— Зайди, тебе говорят!

Он забросил продукты в холодильник и побежал к соседке.

— Опять мужа нет? Сторожит, что ли?

— А сегодня что, суббота? Нет, кто же днем сторожит. Он сегодня в Зоологическом музее звериную символику продает.

— Чего-чего?

— Не смейся, там ларек такой, все продается: фотографии чемпионов породы с их автографами, или там собака года, медали разные собачьи, например, за спасение в горах и все такое прочее. Еще книги из серии ЖЗЖ — «Жизнь замечательных животных».

— Неужели покупают?

— Конечно! Иностранцы вообще пачками берут. Наденут дома на свою болонку кучу медалей и говорят соседям, что она у них герой-спасатель.

— Совсем у людей крыша поехала!

— Спрос рождает предложение, — наставительно произнесла Надежда. — Да, что я тебя звала-то! Евдокию вчера убили!

— Какую еще Евдокию?

— Да дворничиху из соседнего дома, она у нас раньше работала, маленькая такая и голос визгливый, вспомнил?

— Ну вспомнил, а что?

— А то, что нашли ее вчера утром на лестнице с ножом в груди и с розой. И записка тоже была — «С днем рождения!».

— Да ты что? А у нас еще не знают…

— —Еще бы у вас знали, когда милиция-то районная приезжала. Вон, из нашего сорок пятого отделения. И Павел Савельич приходил, участковый. А к вам когда еще дойдет!

— Точно это?

— Как в аптеке. Информация, считай, из первых рук. Наша Мария Петровна гуляла сегодня с Тяпой.

— Какая Мария Петровна?

— Сергей, ты меня не зли! Ты что, Марию Петровну не знаешь из сто шестой квартиры? И Тяпу?

— Так информация-то от Тяпы, что ли?

— Слушай, я тебя убью! Евдокию нашла Маргарита Ивановна, зубная врачиха. Ее собака в полседьмого подняла, они и пошли, а Евдокия на лестнице лежит.

— А чего они поперлись в такую рань?

— Ну понос у Рамзеса был от пирожных с кремом! А сегодня Мария Петровна с Маргаритой целый час гуляли, и Тяпа с Рамзесом, так что все верно тебе рассказываю.

— Ничего себе, как у вас информационная служба поставлена.

— Так что жди, скоро тебя третьим трупом озадачат.

— Да я и с этими двумя не знаю, что делать. Эксперт говорит, ножи самые обыкновенные, немецкие, лазерной заточки, про розы мало что можно сказать, а фломастер на записках одинаковый. И ты понимаешь, видно, что человек-то орудовал не случайный, не первых попавшихся теток убивал.

Потому что, во-первых, дни рождения действительно у них в это время были. С директрисой он прямо в тот же день угадал, а с вашей Сталиной чуть раньше постарался, дня на два, что ли…

— Дело серьезное, трудно подгадать, чтоб к самому праздничку! Скорей всего, Сталина в день рождения на дачу все же не поехала бы, не стал он рисковать.

— А во-вторых, — подхватил Сергей, — если Сталину ему было пришить легко, потому что там в Мамино народу никого нету, то с директрисой посложнее будет. Как он в школу попал? Скорее всего, ключи у него были от черного хода.

— Ключи-то он мог запросто подобрать, какие там в школе замки?

— Я проверял: у черного хода решетка и замок висит амбарный. Но все это говорит только об одном: он готовился к преступлению заранее, и тетки были ему знакомы.

— Значит, и между ними должна быть связь!

— А ее-то как раз я и не могу обнаружить… Хожу как дурак, людей опрашиваю, а толку — чуть Вот ты говоришь, что теперь он еще одну ножом пырнул…

— Какие, говоришь, ножи-то?

— Немецкие, из набора, в каждом ларьке продается.

— Так это не немецкие, а турецкие, я в газете читала, у немецких клеймо не так расположено. Постой-ка! — Надежда порылась в кухонном столе и вытащила запечатанный набор ножей. — Мне подарили, я еще не раскрывала. Такие ножи?

— Да, такой набор, пять ножей.

— Пять, говоришь? — пораженные одной мыслью, они уставились друг на друга. — Ой, Сережа, попомни мои слова, будет у тебя еще два трупа!

— Типун тебе на язык, — окончательно расстроился Сергей.

* * *

В понедельник Сергей с утра поехал поговорить с родственниками Софроновой Сталины Викентьевны. Зачем это нужно, он и сам хорошенько не представлял, потому что вряд ли родственники могли что-нибудь знать про убийцу, но Сергей решил, что волка ноги кормят, и что, возможно, его осенит, так сказать, по ходу дела. Выйдя из трамвая на нужной остановке, он посмотрел в бумажку с адресом. Так, дом 62, квартира 80. В квартире 80, однако, никто не открыл, тогда Сергей поразмыслил и спустился этажом ниже. Он рассуждал просто во-первых, нижние соседи всегда лучше слышат, когда наверху скандал, беготня и топот, во-вторых, если протечка или штукатурка сыплется, то нижние соседи страдают и отношения портятся, а когда у соседей отношения натянутые, можно про них узнать много интересного. Сергею повезло: в нижней квартире ему открыла, не спрашивая, бойкая бабуля. На строгое замечание, что, вот, предупреждает вас милиция, а вы все равно в дом всех пускаете, не спрашивая, бабуся махнула рукой и сказала, что она Сергея в «глазок» видела и сразу определила, что человек порядочный, а дома одной сидеть скучно. И если надо что-то про верхних соседей узнать, то лучше, чем она, этого никто не расскажет, а у нее, бабули, сейчас как раз время есть, пока внуки из школы не пришли, а обед она вчера на два дня сварила.

Заручившись согласием Сергея, бабуля начала рассказывать гладко, без наводящих вопросов, видно, уже не раз верхнее житье-бытье обсуждалось на лавочке.

— Значит, как в прошлом году Сталина мужа-то выжила, уехал он, хотя чем ей не угодил, никто не понимает, уж такой был мужчина хозяйственный. Ну что, квартира опустела, дочка Сталинина Карина с мужем и сыном опять сюда вернулись, хотя Карина теперь здесь не прописана, ее к тетке прописали, чтобы там квартира не пропала. Сталина довольная такая, говорит, все мое добро будет, Федору, мужу то есть, ничего не отдам.

Суды у них начались, все тянется и тянется, никак к решению не придут. А тут зять Игорь Сталине под горячую руку попался, один раз повздорили, он не смолчал, второй раз, а потом Сталина принесла как-то домой котенка, кошечку. А ведь они с сыном уйдут на работу, котенок везде ходит, гадит, за ним убирать надо, а у Карины ребенок, нет ни сил, ни времени. Стала Сталина кошку у себя в комнате запирать, та орет целый день голодная. А у зятя, Игоря-то, аллергия на кошку началась, он чихает, кашляет, красный весь стал. Просила Карина по-хорошему кошку отдать, а у Сталины один ответ: я, мол, у себя дома, а если вам не нравится, то идите себе куда подальше, скатертью дорожка. Это все я сама много раз слышала, у Сталины покойной голос громкий был.

Как-то однажды уехала Сталина с сыном, с Андрюшкой, на дачу, приезжают — нету кошки. Каринка говорит: сбежала.

И там непонятно: то ли и вправду сбежала, то ли Игорь ее выгнал, а только неделю кошки не было, а потом Сталина нашла ее где-то в подвале всю раздерганную, голодную. И выгнала из дому дочку, зятя и внука, ушли они к Игоревым родителям жить.

— Из-за кошки?

— Ну там много всего накопилось.

И стали они жить в четырехкомнатной с сыном вдвоем. Он все маму слушался, хоть и они часто ссорились, характеры у них похожие. На дачу вдвоем, на работу вдвоем, ни друзей у него, ни девушки не было.

А потом с месяц назад вдруг приводит он девчонку. Девчонка эта из деревни, из-под Вологды откуда-то, приехала сюда в институт поступать в медицинский. Конечно, никуда не поступила, кто же просто так возьмет девчонку из деревни. В общем, провалилась она, а домой ехать стыдно. Хотела работать устроиться санитаркой — без прописки не берут. Да сейчас ведь никуда не берут, чтобы с общежитием, своим городским работать негде. В общем, где он, Андрюшка то есть, ее подобрал, я уж не знаю, а только привел в дом и матери говорит: пусть она живет.

В этаком случае любая мать заартачится, а не только наша Сталина. Что у них там было — не описать. Сталина орет, девчонка эта, Наташка, плачет, сын на своем стоит — видно, крепко его зацепило. Потом вдруг приезжает Наташкина мать из деревни узнать, что тут с дочкой. Сталина ей такого наговорила, что эта мамаша вещи Наташкины схватила, собирайся, кричит, немедленно, уезжаем отсюда к чертовой матери! Та не хочет, любовь у них с Андрюшкой. Тогда мать забрала вещи и паспорт Наташкин и уехала. А Наталья осталась, теперь дома сидит, на улицу не в чем выйти.

— А я звонил, нет там никого.

— Да там она, куда денется, идем, мне откроет. Поговори с ней, она девка хорошая, небалованная.

Они поднялись наверх, позвонили, и бабуля крикнула в замочную скважину:

— Наталья, открывай, я это, Михална!

На пороге открывшейся двери стояла рослая зареванная девица в ковбойке и в старых тренировочных штанах, пузырящихся на коленях.

— Вот, Наталья, милиционер пришел, ты его не бойся, все расскажи.

Соседка ушла к себе. Наталья посмотрела на Сергея, всхлипнула привычно. Потом кивком головы показала, куда пройти, а сама скрылась в ванной. Когда она вернулась, Сергей даже удивился. Голубые глаза блестели на чисто вымытом румяном лице, а через плечо была перекинута толстенная коса цвета именно пшеничных колосьев, как в сказках пишут.

— Вот те на! Ты откуда же взялась такая?

— Из деревни, из-под Вологды.

— А что такой зачуханной ходишь, что, правда мать все вещи забрала?

— Она рассердилась очень, Сталина Викентьевна про меня наговорила, что я и такая, и сякая, и по-всякому нехорошими словами. Кому понравится, когда дочку такими словами кроют? Тем более что все зазря, я не такая.

— Верю, — улыбнулся Сергей.

— А что с Андрюшей мы на улице познакомились, так всякое в жизни бывает, — солидно проговорила Наталья. — Я как узнала, что в институт провалилась, сижу и плачу. Он подошел, думал — обокрали, а потом… — Глаза ее опять предательски налились слезами.

— Не реви, — строго сказал Сергей, — давай рассказывай по порядку про тот вечер, когда Сталину убили — где была, что делала.

— Да где мне быть? Тут и была, дома сидела. Одежды-то нету. Обещал Андрюша купить, так у них зарплату не платят.

— Так надо в другое место устраиваться, — не выдержал Сергей, — раз женатым стал.

— Мать его не пускала, говорила, как же ты с высшим образованием куда-то пойдешь! Как в прошлом веке она жила! Но, — Наталья испуганно прикрыла рот ладошкой, — нехорошо про покойницу…

— Давай ближе к делу!

— Значит, накануне, как стала она на дачу собираться, так зовет Андрюшу с собой, мол, там дела много. А он говорит, какие там дела, урожай давно убран, остальное до весны подождет, что, мол, тебе неймется. А сам так обрадовался, что она уедет, потому что отдохнуть можно.

— Что, мешала она вам, не давала одним побыть?

— Ой, не говорите! До двенадцати ночи в комнату нарочно заходит, то ей одно надо, то другое, потом ругается, что мы шумим.

— Да, тяжелый случай…

— Поэтому, когда она уехала, Андрей с облегчением вздохнул и говорит: завтра у нас выходной, позвонил на работу, что не придет, и мы с ним целый день дома одни были. — Наталья покраснела.

— Ну-ну, — пробормотал Сергей.

— А теперь в милиции Андрюшу подозревают, — мгновенно заревела Наталья, — потому что все соседи твердят, что ссорились они из-за меня сильно. А что он целый день со мной был, так ваш один милиционер говорит, что я, мол, не свидетельница, что я, чтобы парня своего выгородить, что хочешь наврать могу.. — Слезы полились ручьем.

— Ох ты. Господи, иди опять умывайся!

* * *

Сергей взглянул на часы и решил, что успеет еще навестить Владимира Николаевича Чердынцева, того самого обиженного математика, про которого рассказывал ему нянечка тетя Поля. Поскольку у Чердынцева для убийства директрисы Тамары Алексеевны был самый что ни на есть распрекрасный мотив — месть, то и подозревали его в первую очередь и вызвали к следователю Громовой. Но алиби Чердынцев предоставил железное: уезжал из города к больной матери на четыре дня в Калинин. Представил он телеграмму от сестры, которая сообщала, что у матери сердечный приступ, и даже билет на поезд, который, по счастливой случайности, не успел выбросить. Следователь Громова билет подшила к делу, а Чердынцева отпустила, и теперь Сергей решил зайти к нему просто поговорить.

Двери открыл ему хиленький мужичок в очках, с седой не бородой, а бороденкой.

Одет мужичок был в шорты и маечку, как на пляже. А в квартире был жуткий холод и сквозняки. Мужичок внимательно прочитал удостоверение Сергея и пригласил в комнату. Комната, против ожидания Сергея, была чистая, но были в ней две странности — распахнутый настежь балкон и еще в комнате почти не было мебели.

«Пропил, что ли?» — неуверенно подумал Сергей.

Он повидал пьяниц, и никак не вязались его представления о них с чистым полом и спокойными движениями открывшего ему дверь мужчины. И глаза у него тоже были спокойные, не было в них ни капли суетливости.

— Садитесь. — Хозяин кивнул на единственный стул, а сам расположился на маленьком коврике на полу в позе лотоса.

— А нельзя балкон закрыть? — поинтересовался Сергей. — Может, уже проветрилось?

— Вообще-то я так всегда живу, — вежливо начал хозяин, — но если вы просите…

— И зимой тоже? — полюбопытствовал Сергей.

— Когда мороз несильный. Привык, знаете, к прохладе, закаляюсь. Так вы по какому делу?

— Все по тому же самому, — вздохнул Сергей. — Вы обстоятельства дела-то знаете?

— Наслушался на похоронах Тамариных.

— Кто ж вас на похороны позвал?

— Алла позвонила, мы с ней раньше дружили, когда я в школе работал. Вы знаете, ни разу в жизни на похоронах своего врага не был, — откровенно признался Владимир Николаевич, — да у меня и врагов-то особенно не было раньше А тут вот пошел… Не скажу, что удовольствие получил или удовлетворение. Лежит она в гробу, никто ее не боится. ,И хоть бы кто-нибудь искренне горевал! Люди даже и не притворялись, даже родственники не плакали.

— Здорово ее в школе ненавидели?

— Боялись, да и ненавидели тоже. Помню последний наш разговор, я, конечно, тогда не в лучшей форме был, но смотрю на нее и вдруг замечаю, какое же она удовольствие получает, когда человека унижает.

Просто что-то патологическое, такое и не вылечишь. В общем, вы, конечно, думаете, что мое мнение предвзято, но я вам точно скажу, что школа теперь свободно вздохнет.

— Похоже, вы правы.

* * *

"Да-а, — думал Сергей, шагая по лужам, — пока что единственное, что связывает двух убитых женщин, кроме ножа и розы, — это то, что обе они были первостатейными стервами. Но ведь за это не убивают? То есть убивают, конечно, но в споре, в аффекте, то есть когда достала уже совсем.

Но чтобы заранее смерть планировать, ко дню рождения подгадывать.., это что-то новенькое, в моей практике не встречалось раньше…"