— Не будьте так наивны, мисс Гоздон. Теперь этот глубокий, красивый голос звучал явно издевательски. Француз придвинулся ближе, глядя на нее холодными, сузившимися от злости глазами. И вдруг Сэнди почувствовала те же, что и раньше, спазмы в желудке от запаха его немыслимо дорогого лосьона. Запах сам по себе напоминал о богатстве, власти и влиянии его семьи. А кроме того… Сэнди поразили мужественность этого человека, его невероятная энергия и чувственность, проявлявшиеся даже тогда, когда он был неподвижен как статуя.

— Впрочем, на самом-то деле вы отнюдь не наивны. Мне кажется, сейчас подходящий момент для того, чтобы прояснить наши позиции. Не так ли?

Сэнди не смогла ответить: она чувствовала себя кроликом под взглядом удава. И почти окаменела.

— Мои родители, — продолжал Жак, — имеют право знать, что через какое-то время у них будет внук или внучка. Даже вы с этим согласитесь, не так ли?

— Нет, никогда! — рявкнула Сэнди, уязвленная до глубины души его самоуверенностью. — Я не поверю вам, если вы скажете, что все Шалье станут изливать на нас сплошную благодать лишь потому, что у Энн будет ребенок. Как вы изволили заметить, я действительно отнюдь не наивна. И не стану терпеть их заявления о том, будто Энн — второй сорт.

— Да, да, — попытался он кивком головы ее остановить. — Я уже слышал: «Они недостойны руки ее лизать». Как говорят по-английски, до меня дошло.

— Вот и хорошо. Значит, вы согласны, что вашей родне незачем навещать мою сестру?

— Речь идет совсем о другом. — Он все еще был холоден. — Было бы гораздо… я бы сказал, удобнее, если бы ваша сестра поехала со мной во Францию, познакомилась с моими родителями и пожила бы в замке до тех пор, пока не родится ребенок.

— Вы шутите… — Сэнди смотрела на него открыв рот, но только по насмешливому взгляду француза поняла это и поджала губы.

— Я никогда не шучу, мисс Гоздон, поскольку считаю шутки напрасной тратой времени, — продолжал Жак. Он говорил мягко, хотя суть сказанного перепугала Сэнди. — Семья моя достаточно богата, положение ее стабильно, мы можем предоставить Энн все, что ей будет нужно. Неужели вы хотите, чтобы ребенок родился вот здесь, в этих условиях?

— В этих условиях? — Сэнди метнула на него гневный взгляд. — Уверяю вас, многие живут гораздо хуже. Эта квартирка мала, но…

— Она не годится для новорожденного из семьи Шалье, — отрезал Жак.

— Еще неделю назад вы не думали о том, в каких условиях живет ваш брат — тоже Шалье — со своей женой. А теперь все должно быть по-вашему — лишь потому, что Энн беременна.? Хотите заставить ее ехать в другую страну, жить среди чужих людей — и все это против ее желания?

— Мисс Гоздон… — Он набрал побольше воздуха и вдруг как-то обмяк, опустился на софу, у которой стоял, и откинулся на спинку. — Может, выпьем чаю? — спросил он мягко. — Вы обещали чай сестре, я думаю, она его заждалась. Если мы успокоимся, мы сможем договориться. Я понимаю: вы горой стоите за Энн, и это говорит в вашу пользу, но есть вещи, которых вы не понимаете. И я обязан вам их объяснить.

— Я… — Сэнди беспомощно уставилась на него. Он явно не собирался уходить… и был слишком велик: она не смогла бы вытолкнуть его из квартиры. А в душе ее зрело желание сделать именно это. Ее голубовато-сиреневые глаза расширились от страха, когда она поняла, как он опасен. С другой стороны, этот человек обладал странным магнетизмом, обаянием, с которым было трудно бороться.

Но сейчас не время заниматься психологическими изысканиями; Она должна собрать все душевные силы и справиться с ситуацией. Она приготовит этот чертов чай, терпеливо и покорно выслушает все, что Жак будет предлагать, а потом выставит его из дома. И больше не пустит на порог никого из этих проклятых Шалье.

Эта семейка отказала Эмилю в материальной поддержке — ему не присылали из дома ни франка, — и тяжелая работа, которую он нашел, его доконала. А в чем мальчик был виноват? Всего лишь женился на девушке, которую любил. А они все презирали Энн настолько, что даже не пожелали с ней познакомиться.

— Пойду приготовлю чай, — сказала Сэнди без всякого выражения.

Вернувшись, она застала Жака в той же позе, в какой оставила, и хотя душа ее ушла в пятки при виде этого большого тела, свободно расположившегося на софе, этого смуглого, ироничного, красивого лица, Сэнди ничем не выдала себя и осторожно поставила чайник на пол, поскольку в комнате не было всяких там излишеств в виде журнального или чайного столика.

— Вы как любите — с молоком или без? — спросила Сэнди.

— Без.

Да уж, можно было и догадаться: он любит все темное и мрачное — мрачное, как его душа. Налив чаю, Сэнди подала ему фаянсовую кружку, стараясь не прикасаться к его руке.

— У нас нет чашек с блюдцами, — пояснила Сэнди.

— Неважно, так даже удобнее. — Он снова откинулся на спинку софы, и Сэнди, налив чаю себе, вынуждена была посмотреть ему в глаза. — Разрешите мне называть вас просто Сэнди? — спросил Жак мягко.

— Что вы сказали?

— Я об имени. Можно называть вас просто по имени? Все эти «мистер Шалье» и «мисс Гоздон»… немного смешно, вы не находите? Нам еще о многом нужно поговорить.

— Я так не считаю.

— Пожалуйста, прошу вас. — Он поднял руку, призывая ее помолчать, и она разозлилась на себя за то, что моментально ему подчинилась. — Давайте разберем наши проблемы постепенно, одну за другой. — Его акцент как-то смягчил его претензии. — Вы отнесли чай сестре? Ну хорошо. Тогда поговорим. — Прежде всего, — начал Жак, — должен сказать, что моя мать совершенно убита последними известиями, — (Почему он не говорит этого об отце? — удивилась Сэнди.) — Насколько я понял, Эмиль был лишен помощи родных именно после женитьбы. — (Сэнди кивнула.) — Но я ничего об этом не знал.

— Простите, мне трудно в это поверить, — возразила Сэнди. — Почему бы вашим родителям, было не сказать вам?

— Потому что они не сомневались в том, что я сам начну помогать Эмилю. — Голос его был грустным. — Сэнди… есть вещи, о которых мне трудно говорить: они слишком личные. Скажу только, что после случившегося мои родители считают себя страшно виноватыми. То, что они остаток жизни проведут с сознанием этой вины, уже достаточное наказание, вы не находите?

Сэнди молча пожала плечами. А что здесь скажешь?

— Нам с братом Андре рассказали о романе Эмиля с вашей сестрой где-то полтора года назад, когда роман только начался. И я просил Эмиля быть поосторожней.

— Да уж, не сомневаюсь, — проговорила Сэнди резко, и он с сожалением покачал головой.

— Вы неверно меня поняли.

— Разве? Как же прикажете вас понимать?

— Это не мой секрет.

— Да уж, конечно! Но это не смешно. Я не верю, что…

— Ну, ясно, причина имелась, и в тот момент она казалась уважительной. Сообщение Эмиля о том, что он намерен жениться, было принято не очень хорошо. Правда, мы с Андре решили, что, раз дело сделано, пусть события идут своим чередом. Время — лучший врач, в конце концов.

— Что же вас не устраивало? То, что Эмиль женится на девушке не вашего круга? То, что она не француженка? Насколько я знаю, жена Андре — дочь какого-то графа. Видимо, ее приняли с распростертыми объятиями?

— Мы говорим не об Одиль.

— А разве мы вообще о чем-нибудь говорим? Вы еще не сказали ничего существенного, вы только разглагольствуете. Мне кажется, вам в самом деле лучше уйти.

— Я не уйду, Сэнди. — Глаза его превратились в острые черные ножи. — И вы меня выслушаете. Есть кое-что, что я не вправе открывать, но поскольку Энн станет членом нашей семьи…

— Если еще станет, — перебила Сэнди. — Это ей решать.

— Согласен. — Его черные глаза снова впились в ее серо-сиреневые. — Решать будет она, и только она. Я рад, что вы это понимаете.

— Вы совершенно правы, — ответила Сэнди, подавив в себе желание плеснуть чаем в смуглое, с тонкими чертами лицо. — Если б могла, я бы и близко не подпустила ни одного Шалье к моей сестре. Но она взрослая женщина, и это ее дело. Она очень любила Эмиля, однако его родители сильно обидели их обоих. Не знаю, как это повлияет на ее решение.

— Эмиль любил родителей, — мягко перебил ее Жак. — Они его тоже любили. Мне сейчас тридцать шесть лет, брату Андре — тридцать четыре. Эмиль родился намного позже, он был «младшеньким», и мать его обожала.

— Ваша мать проявила свою любовь странным образом. — Сэнди не замолчала бы даже под угрозой смерти, но, к ее удивлению, Жак отреагировал спокойно. Глаза его не загорелись гневом, он пристально посмотрел на свою собеседницу, встал, пересек комнату и остановился перед ней. Сэнди тоже встала — было слишком неудобно спорить с ним, сидя в старой качалке, — и, гордо вскинув голову, уставилась в красивое лицо.

— Ваши гнев и презрение понятны, — пробормотал он, как бы обласкав ее лицо своим бархатным взглядом, — вы стараетесь выглядеть бывалой, жесткой женщиной. Можно подумать, что вы работали над этой ролью. — (Сэнди промолчала.) — Однако ваши глаза говорят совсем о другом. Зачем вам этот панцирь, Сэнди Гоздон? Что в вашей жизни случилось такого, что заставляет вас видеть только мрачную сторону вещей?

— Просто я вижу, что творится у меня под носом, — ответила Сэнди. — И я не люблю, когда меня умасливают. Если я, по-вашему, мрачная и жесткая, значит, я такая и есть.

— Не думаю, что вы всегда были такой, — мягко возразил Жак. — Мне кажется, это маска, и вы боитесь ее снять. Может, я ошибаюсь.

— Очень ошибаетесь. — Она знала, что врет, но выдержала его взгляд. А может, не так уж и врет. После Айана и всего, что с ним перенесла, она предпочитала держать людей на расстоянии. Особенно мужчин. Но что же в этом плохого?

Он улыбнулся так, словно она скорее подтвердила его мысли, чем опровергла.

— Я вернусь вечером и буду говорить напрямую с Энн. Если вы позволите, разумеется. — Это было сказано даже робко.

— Мнение Энн совпадает с моим. — В душе Сэнди были сомнения на этот счет, потому что Энн, она знала, обладает мягким характером — ее ничего не стоит уговорить. Она всю жизнь избегает конфликтов. А в руках этого мужчины она будет податливой, как воск, еще и потому, что он так похож на Эмиля.

— Посмотрим. — Черные бархатные глаза вдруг стали безжалостными. — Но я изложу свои соображения именно ей, без учета вашего согласия или несогласия. И буду тверд, вы меня поняли?

— Прекрасно поняла, — процедила Сэнди сквозь зубы.

— Вот и хорошо. — Протягивая руку, чтобы попрощаться, он улыбнулся, чего она не смогла сделать.

Ей не хотелось к нему прикасаться, но в душе ее шла борьба: Боже, как он красив, наверное, для некоторых женщин просто неотразим. Но не для нее. Нет, нет. Она слишком обожглась в свое время на красавцах. Она вспомнила мужчину, который тоже думал, что стоит ему улыбнуться — и все будет так, как он захочет.

— Дайте руку, мисс Гоздон, я не кусаюсь, — насмешливо сказал Жак; в то же время он как будто забавлялся, и Сэнди невольно протянула руку.

— Я не боюсь.

— Ну что ж, до вечера. — Его рукопожатие было теплым, но твердым, он поднес руку Сэнди к губам, и она отдернула ее, словно обожглась. Впрочем, это был не ожог, а скорее электрошок. В глазах Жака мелькнуло удивление, потом лицо его стало холодным и замкнутым. — Я вернусь в семь часов, — сказал он сухо. — Не вздумайте отправить Энн куда-нибудь, это будет очень глупо с вашей стороны.

— Серьезно?

— Абсолютно. Считаю нужным предупредить вас, что я упрямо иду к своей цели и всегда получаю именно то, чего хочу.

— А всегда ли вы заслуживаете того, что получаете? — Теперь она говорила медовым тоном, глядя ему прямо в глаза.

На секунду Сэнди показалось, что она зашла слишком далеко: в глубине его глаз зажглись злые огоньки; но потом красивый рот растянулся в улыбке, и он пожал плечами:

— Вот в этом я не уверен. Может, когда-нибудь я и смогу ответить на ваш вопрос. — Он снова улыбнулся — слишком мужественный и крупный для этой комнатенки. Сэнди почувствовала, как вспотели ее ладони. У нее перехватило дыхание. Что с ней такое? — подумала Сэнди. И что этому причиной? Страх? Паника? Его сексуальная привлекательность?

Нет, нет, она не позволит себе снова испытывать что-либо подобное. Неужели ее горестное прошлое ничему ее не научило?

— Сомневаюсь, что ответите. Думаю, сегодняшняя наша встреча будет последней.

Произнося эти слова, она и не подозревала, какой в этот момент выглядела молоденькой, как красиво золотились ее волосы в луче солнца, падавшем из окна, и какими голубыми стали вдруг ее глаза.

— Все может быть. — Он повернулся к двери. — Жизнь преподносит нам сюрпризы, как раз когда мы их не ждем.

Сэнди стояла не шевелясь. Она слышала, как хлопнула входная дверь, и сердце ее стучало будто молот. Да уж, я кое-что знаю об этих сюрпризах, думала она. Если ему рассказать, он удивится. Закрыв глаза, Сэнди пыталась отогнать фантомы прошлого, которые вдруг возникли в ее памяти как на экране. И только голос Энн из спальни, слабый и испуганный, вернул Сэнди назад к реальности.

Глава 2

Когда в семь вечера Жак Шалье вернулся, он оправдал наихудшие предчувствия Сэнди. Беседуя с Энн, он был само обаяние, говорил убедительно и очень грустным тоном, рассказывал о том, что его родители, особенно мать, убиты горем после известия о гибели младшего сына.

Он с такой проникновенностью изображал глубину их сочувствия молодой вдове, их невестке, а также живописал их радость в связи с новостью, что у них будет внук, что покорил Энн. С точки зрения Сэнди, это была безжалостная интрига, служившая целям Жака. Он играл на чувствах Энн, как хороший музыкант на своем инструменте, до тех пор, пока она не попала в расставленные им силки. Ее глаза потемнели от жалости и сострадания, а ротик сложился в горестную складку.

— Эмиль, бесспорно, хотел бы, чтобы в вашем положении вы жили в его семье, — убеждал ее Жак. — Несмотря на то, что вам трудно простить нас всех за наше отношение к вам. Вы считаете нас повинными в его гибели, и я это вполне могу понять…

— Нет, нет, — Энн смутилась, — если я и думала так сначала, то теперь — нет. Я знаю, это был несчастный случай, но… но он так уставал, занимаясь целыми днями, а потом работал всю ночь. Ведь нам нужны были деньги. При том что Сэнди нам посылала…

— Вы посылали им деньги? — Жак резко обернулся к старшей сестре. Она стояла около софы, с горечью слушая его медовые речи.

— Естественно. — Сэнди обожгла его взглядом.

— Этого все равно не хватало, — тихо продолжала Энн, — я ведь бросила университет и больше не получала стипендию.

— Беременность Энн была тяжелой с самого начала, — пояснила Сэнди. — Она никак не смогла бы продолжать учебу, хотя они с Эмилем и решили, что после родов она вернется к занятиям в университете. А молодой муж к тому времени получил бы диплом и начал бы работать.

— Понимаю. — Жак снова повернулся к Энн и взял ее руку в свою. — Я не знал о том, что Эмиль больше не получает помощи из дома. Прошу вас, Энн, поверьте мне. Когда я сегодня утром говорил об этом матери, она просила меня передать вам, что родителей заставила предпринять такой роковой шаг одна причина, о которой я просил бы вас никому не рассказывать.

— Я, пожалуй, сварю кофе, — вмешалась Сэнди.

— Нет, Сэнди, прошу вас, останьтесь. Мне очень важно, чтобы и вы это поняли. Это нужно — на будущее.

Сэнди не хотелось оставаться, но тем не менее она присела на краешек качалки, лицом к Жаку и Энн.

— Узнав от Эмиля, что он собирается жениться, — начал Жак, — мои родители очень расстроились, особенно мать. Она подумала, что, если лишить его денежной помощи, он, может быть, отложит женитьбу до окончания курса. Возможно, думала она, ваши чувства не выдержат проверку временем, и вы расстанетесь. Она думала и о том, как скажутся ваши отношения на учебе Эмиля, и о том, что вы оба слишком молоды для брака. Была и еще одна, более важная причина. — Жак замолчал, поднялся со стула и встал спиной к обеим сестрам. Он смотрел в окно, на грязную лондонскую улицу. — Видите ли, — продолжал Жак, — года два назад отец мой сделал глупость: связался с молодой англичанкой, работавшей у нас в доме. Еще большей глупостью было то, что он был недостаточно осторожен и мать узнала обо всем. Она потребовала объяснений, отец признался и положил конец роману. Однако удар уже был нанесен. У матери случился нервный срыв, от которого она до сих пор не может оправиться. Я, как деловой партнер отца, был поставлен в известность, но никто из нас — ни я, ни Андре, ни Эмиль — не знал причину болезни матери. Родители решили скрыть ее. Когда Эмиль влюбился в вас, мать просто не смогла… как это по-английски? — смириться с фактом. — Жак повернулся к обеим женщинам, но лицо его было бесстрастным, словно у статуи. — Моя мать в тот момент была не способна вести себя рационально или мудро. А отца все еще терзала совесть. Видимо, и до сих пор терзает. Та девица взяла его лаской и лестью, втянула в адюльтер, но отношения были чисто физические — без всяких чувств. Ее уволили, вручив банковский чек, вполне компенсировавший «разбитое сердце». А мать с тех пор горюет над своей загубленной жизнью. Мать хотела, чтобы вы узнали об этом, Энн. Нет, она не ждет, что вы простите ее. Она надеется, что вы, может быть, ее поймете. — Жак, выпрямившись, стоял все там же в напряженной позе, с гордым лицом.

— Я… — начала Энн; Сэнди видела, с каким трудом сестра подыскивает слова. — Мне очень жаль, Жак, ваша мать, наверное, так страдала…

— Да. — Он кивнул, не сводя черных глаз с ее лица. — Но то горе было несравнимо с последующим — потерей сына. Мы с отцом скрыли от нее подробности. Она думает, что Эмиль просто попал в аварию, когда ехал в машине. Если бы она узнала, что он работал ради куска хлеба и что все это — прямое следствие ее действий…

— Я никогда ей не скажу, — поспешно заверила Жака Энн. — Теперь это ничего не даст, да и Эмиль не хотел бы…

— Спасибо. — Жак склонил голову, сверкнув глазами в сторону Сэнди.

Сэнди была тоже тронута этим рассказом, хотя ее недоверие к семейству Шалье, да и к самому Жаку, осталось прежним. Причину она не знала, но не могла отделаться от мысли, что он использовал этот рассказ, чтобы заставить Энн плясать под его дудку. И его дальнейшие слова подтвердили опасения Сэнди.

— А теперь я попрошу вас о большом одолжении, — продолжал Шалье. — Моей матери очень хочется с вами познакомиться, поговорить с вами лично. Не согласитесь ли вы поехать со мной во Францию?

— Я… — Энн метнула взгляд в сторону Сэнди. — Думаю, что нет. В моем положении и при том, что я себя неважно чувствую…

— Тем больше у вас причин пожить у нас, где вас ждут комфорт и хороший уход, — мягко перебил ее Жак. — У моих родителей прекрасный врач, кроме того, всего в нескольких милях от замка есть отличная больница, где окажут первоклассную помощь, если она потребуется. А здесь у вас условия, я бы сказал… не совсем для вас подходящие… И, насколько я понял, должность Сэнди призывает ее в Штаты. Уверен, что она будет лучше спать ночами, если вы поживете у нас.

— Я уже говорила, что именно я буду смотреть за Энн, — вмешалась Сэнди. Она была сыта по горло его тонкой дипломатией. — О том, что я оставлю Энн, не может быть и речи.

— А как же ваша работа? — В его голосе была притворная забота, глаза не отрывались от ее злого лица. — Оставаясь в Англии, рядом с Энн, вы можете потерять должность, а если увезете Энн в Америку, она подолгу будет дома совсем одна.

— Ничего, я иногда делаю работу на дому.

— Однако не всю. — Он уставился на нее — явно решил загнать ее в угол. — Оставляя Энн одну, вы будете нервничать, тогда как во Франции рядом с ней будут моя мать и слуги.

— Перестаньте мной руководить, — огрызнулась Сэнди. — В крайнем случае я могу и уволиться.

— Нет, нет, Сэнди! — вмешалась младшая сестра, и Сэнди поняла, что сыграла на руку Жаку. Самое худшее, что она могла сделать, — это предложить пожертвовать своей карьерой. Энн хорошо знала, как долго и упорно ее сестра добивалась успеха, в каком была восторге от нового назначения, и теперь доброе сердце Энн сжималось при мысли, что та все потеряет. — Ради Бога, Сэнди, не волнуйся обо мне; и потом — я все равно хотела познакомиться с семьей Эмиля.

— Энн…