мы ныряли не для того специально, чтобы снимать – мы снимали, чтобы запечатлеть деятелькость ныряльщика. Большая часть заснятых нами семидесяти тысяч футов кинопленки остается в наших архивах. Без фильма нам никогда не удалось бы убедить военно-морские власти создать Группу подводных изысканий. Фильмы играют важную практическую роль в подготовке наших океанографических экспедиций. Однако, как ни странно, научным целям лучше всего отвечает обычная цветная фотография. Проувлекавшись десять лет киносъемкой, мы восстановили в правах и обычную фотографию, причем она во многих отношениях оказывается сложнее.

Первые цветные фото под водой были сделаны в 1926 году В. Лонглеем и Чарльзом Мартином, членами американского Национального Географического Общества. Они пользовались установленным на поверхности магнием с рефлектором, который отбрасывал свет на глубину до ста пятидесяти футов.