- Олег, - Лиз поднялась на локте. Открылась большая белая грудь, и Олег отвернулся. - Олег, не уходи с ними. Ты не вернешься. Я знаю, ты не вернешься. У меня предчувствие...

- Может, воды принести? - спросил Олег.

- Есть вода, - сказала Лиз. - Ты не хочешь меня послушаться. Ну хотя бы раз в жизни!

- Я пошел.

- Иди, - сказала Лиз.

В дверях его догнали слова:

- Олежка, ты посмотри, может, там есть лекарство от кашля. Для Кристины. Ты не забудешь?

- Не забуду.

- Забудет, - сказала Кристина. - И в этом нет ничего удивительного.

Старый мылся на кухне над тазом.

- Крупных зверей вы убили, - сказал он. - Шерсть только плохая, летняя.

- Это Дик с Сергеевым.

- Ты сердит? Ты был у Кристины?

- Там все в порядке. Потом принесите им масла. И еще у них картошка кончается.

- Не беспокойся. Заходи ко мне, поговорим напоследок.

- Может, к нам?

- У меня тихо, близнецы на улице играют.

- Только недолго! - крикнула мать из-за перегородки. Старый ухмыльнулся. Олег снял полотенце, протянул ему, чтобы удобней было вытереть руку. Правую Старик потерял лет пятнадцать назад, когда они первый раз пытались пройти к перевалу.

Олег прошел в комнату Старого, сел за стол, отполированный локтями учеников, отодвинул самодельные счеты с сушеными орехами вместо костяшек. Сколько раз он сидел за этим столом? Несколько тысяч раз. И все, что знает, почти все, услышал за этим столом.

- Мне страшнее всего отпускать тебя, - сказал Старик, садясь напротив, на учительское место. - Я думал, что через несколько лет ты сменишь меня. И будешь вместо меня учить детей.

Он подобрал со стола темную деревянную табличку, стер с нее криво выведенные мелом буквы, Олег подумал, что давным-давно он тоже учился писать на такой табличке. Может быть, на этой самой.

- Я вернусь, - сказал Олег. Он подумал: А что сейчас делает Марьяна? Грибы она уже замочила, потом переложила свой гербарий, она обязательно перекладывает гербарий. Собирается? Говорит с отцом? Спит?

- Ты меня слушаешь?

- Да, конечно, учитель.

- И в то же время я сам настаивал на том, чтобы тебя взяли за перевал. Пожалуй, тебе это нужнее, чем Дику или Марьяне. Ты будешь моими глазами, моими руками.

Старый поднял свою руку и посмотрел на нее с интересом, словно никогда не видел. И задумался. Олег молчал, оглядывая комнату. Старый иногда замолкал так, внезапно, на минуту, на две. Надо привыкнуть. У каждого свои слабости. Огонек светильника отражался на отполированном, как всегда чистом микроскопе. В нем не было главного стекла. Сергеев тысячу раз говорил Старому, что пустая трубка слишком большая роскошь, чтобы держать ее на полке, как украшение. Дай мне ее в мастерскую, Боря, говорил он, я из нее сделаю два чудесных ножа. А Старый не отдавал.

- Прости, - сказал Старик. Он прищурил добрые серые глаза, погладил аккуратно подрезанную белую бороду, за которую тетка Луиза почему-то звала его Хемингуэем. - Я размышлял. И знаешь о чем? О том же, что и раньше, о том, что в истории земли уже бывали случаи, когда по той или иной несчастливой случайности небольшой коллектив, группа людей оказывались отрезанными от общего потока цивилизации. И тут мы вступаем в область качественного анализа...

Старик опять замолк и пожевал губами. Ушел в свои мысли. Олег к этому привык. Олегу нравилось сидеть рядом со Стариком, просто молчать, просто сидеть, и ему казалось, что знаний в Старике так много, что сам воздух комнаты полон ими.

- Одному человеку для деградации достаточно нескольких лет. При условии, что он - белый лист бумаги. Известно, что дети, которые почему-то попадали в младенчестве к волкам или тиграм, а такие случаи отмечены в Индии и Африке, через несколько лет безнадежно отставали от своих сверстников. Они становились дебилами. Дебил - это...

- Я помню.

- Прости. Их не удавалось вернуть человечеству. Они даже ходили только на четвереньках.

- А если взрослый?

- Взрослого волки не возьмут.

- А на необитаемый остров?

- Варианты различны, но человек неизбежно деградирует... степень деградации... - Старик взглянул на Олега, Олег кивнул. Он знал это слово. - Степень деградации зависит от уровня, которого человек достиг к моменту изоляции, и от характера человека. Но мы-то говорим о социуме, о группе. Может ли группа людей в условиях изоляции удержаться на уровне культуры, в каковой находилась в момент отчуждения?

- Может, - сказал Олег. - Это мы.

- Не может, - ответил Старик. - Но для младенца достаточно пяти лет, для группы, даже если она не вымрет, потребуется два-три поколения. Для племени - несколько поколений... для народа, - может быть, века. Но процесс необратим. Он проверен историей. Возьмем австралийских аборигенов...

Вошла мать Олега. Она была причесана, надела выстиранную юбку.

- Я посижу с вами, - сказала она.

- Посиди, Ирочка, - сказал Старик. - Мы беседуем о социальном регрессе.

- Я уж слыхала. Ты рассуждаешь, через сколько времени мы начнем ходить на четвереньках? Так я тебе отвечу - раньше мы все передохнем. И слава богу. Надоело.

- А ему не надоело, - сказал Старик. - И моим близнецам не надоело.

- Из-за него и живу, - сказала мать. - А вы его посылаете на верную смерть.

- Если встать на твою точку зрения, Ира, - ответил Старый, - то здесь смертью грозит каждый день. Здесь лес - смерть, зима - смерть. Наводнение - смерть, ураган - смерть, укус шмеля - смерть. И откуда смерть выползет, какое она примет обличье, мы не знаем.

- Смерть выползает, когда хочет, и забирает, кого пожелает, - сказала мать. - Одного за другим.

- Нас больше, чем пять лет назад. Главная проблема - не физическое выживание, а моральное.

- Нас меньше! Нас с тобой меньше! Ты понимаешь, нас совсем не осталось! Что эти щенки могут без нас?

- Можем, - сказал Олег. - Ты в лес одна пошла бы?

- Лучше повеситься. Я порой на улицу боюсь выходить.

- А я хоть сейчас пойду. И вернусь. С добычей.

- То-то сегодня Дика с Марьяшкой еле спасли.

- Это случайность. Ты же знаешь, что шакалы стаями не ходят.

- Ничего не знаю! Пошли все-таки стаей или нет? Пошли?

- Пошли.

- Значит, ходят...

Олег не стал больше возражать. Мать тоже замолчала. Старый вздохнул, дождался паузы и продолжал свой монолог:

- Я почему-то сегодня вспомнил одну историю. Тысячу лет не вспоминал, а сегодня вспомнил. Случилось это в 1530 году. Вскоре после открытия америки. Немецкое китобойное судно шторм занес к заснеженным гористым берегам неизвестной земли. Это была Гренландия. Корабль бросил якорь, и моряки спустились на берег. Они увидели полуразрушенную церковь, потом остатки каменных хижин. В одной из хижин лежал труп рыжеволосого мужчины в одежде, кое-как сшитой из тюленьих шкур, рядом - сточенный ржавый железный нож. И запустение, холод, снег...

- Не пугай, Боря, - сказала мать. Пальцы ее нервно выстукивали по столу. - Исторические сказки...

- Погоди. Это не сказка. Это строго документировано. Ты помнишь, Олег, кто такие викинги?

- Вы рассказывали о викингах.

- Викинги бороздили моря, завоевывали целые страны, они заселили Исландию, высаживались в Америке, которую называли Винланд, даже основали свое царство в Сицилии. И у них была крупная колония в Гренландии. Несколько поселков, стояли каменные дома, церкви и так далее. Но вот корабли викингов перестали выходить в море. Прервалась связь и с колонией в Гренландии. А тем временем климат там становился все более суровым, скот вымирал, посевы замерзали, и гренландские поселения приходили в упадок. В первую очередь потому, что потеряли связь с остальным миром. В середине XV века в последней церкви в Гренландии была сыграна последняя свадьба. Потомки викингов дичали, их было слишком мало, чтобы противостоять стихии, и слишком мало, чтобы добиться прогресса, слишком мало, чтобы хоть сохранить старое. Нет, ты представляешь себе трагедию - последняя свадьба в целой стране? - Старый обращался к матери.

- Твои аналогии меня не убеждают, - сказала мать. - Много ли было викингов, мало ли - ничто их бы не спасло.

- А ведь альтернатива была. Приди тот немецкий корабль несколькими десятилетиями раньше - и все сложилось бы иначе. Те гренландцы могли уплыть на континент и вернуться в человеческую семью. Или по-другому наладились бы заново связи с другими странами, появились бы торговцы, новые поселенцы, новые орудия труда, пришли бы новые знания. И все было бы иначе...

- К нам никто не приплывет, - сказала мать. - Хватит, Боря, а?

- Наше спасение - не вживание в природу, - сказал Старик уверенно. Нам нужны инъекции человеческой культуры, нам нужна помощь. Помощь остального человечества. В любой форме. И потому я настаиваю, чтобы твой сын шел за перевал. Мы еще помним. И наш долг - не обрывать нить.

- Пустой разговор, - устало ответила мать, - водички согреть?

- Согрей, - сказал Старый. - Побалуемся кипятком. Нам грозит забывание. Уже сейчас носителей хотя бы крох человеческой мудрости остается все меньше. Одни гибнут, умирают, другие слишком поглощены борьбой за выживание... И вот появляется новое поколение. Вы с Марьяной еще не так резко выражены, вы - переходный этап. Вы - как бы звено, соединяющее нас с нашим будущим. Каким оно будет, ты представляешь себе?

- Мы не боимся леса, - сказал Олег. - Мы знаем грибы и деревья, мы можем охотиться в степи...

- Я боюсь будущего, в котором господствует новый тип человека Дик-охотник. Он для меня - символ отступления, символ поражения человека в борьбе с природой.

- Ричард - хороший мальчик. Только диковатый, - сказала мать из кухни. - Ему нелегко приходится одному.

- Я не о характере, - откликнулся дед. - Я о социальном явлении. Когда ты, Ирина, научишься абстрагироваться от повседневных мелочей?

- Буду я абстрагироваться или нет, но если бы той зимой Дик не убил медведя, мы все перемерли бы с голоду, - сказала мать.

- Дик уже ощущает себя аборигеном этих мест, хозяином леса. Он бросил ходить ко мне пять лет назад. Я не уверен, помнит ли он азбуку.

- Зачем? - спросила мать. - Книг все равно нету. И письма писать некуда. И некому.

- Дик много песен знает, - сказал Олег. - И сам сочиняет.

Олегу стало немного стыдно, что ему приятно ощущать недоброжелательство Старика к Дику, и потому он стал Дика защищать.

- Не в песнях дело. Песня - заря цивилизации. А для малышей Дик кумир. Дик-охотник! А для вас, бабы, он пример. "Посмотри на Дика. Вот хороший мальчик!" А для девчонок он - рыцарь. Ты не обращала внимания, какими глазами на него глядит Марьяшка?

- Пускай глядит. Замуж выйдет. Для поселка хорошо.

- Мама! - не выдержал Олег.

- А что?

Мать, как всегда, ничего не замечала вокруг, жила в каком-то своем мире, пережевывала древности.

- И тебя радует мир Диков, дичат, дикарей? - Старик был зол. Он даже грохнул кулаком по столу. - Мир благополучных быстроногих дикарей?

- А что ты предлагаешь взамен?

- Вот его, - Старик положил тяжелую ладонь на затылок Олегу. - Мир Олега - это мой мир, это твой мир, от которого ты пытаешься отмахнуться, хотя тебе-то никакого другого не дано.

- Боюсь, ты не прав, Боря, - мать пошла на кухню, сняла с огня миску с кипятком и принесла в комнату. - У нас сахар кончился.

- У меня тоже, - сказал Старик. - Сейчас корни худые, несладкие. Эгле говорит, что придется месяц потерпеть. Поедим с хлебом. Ты же интеллигентная женщина, ты должна понимать, что мы как общество обречены на вырождение, если будем делать ставку на Дика, если на смену нам придут дикари-охотники.

- Не согласна с тобой, Боря, - сказала мать. - Нам бы выжить. Я сейчас не о себе конкретно говорю, а о поселке. О детишках. Когда я гляжу на Дика или на Марьяшку, у меня появляется надежда. Ты их называешь Дикими, а я думаю, что они смогли приспособиться. И если они сейчас погибнут, мы все погибнем. Слишком велик риск.

- А я, значит, не приспособился? - спросил Олег.

- Ты меньше других приспособился.

- Ты просто боишься за меня, - сказал Олег. - И не хочешь, чтобы я шел в горы. А я из арбалета стреляю лучше Дика.

- Я боюсь за тебя, конечно, боюсь. Ты у меня один. Ты все, что у меня осталось. А ты с каждым днем все больше от меня отрываешься, уходишь куда-то, чужим становишься.

Старик мерно шагал по комнате, так бывало, если он недоволен учениками, если они ленятся. Нагнулся, поднял с табуретки глобус. Он его сделал из гриба-гиганта, который вырос той зимой у сарая. Они тогда вместе с Олегом терли краски, цветную глину, которую Марьяна с Лиз отыскали у ручья, ту самую, из которой теперь делают мыло. Ее высушили, получилось два цвета - белый и серый. А сам гриб был сиреневым. И Старый по памяти нарисовал все материки и океаны. Глобус получился бледным, а за два года еще больше побледнел и стерся, стал, как круглое облако.

Старик положил глобус на ладонь.

- Атлант, - сказала мать.

Олег увидел на столе маленькое пятнышко розовой плесени. Это не желтая, это ядовитая плесень. Он осторожно стер пятнышко рукавом. Глупо, когда родная мать предпочитает тебе другого. В общем это предательство. Самое настоящее предательство.

- Мы с тобой умрем, - сказал Старик.

- И отлично. Пожили достаточно, - сказала мать.

- Тем не менее не спешим умирать, цепляемся за эту жизнь.

- Мы трусливы, - согласилась мать.

- Мы с тобой умрем, - продолжал Старик, - но поселок должен жить. Иначе пропадает смысл нашего с тобой существования.