За завтраком, состоявшим из овсяной каши, козьего сыра, коровьего масла, меда и свежевыпеченного белого хлеба, конестабль спросил старосту, предпринял ли что молодой Патс, и если предпринял, то как оно прошло.

- Он ходил ночью по улицам; видели его и у окраины, с арбалетом в руке. Но ничего не случилось, и он вернулся с рассветом домой.

- А что же слышно о прибытии Броньолуса?

Офлан отвечал, что коли грейсфрате и приедет, то вместе с посланным за ним гонцом, и не ранее завтрашнего дня.

- Я слыхал, что это большого ума человек, - со значением заметил староста. Бофранк не придал этим словам значения, хотя при известном себялюбии можно было истолковать их довольно превратно в собственном отношении.

- Большого ума? - с самым рассеянным видом переспросил Бофранк.

- В свое время я получил письмо от хире Таблединка из Оссерре, где он рекомендовал грейсфрате в наивысших степенях... Или вы имеете основания усомниться в этом?

- Никоим образом, - сказал конестабль, намазывая тягучее масло на ломоть хлеба. - Но я не до такой степени доверяю миссерихордии, хире Офлан. Людям свойственно ошибаться и заблуждаться.

- Но не миссерихордам.

- Миссерихорд суть человек - со всеми его слабостями, хире.

- Миссерихорд презревает слабости!

- Не все, хире. Не все.

- Вы говорите как еретик! - вознегодовал староста. В гневе он, казалось, забыл, выказанное лишь день тому назад, уважение и даже покорность.

- Отчего же? - спокойно сказал Бофранк. - Сомнение в деяниях миссерихордии есть сомнение в деяниях человеческих, а человеку свойственно заблуждаться. Оральд из Кенсистуи писал, что дьявол во многих своих происках опирается на слабости людские. Разве не так?

- Дьявол многомудр, иначе не смог бы он столь долго сопротивляться единому господу, - разумно возразил староста. - Слабость человеческая есть дань дьяволу.

- Вот и вы говорите как еретик, поминая дьявола в столь прелестной степени. Так не дань ли дьяволу ваша трусость, хире?

- Дьявол велик, хире прима-конестабль, и сие не ересь. Кабы он не был велик, господь давно справился бы с ним, и нечистый не донимал бы нас своими притязаниями.

- Вы опять рассуждаете как еретик, хире, - заметил Бофранк. - Коли господь захотел бы, он без труда презрел бы дьявола и устранил его от людей. Но раз уж господь не делает этого, значит, не желает сделать. Возможно, он позволяет дьяволу изыскать среди нас тех, кто слаб и склонен к греху, дабы потом ниспослать свое наказание. Так не слуга ли господа сам дьявол?

Староста несколько переменился в лице, но продолжал разговор:

- Я не еретик, хире Бофранк, и вы знаете это. Разве я возвеличил дьявола превыше господа нашего? Или я восславил деяния его?

- Только слова ваши, что дьявол многомудр, заслуживают костра. Кальвинуса Тессизского, Ойна из Кельфсваме, Биргельда Мейнского распяли, а Лирре из Ойстраате предали раздавливанию лишь за упоминание скриптов Малой Книги, - сказал Бофранк нарочито строго.

Староста сглотнул, но выглядел уверенно.

- Я не читал Малой Книги, - сказал он.

- Много кто не читал Малой Книги, и я не читал, что неудивительно, ведь сей труд запрещен специальной буллой. Но именно он глаголет, что дьявол многомудр, что он волен над человеками и что располагает он вопреки разуму человеческому... Но сам ли? Не по наущению ли господа?

- Я сир и глуп, я не читал Малой Книги, и никто здесь не читал, повторил староста, казавшийся теперь чрезвычайно испуганным.

- Ужель? Вы говорите как книжник.

- Не там ищете еретическое гнездо, хире прима-конестабль! - негодующе воскликнул староста. - Я рассуждаю, а рассуждать не воспрепятствовало господом.

- А я не ищу еретических гнезд, хире. Я ищу тех, кто вредит делом, а не словом. И не беспокойтесь, наш разговор останется между нами же, и никто другой не узнает о ваших сомнениях.

- Я нимало не сомневался, - стоял на своем староста. Он оказался не так прост.

- Как же? А - дьявол многомудр? Боюсь, передай я такие слова грейсфрате...

- Но вы не передадите их? - спросил староста.

- Не передам. Благодарю за завтрак, хире Офлан. Я хотел бы спросить у вашей супруги относительно маленького Хаанса, этого гадкого карлика.

- Что же вам до него? - Староста явно обрадовался, что беседа поменяла тему. - Я и сам могу многое сказать. Поговаривают, что отцом его был вовсе не человек, а пещерный тролль. Много у кого отцами бывают тролли, особенно у тех женщин, кто имеет отношение к рудным работам...

- Вы серьезно в это верите, хире?

- В шахтах всякое бывает.

- Где же здесь шахта?

- Шахта в горах, что к северу от поселка. Вы не могли ее видеть, ибо восемь лет назад она была закрыта. Ранее там добывали медь, и севернее помещалось целое селение рудокопов. Сейчас оно покинуто - шахта иссякла, и люди уехали в иные места. Кое-кто остался, и среди них - мать Хаанса.

- Он совсем слабоумен?

- Изрядно, но куда умнее многих дураков, что я видел. Он обиходит себя, не несет ложку в ухо заместо рта, умеет смотреть за скотиной, помогает по дому. .....

- Он зол, - заметил Бофранк.

- А кто бы не был зол на его месте? С рождения несчастного урода всячески шпыняли и обижали, так с чего ему любить людей?

- А что вы скажете о кладбищенском смотрителе, хире Офлан? - решил изменить тему конестабль. Староста намазал на хлеб желто-коричневый мед и отвечал рассеянно:

- Фог? Что вам до него, хире конестабль?

- Он живет на отшибе, возможно, что-то видел или слышал. Одинокие люди всегда наблюдательны.

- Что ж, можете навестить его. Кстати, нельзя ли попросить вас об одолжении - передать ему круг сыра?

- Велите моему слуге взять, - безразлично сказал конестабль. - И пусть седлают лошадей - мы поедем с ним вдвоем, верхом.

Каналья Аксель, конечно же, не обрадовался поездке; он не был мастером верховой езды и в седле сидел препотешно - дрыгался, клонился в стороны, цеплялся за упряжь и луку седла и, казалось, вот-вот упадет. Большущий круг сыра поместили в седельную сумку, и Бофранк настрого предупредил симпле-фамилиара, чтобы тот не смел ковырять от него в дороге.

- Что нам делать на кладбище? - ворчал Аксель, когда они ехали по улице. - Что там, кроме мертвецов? А до мертвецов добрым людям дела нет, как и мертвецам до добрых людей...

- Нам надобны не мертвецы, а тамошний смотритель, - сказал Бофранк, которого Аксель весьма забавлял в те минуты, когда не докучал леностью и обжорством.

- Смотритель! Вот тоже странный человек. Что ж делать доброму человеку среди могил? Я понимаю, что могилам уход потребен, но не жить же возле них. Попомните, хире, хороший человек среди мертвецов жить нипочем не станет.

- Вот и посмотрим, что за человек этот смотритель.

- Да что там смотреть? Я вам и так скажу, что нехорош. Вот увидите, так и выйдет.

Колючий кустарник, окружавший кладбище и отделявший его от дороги сплошной изгородью вышиною примерно до груди, был Бофранку неведом. Сухие ветви почти без листьев, но зато в длинных крючковатых шипах с неприятным удивлением конестабль заметил нескольких мертвых птиц.

И снова Бофранк отметил, как отличаются здешние надгробия от городских, на которые мастера тратили порой не одну неделю работы. Тропинка, ведущая от дороги к кладбищу, пересекала это скорбное место и как бы разделяла скопище могил на две половины. Слева, насколько мог судить Бофранк, помещались старые захоронения - об этом красноречиво говорили старые, подгнившие и покосившиеся деревянные столбы. Правая половина, находившаяся ближе к поселку, не так угнетала глаз - на некоторых столбах сохранились даже увядшие гирлянды цветов, коими в здешних краях провожали в последний путь почивших.

Две белые козы были тут как тут - боязливо смотрели на всадников, будучи привязаны к колышкам и не в силах убежать.

- Смотритель, старый Фарне Фог, живет одинешенек, тихий и приятный человек, - припомнились конестаблю слова Демеланта. Только он успел подумать это, как дверь домика отворилась, и на низеньком крыльце показался означенный смотритель - лысоголовый старичок в скромном облачении, которое выказывало древность происхождения, но было при том умело залатано и содержалось в порядке. Довольно новый наряд симпле-фамилиара Акселя был не в пример более запачкан, особенно пятнами жира и винными кляксами.

- Здравствуйте, хире, - сказал старичок, кланяясь. Голос его подходил к внешности самым удачным образом - он оказался скрипуч и тонок.

- Здравствуйте, хире Фог.

Конестабль спешился и бросил поводья Акселю. Вероятно, не стоило говорить старичку "хире", ибо он был, без сомнения, низкого рода. Ни к кому другому Бофранк бы так не обратился, но от всей фигуры кладбищенского смотрителя веяло покоем, смирением и кротостью, так что обижать его казалось очень дурным делом.

- Я знаю, кто вы, хире. Пройдете в дом или станете говорить прямо тут? - спросил старичок без обиняков.

- Разговор может быть долог, потому лучше в дом.

Жилище старичка-смотрителя не блистало богатством. Весь дом состоял из одной большой комнаты, да на чердак вела крутая лестница. В углу стояло нехитрое ложе, забросанное какими-то тряпками, а за столом старичок, очевидно, не только трапезничал, но и мастерил гробы - по крайней мере, сейчас там лежало почти готовое изделие, распространяя запах свежеструганного дерева. Сильно пахло каким-то съестным варевом.

- Прошу вас, садитесь, хире, - произнес Фог, указывая на добротный стул.

- Мастерите про запас? - осведомился Бофранк, садясь.

- Отчего же? Это для покойной Микаэлины. Как печально... Она была так крепка, так свежа, здоровое дитя природы, за всю свою жизнь никогда не болела, никаких детских болезней, у нее не было ни родимчика, ни глистов, ни какой-нибудь сыпи, ни менструальных задержек, и потому она в рот отроду не брала ни одного из лекарственных средств...

Старичок переменился в лице и теперь явно скорбел.

- Хире Фог, - конестабль опять сказал "хире" и подумал, что со старика уже достаточно, - чирре Демелант отрекомендовал мне вас как человека порядочного и приятного.

- Спасибо, коли хире Демелант так сказал, - с достоинством отвечал старичок. - Не знаю уж, чем дал ему повод так думать; право, я не лучше многих наших жителей.

- Кроме того, - как бы не обратив внимания на скромное заявление старичка, продолжил Бофранк, - вы живете обособленно. И я хотел бы спросить вас, не видели вы чего подозрительного? Такого, о чем хотели бы рассказать мне или, может быть, собирались рассказать чирре Демеланту, да позабыли или убоялись.

- Отчего же мне бояться? - Старичок выглядел ничуть не озадаченным. Всякое видишь, хире, коли живешь в таком месте. Как выйдешь ночью, в тишине, когда нет движенья ветра, как услышишь, как возятся в земле мертвецы, как плачут и стонут...

- О чем же они стонут? - спросил Бофранк, которому стало несколько не по себе, пусть даже в окно светило предполуденное солнце.

- О чем им стонать? О том, что они умерли.

Конестабль подумал было, что смотритель слегка подвинулся умом, но голубые глаза старика смотрели вполне здраво, и то, что он говорил, становилось поэтому еще страшнее.

- Вы знаете, хире, не всякая земля принимает мертвеца. А та, что принимает, не всегда успокаивает. Не всегда умерший понимает, что умер, а то еще случается, что и понимает, но хочет сказать родным или близким то, чего не успел при жизни...

- Знаете, я по роду службы тоже имею дело с мертвыми телами, - невесть зачем сказал Бофранк. Он взял со стола какой-то острый металлический инструмент, как он полагал, для вырезки по дереву, покачал в руке и положил на место.

- Мертвец мертвецу рознь, - грустно покачал головой Фог. - Знаете, хире, я боюсь. С каждым днем я все больше боюсь. Вы читали Гильтрама из Бьерна?

- Не припоминаю... - наморщив лоб, самым честным образом признался конестабль. - Что-то еретическое?

- Свод пророчеств - "Сказанное Солнцем Великим". Двести с небольшим лет назад эту книгу издали в столице, но потом все экземпляры уничтожили, за исключением нескольких.

- Одна - у вас?

- Я хотел бы, но - нет. Я лишь читал ее, когда учился в Калькве.

- Калькве? Но университет в Калькве...

- Закрыт сорок лет тому и превращен в епископское книгохранилище, кивнул своей лысой головой старик. Его пальцы постоянно находились в движении, словно перебирали невидимую пряжу или искали гнид в чьих-то волосах. Если верить словам Фога, ему было без малого восемьдесят... Может, так оно и есть. Коли он и в самом деле учился в Калькве...

- Вы благородного происхождения? - напрямик спросил Бофранк.

- Что вам с того, хире? Я всего лишь скромный смотритель этого последнего людского приюта. Живу в тиши, и все мои собеседники - лишь тени.

- А вот это уже я знаю, - с удовлетворением сказал конестабль. Трагедия Мальмануса - "Озрик-отцеубийца". Вы процитировали реплику Озрика: "Живу в тиши, и все мои собеседники - лишь тени... "

- Но так и есть, хире. А что до Гильтрама из Бьерна, то он ведь писал: "И выйдут они из могил своих ночью, нападут на людей, спокойно спящих в своих постелях, и высосут всю кровь из их тел, и уничтожат их. И досадят они живым мужчинам, женщинам и детям, не считаясь ни с возрастом, ни с полом".

Старик склонил голову набок, словно собака, когда она прислушивается к чему-то, что ее заинтересовало. Он постоял так немного - а надо сказать, что смотритель предложил Бофранку стул, но сам так и стоял посреди комнаты, чуть опираясь тощим своим задом на столешницу, - а потом вздохнул и заметил:

- Вы некстати приехали, хире. Вам ничего не понять из того, что здесь происходит и произойдет.

Старик все же помешан, подумал тут конестабль, не подавая, разумеется, никакого вида на сей счет. То, что говорит он о мертвецах, есть результат постоянного проживания на кладбище, подле могил и гниющих в них трупов. Кстати Бофранк припомнил одну лекцию, где говорилось, что поднимающийся из могил трупный дух способствует явлению особых видений, присущих только кладбищам и другим захоронениям. Разговаривать далее с сумасшедшим смотрителем иной прекратил бы, но Бофранк решил узнать у Фога как можно больше, пусть даже слова его путаны и смутны.

- Хотел бы спросить, что же вы думаете, хире Фог, об этих страшных убийствах.

- Убийства не страшны; страшно то, что грядет после них.

- Вы считаете, что убийства влекут за собой не что более жуткое?

- А разве нет? Посмотрите, что произошло. Люди не могут ходить по улицам с заходом солнца. Матери прячут детей и ночью стерегут их, чтобы никто не позвал с улицы, чтобы не сунулись в окно. Но им не понять, что истинный страх не разбирает, день ли, ночь ли... У господа давно уже нет очей.

Да тут раздолье для грейсфрате Броньолуса, коли на старика кто-нибудь донесет, подумал Бофранк. В самом деле, только цитат из Свода пророчеств, явно проклятой и еретической книги, достаточно было для привлечения Фога к суду. Что до слов его о том, что у господа давно нет очей, то это и вовсе прямая ересь, ибо фраза эта суть одна из догм тереситов, полувековой давности секты, ныне почти безвестной и, само собою, запрещенной...

- Вы знаете, кто убивает людей, хире Фог?

Этот вопрос заставил старика прекратить свое шевеление пальцами. Он снова наклонил голову, как незадолго до этого, и сказал очень тихо:

- Кто убивает, тот знает. Не знал бы, зачем тогда убивать? Да и не каждое убийство есть грех.

- Что? Что вы имеете в виду?

- Убил жабу, что пожирала цветок. Убил червя, что грыз плоть. Убил кровососа, что прободал жалом своим кожу и сосал соки. Разве грех?

Старик менялся на глазах. От тихонького и радушного хозяина, пригласившего Бофранка в дом, не осталось и следа. Речь его убыстрилась, и Фог словно говорил сам с собою, без внимания к собеседнику. Бофранк, похолодев, осторожно встал, а старик тем временем бормотал, вцепившись в столешницу: