- Но ярлу, - сказал я, - такое не грозит. Его же призвали к Хальдеру.

- Это совсем не обязательно, - с усмешкой возразил Акси. - Подземцы это не только злой, но и очень лживый народ. Они-то и друг друга обманывают с превеликим удовольствием, а уж что касается нас, настоящих людей, то тут они тем более своего не упустят. Когда подземец вышел из скалы и окликнул твоего господина, все наши очень испугались. А вдруг, они подумали, он вздумает и их заманивать? Но, к счастью, обошлось.

Я слушал Акси, хмурился. Я понимал: он мне не лжет, а просто повторяет то, чего наслушался от других. Глупец! Да и Торстайн глупец. И трус - я же прекрасно видел, как он задрожал, когда увидел этого мерзкого человечка из скалы. Хоть этот человечек-то - тьфу, не на что было смотреть! И потому мой ярл его ничуть не испугался, смело вошел в скалу...

И вот время идет, а его все нет и нет обратно. Ну что ж, наверное, не зря здесь у них, в Окрайе, говорят: "У каждого своя судьба - кому в Чертог, а кому и к подземцам". И я был мрачен, гневался, я спрашивал у Сьюгред, сколько мне еще так лежать, и зачем. Она не отвечала. Значит, еще долго. Я спать не мог. Я почти что не ел. А потом моя рана, которая и так все не заживала и не заживала, и вовсе начала гноиться. Акси первым заметил это и невесело сказал:

- Похоже, скоро ты умрешь.

- Похоже, - согласился я.

- Небось, не хочется?

- Не знаю, - равнодушно сказал я.

- О! - сказал Акси. - Это хорошо. Тогда тебе будет легко умирать. Но прежде ты должен попрощаться.

- С кем?

- С нами, с кем еще!

- А как у вас прощаются?

- А очень просто. Когда приходит такой срок, тебя садят в углу - вон там, на ту скамью, - дают тебе еды, питья, какого пожелаешь, а мы садимся здесь и здесь и здесь, и слушаем. А ты нам должен все рассказывать.

- Все?

- Обязательно. Для остающихся это весьма и весьма поучительно - знать все. Ну а для уходящего... Вот, даже взять тебя. Зачем тебе что-то скрывать, когда ты все равно уходишь, и уходишь навсегда? Это при жизни нами принято некоторые из своих мыслей утаивать, недоговаривать, прятать, носить в себе. Но если собираешься уйти совсем, то это нужно делать налегке, оно так надежнее. Я же говорил уже, что Шапка Мира - это очень далеко, путь до нее тяжел, особенно зимой, и потому чем меньше при тебе всякого груза, тем тебе будет проще идти, и потому тем короче окажется твоя последняя дорога.

- Но я, - воскликнул я, - не белобровый! Так разве меня ждут на Шапке Мира?

- Конечно, нет! Но тебя ждут в твоей земле. А это тоже, скажем так, путь неблизкий. Это во-первых. А во-вторых, у нас такой обычай, так у нас все уходят. И так и ты уйдешь!

- Возможно, - сказал я; мне не хотелось с ним спорить.

Да и еще подумалось: а спорить-то зачем? Также зачем, когда я ухожу, мне что-то скрывать, тем более от них, от белобровых?! Ведь никто из них до нашей страны никогда не доберется и, значит, никому из наших не сможет повторить того, что я им здесь буду рассказывать. А посему пусть будет так, по-здешнему: пусть они сходятся сюда, ко мне, пусть рассаживаются, где как кому удобнее, и слушают, и слушают, и слушают... А что! Им теперь некуда спешить - море давно уже и накрепко замерзло, а солнце как зашло, так и взойдет теперь только весной. Акси так и сказал:

- Наши люди очень довольны тем, что ты собрался уходить в такое спокойное время. Ведь они теперь все свободны до самого Старшего Винна.

- А Старший Винн, это когда?

- Это нескоро. Но, думаю, каким бы любопытным ни был твой рассказ, ты к тому времени все равно успеешь его закончить. Ведь так?

- Да, - согласился я, - надеюсь, это будет так. Что ж, я готов начать!

Акси ушел, созвал своих сородичей. Меня пересадили на почетную скамью, потом мне поднесли кубок с питьем, рядом с кубком поставили мису с едой, потом зажгли по всем углам побольше плошек, и только уже после всего этого чинно расселись - каждый, где кому положено.

И тогда я и начал свой рассказ. Сперва я рассказал, как я родился, кто мои родители, потом какой у нас был дом, как звали моих братьев и сестер, потом как, кем и почему был убит мой отец, как мы его похоронили, как я уже на следующий день пошел, мстил за отца - и как меня схватили, посадили в яму, как ярл - наш, глурский, младший ярл - помиловал меня и мне вернули меч...

Да! Ничего я не скрывал. Если я чего в той своей прежней жизни боялся, то так теперь и говорил: "боялся". Или "убегал", если я убегал. А если предавал, то теперь говорил: "я предавал - того-то и того-то, потом за то платил тем, тем и тем". Сейчас я всего этого вам не повторяю, потому что зачем вам это все, да и, опять же, вы же не белобровые. Так что кто знает, может, кто-нибудь из вас и встретит того, о ком я им рассказал, - и передаст...

Хотя и это меня теперь совсем не страшит. Однако зачем вам теперь слушать все то, о чем я им тогда так подробно рассказывал? Это вас очень быстро утомит.

А их не утомляло! Им наши земли - это как дивная, сказочная страна. Они сидели молча, все в величайшем внимании, а я им рассказывал, рассказывал, рассказывал почти без остановки - день, два, четыре, пять...

И, знаете, мне понемногу становилось все легче и легче! И уже на седьмой день я вдруг с удивлением заметил, что моя рана начинает закрываться и уже больше не гноится. А вот, на восьмой день, и голос мой окреп, а на девятый вот уже...

И вот тогда, примерно с десятого дня - прости меня, Великий Хрт, - я стал кое-что не договаривать, а кое-что и приукрашивать. А началось это с того, как я в своих воспоминаниях дошел до странной смерти Хальдера. Тогда-то мне впервые и подумалось: "Лузай! Когда ты рассказывал о себе и при этом ничего не скрывал, то это было твое дело, дело почти покойника. Однако вот так же откровенно говорить о других, еще живых - разве это по чести?" Подумав так, я замолчал на полуслове, закрыл глаза... и вновь к себе прислушался... и вновь услышал тот же самый голос. И этот голос говорил: "Да, о живых, Лузай! Ибо твой ярл, твой господин ярл Айгаслав не мертв!" Вот так! Я медленно открыл глаза и удивленно, как будто впервые их вижу, посмотрел на собравшихся. Торстайн, откашлявшись, сказал:

- Итак, ты говорил о том, что вы сошлись в Забытых Заводях и ждали, когда Хальдер даст вам знак о выступлении в поход на Руммалию. Но тут вдруг прискакал гонец и объявил... Что объявил?

- Что Хальдер мертв.

- А дальше что?

- А дальше... была смута.

- Как?! - поразился Торстайн. - Ты же раньше мне совсем не так рассказывал!

Я прикусил губу, подумал и сказал:

- Раньше - это было раньше. А теперь - это теперь. Я собираюсь умирать. Ты что, не веришь мне, умирающему!?

- Н-ну, хорошо, - согласился Торстайн. - Продолжай. Мы слушаем тебя.

И я продолжал: о том, что, мол, после смерти Хальдера многие наши воины были очень смущены этим печальным событием и уже совсем не верили в удачу предстоящего нам великого похода. Ну а потом и более того: бунтовщики задумали прикончить ярла Айгаслава, который по-прежнему упорно стоял за немедленное начало войны. Тут и начался бунт. Бунт был почти всеобщим, но, тем не менее, ярла им взять не удалось, ярл отбился от них и ушел, я взял его на свой корабль, и мы спешно пошли вверх по реке. Мы шли по зову Хальдер. Мы...

О! Я говорил, я слушал сам себя - и удивлялся. Великий Хрт! Ведь я не лгал! Ведь так оно и было. Я говорил о том же самом, что и раньше, но теперь у меня все почему-то получалось совсем по другому! Торстайн, слушая меня, все больше хмурился, ему мой нынешний рассказ явно не нравился, и потому я чувствовал, что еще совсем немного, и он снова перебьет меня и выставит, самое малое, на смех. А быть посмешищем - это и мертвым нежелательно.

Но я все же сказал:

- Да, ярл ушел от них. Но он ушел совсем не оттого, что испугался. Ведь он мог запросто их усмирить! Да вот не пожелал.

- Не пожелал? - переспросил Торстайн. - Х-ха! Ты, мертвый человек, совсем уже заврался! Один - и усмирить их всех. Чем?!

- Огненным диргемом.

- А это еще что такое?

Я объяснил, какой он из себя, этот диргем. Тогда Торстайн спросил:

- А где сейчас этот диргем?

- У ярла.

- Ну конечно! А ярл ушел под землю и уже никогда оттуда не вернется. Так что теперь ты, безо всякой опаски, можешь выдумывать о нем все, что пожелаешь!

- Но... - начал было я...

- Молчи! - гневно сказал Торстайн. - Ты лгал. Ты лжешь. И дальше будешь лгать. Но я больше не намерен это терпеть. И потому я убью тебя. Прямо сейчас!

- Как пожелаешь, - сказал я. - Но очень скоро мой ярл Айгаслав вернется сюда, узнает, как ты со мной поступил, и тогда тебе не поздоровится.

- Да уж! - насмешливо сказал Торстайн. - Твой ярл вернется! Только, сдается мне, это скорее ты за ним последуешь! - и с этими словами он встал, поднял меч и замахнулся на меня.

Я улыбался. Х-ха! Смерть от руки врага! Чего еще можно желать?! Но тут...

- Отец! - вскричала Сьюгред.

И подошла к нему, и что-то прошептала ему на ухо. Торстайн задумался. Потом сказал:

- Ну что ж! Возможно, моя дочь и права. Когда - пусть это даже враг и лжец - собрался уходить, тогда он, по нашим законам, может говорить все, что ни пожелает, а мы не должны ему в этом мешать. Он помешает себе сам! Ибо чем больше он оставит при себе нерассказанного, тем и труднее будет его путь. Вот почему на Шапку Мира восходят только те, кто идет налегке! Итак, я снова слушаю себя!

И с этими словами он сел на свое прежнее место. Я продолжал рассказывать. Торстайн уже не хмурился. Но слушал он меня недолго; очень скоро он снова поднялся и сказал собравшимся:

- Наш гость, как вы сами видите, очень устал. Завтра продолжим разговор.

Все понемногу разошлись. Торстайн велел - ушел и Акси. А сам Торстайн не уходил. И Сьюгред оставалась с ним. Торстайн подсел ко мне, сказал:

- Прости меня, Лузай. Я понял: ты не лгал! Теперь я поверил в волшебный диргем. Но им, - и он кивнул на дверь, - зачем им всем об этом знать? Итак, ты говорил, что Айгаслав мог снова покорить Ярлград. То есть купить?

- Да, несомненно, - сказал я. - Но он не пожелал этого. Он жаждал встречи с Хальдером, и потому ушел. Спешно ушел!

- А для чего ему был нужен Хальдер?

- Я не знаю. Ярл мне об этом не рассказывал. И мы пришли сюда, подземный человек призвал его, и он...

Я замолчал. Торстайн кивнул, сказал задумчиво:

- Да, настоящий ярл! - и, повернувшись к Сьюгред, попросил: - Подай-ка мне это.

И Сьюгред подала Торстайну...

Огненный диргем! Я вздрогнул и спросил:

- Он?

- Он, - кивнула Сьюгред.

Торстайн же улыбнулся и сказал:

- Ярл Айгаслав был смел, умен и щедр, как никто!

И сжал кулак, разжал - и на ладони у него лежало уже два диргема. Потом он проделал это еще раз пять или шесть, после чего протянул руку, полную золота, к Сьюгред, и раздраженно сказал:

- На, забирай!

И Сьюгред забрала диргемы.

- Ступай!

Она ушла. Мы помолчали. Потом Торстайн сказал:

- Ярл Айгаслав был настоящий ярл. И храбр, и щедр. И вообще! Я ждал его, чтобы убить, а он, оказывается, зла на меня не держал. Он, выходя ко мне, подарил моей дочери Сьюгред вот этот диргем и сказал: "Это тебе. Приданое". А вот если бы не дарил, если бы сохранил при себе этот волшебный диргем, так, глядишь, и откупился бы от подземцев и вернулся бы обратно к нам. И тогда бы я с великой радостью женил его на своей Сьюгред. А так... Да что теперь! Разбыкался!

А я сказал:

- Но, может, он еще и жив. Он, может, одолел подземцев. Мне голос был. Я видел сон...

- Ха! - перебил меня Торстайн. - Сон! Голос! Ха! Давно ты не держал меча, Лузай. И стал совсем как женщина!

Я почернел! Хотел было вскочить!.. Сил не было. А он больше ни слова не сказал. Встал и ушел.

А я всю ночь не спал. Лежал и гневался... И чувствовал, как силы во мне прибывают, прибывают, прибывают! И утром я почувствовал себя уже совсем здоровым. Но виду не показывал. Когда они опять сошлись ко мне, я им рассказывал о том, как мы сюда пришли, как пировали, как Айгаслав отрекся от меня - и это было справедливо, - как он потом вошел в скалу, а я встал на колени, приладил меч и навалился на него...

И замолчал. Потом сказал:

- Но я тогда не умер. Я, значит, для чего-то жил. Теперь я знаю, для чего. Пусть все уйдут, но останется Сьюгред.

И все ушли. Сьюгред осталась. Я поманил ее к себе, и Сьюгред подошла и села рядом со мной. Теперь я должен был сказать ей все, как есть, но долго не мог на это решиться. Тогда она сама сказала:

- Я знаю, ты собрался уходить.

Я промолчал. Тогда она опять сказала:

- Но зачем? Ведь твой хозяин жив. Ты должен ждать его.

- Ждать! - усмехнулся я. - Ждут только женщины. Вот ты и будешь его ждать. А я уйду. К нему!

- Но ты уже однажды уходил, и ничего у тебя из этого не получилось.

- Значит, тогда я уходил неправильно. Или не вовремя. Теперь же самый срок. Я рассказал вам всю свою жизнь, значит, я от всего живого избавился. И моя рана зажила, ко мне вернулись мои прежние силы. Да и потом, а это важнее всего, мне был голос: "Ярл жив!" А потом мне приснился вещий сон о том, как он, мой ярл, блуждает среди скал. И он словно ослеп, он ничего не видит. А мне, наоборот, очень хорошо видно, что перед ним, совсем неподалеку, на песчаном морском берегу стоит корабль. Этот корабль готовится к отплытию, и ярлу нужно поспешать, чтобы успеть на этот корабль. Но он не видит корабля, а продолжает бесцельно блуждать среди скал. Я изо всех сил кричу ему, куда нужно идти, но он меня не слышит. И, главное, он слеп. И это все подземцы, да! Это они его околдовали. А был бы с ним диргем, так бы... Глупец! Зачем он тогда подарил его тебе?!

- Он не глупец, - строго сказала Сьюгред. - Он просто очень сильно полюбил меня.

Я усмехнулся. Женщина! Ярл полюбил ее и щедро одарил - ну как же тут удержаться и не похвалиться?! А то, что этот ярл теперь как раз из-за того, что...

Хватит! И я прямо сказал:

- Отдай диргем!

- Тебе?

- Ну а кому еще?! Отдай, я говорю! И я пойду с ним к подземцам. Они скупы. И очень алчны! А я им покажу этот диргем и объясню: мне ничего взамен не надо, ну разве только умереть, упасть - вслед за хозяином, в вашу треклятую скалу! И, думаю, им придется по нраву это мое предложение, ибо они очень алчны. А там, уже в скале, когда мы с ярлом снова будем вместе, то мы уж как-нибудь с ними справимся, в этом можно даже не сомневаться. Ну так отдашь диргем?

- Отдам, - тихо сказала Сьюгред. - Только совсем не потому, что я тебе поверила. Глупец! Трижды глупец! Подземцам нужны души, а не золото, которого у них и без того предостаточно. Ярл жив, ибо душа его чиста. И он скоро придет сюда, и мы поженимся. А ты... Держи! - и она бросила мне...

Тот самый, огненный диргем. Я подхватил его, сжал в кулаке. За что она меня в тот миг так ненавидела, я, честное слово, не знаю.